Олень II Багровый Закат

      Надменная луна воцарилась на ночном небосклоне в окружении мерцающих звёзд, освещая своим мёртвым серебристым светом лимонные рощи и остывающие после дневного пекла фонтаны и бассейны Водных Садов. Летняя резиденция владык Дорна оставалась верна себе и была неизменно прекрасна. Глядя на это ночное великолепие с балюстрады одного из многочисленных залов дворца принцев, Оберин непроизвольно последовал старой привычке и стал плести в уме стихотворные строки, восхваляющие этот вид.       Красный Змей любил поэзию, что пленила его разум ещё в раннем детстве. Откровенно говоря, он даже имел в этом начинании определённый успех, обусловленный природным талантом и, конечно, практикой. Но не необходимость в изящном злословии против недругов и не жажда найти ключики к сердцам падких на красивый слог женщин взращивали его как поэта. Нет, особую роль в его пристрастии к стихосложению сыграла его маленькая принцесса… невинно убитая и растерзанная сестрёнка Элия. Именно она была его первым слушателем, критиком и музой. Он посвятил ей сотни, – и это не преувеличение, – своих детских произведений, будь то маленькие поэмы или самые простенькие стишки, ни одно из которых не было ей отвергнуто. Он знал, что Элия хранила его детские стихи в своей шкатулке и нередко читала их своим детям. Знал он и то, что порой, в моменты душевного отчаяния, она читала их и для себя…       Оберин был близок к тому, чтобы в очередной раз позволить своим горькими воспоминаниям растопить очаг злобы и ненависти, но стройный ход его воспоминаний, освященный кривой саблей полумесяца, был прерван криками. Вновь и вновь они доносились до Оберина, наполненные страданиями, изощрёнными ругательствами и злобным причитанием. В эту прекрасную ночь в соседней комнате уже значительное время длилась изощрённая пытка, придуманная Богами, – рождение ребёнка. Но на этот раз симфония звуков оборвалась иначе, нежели в предыдущие. Детский плач разнёсся по окрестности.       Что же, вот Оберину и пора вернуться...       Развернувшись, принц вернулся в хорошо натопленные на ночь покои комнаты, вновь оказавшись в очень неуютной для него компании, состоящей всего из одного человека, коим был принц Дорна и его старший брат, Доран Мартелл. Лунный свет, пробивающийся сквозь окна, освещал владыку окрестных песков, облачая того в свою холодную и зловещую вуаль. Погружённый в свои думы и восседавший в глубоком и мягком кресле, старший брат был похож не на правителя и даже не на человека, а на мраморное изваяние дальневосточного сфинкса, берегущего дороги в скалистых пустынях от заблудших душ и проходимцев. Он был недвижим и ни единым мускулом своего иссушенного болезнью тела не давал ни единого знака, ни малейшего намёка на свои мысли, переживания и планы. Даже глаза, зеркало души, излучали лишь холод и усталость… но Оберин слишком хорошо знал своего брата, чтоб обманываться его хладнокровием и показным безразличием.       Братьям не дали долго побыть наедине. Дверь отворилась, а следом, впуская за собой запах пота, крови и лекарственных трав, в комнату, аккуратно держа в руках плотно укутанное сокровище, вошёл мейстер Калеотт, целитель, учитель и просто друг Дома Мартеллов. – Мой принц, – тучный и лысый мужчина в годах приблизился к Дорану, невольно выдавая свою усталость на гладко выбритом лице, – мальчик.       Доран холодно воззрился на мейстера, молча протянув свои руки, в которые бережно вложили "свёрток". Оберин приблизился, но рассмотреть что-либо было тяжело, настолько тщательно ребёнок был укутан в ткань. В глаза бросились разве что чёрные волосы. – Крупный и сильный мальчик, господин, – тихо и тщательно подбирая слова стал говорить мейстер, – здоровый, голосистый.       Последнее тут же подтвердил малыш, став громко плакать. Оберин тем временем с осторожностью и опаской наблюдал за братом, как, впрочем, и мейстер. Оберин хорошо знал своего брата… очень хорошо. Многие в Дорне говорят, что Боги были милостивы, сделав так, чтобы Оберин оказался младшим сыном, которому не суждено править. Доля правды в их словах есть, но Доран в минуты душевной слабости может быть гораздо страшнее, чем кто-либо в этом мире… хоть судьба и несколько смягчила его нрав. В любом случае, Оберин был готов вырвать ребёнка из рук Дорана и защитить его в любой момент. – Как моя дочь?       Оберин выдохнул. Боги и вправду милостивы. Сегодня, по крайней мере. – Принцесса отдыхает, – мейстер ответил с коротким поклоном, также почувствовав, что злые намерения всё-таки покинули сердце принца, – роды были тяжёлые. – Какое имя она ему дала? – Клеоден... – начал было отвечать мейстер, но был прерван. – Где мой сын?!       За стенной раздался поистине страшный женский крик, полный обжигающего холодом страха и испепеляющей злобы. – Немедленно верните мне его! Быстро! – Не стоит моей дочери переживать больше положенного. Отнесите ребёнка матери, мейстер. – Как прикажете, господин, – Калеотт, забрав ребенка, вернулся к Арианне так же бесшумно, как и возник, вновь оставив братьев в гнетущей тишине.       Боги милостивы. А ещё они безжалостны в своём остроумии. План Оберина обзавестись бастардом Баратеоном хоть и был воплощён в полной мере, но судьба над ним знатно посмеялась. Бастард – всегда полезный инструмент, особенно, когда это ребёнок особо знатного человека, способный расстроить какие угодно планы или союзы. Вот только Мартеллы забыли, что этот инструмент, это оружие вполне может быть обоюдоострым.       В те дни, что длился обратный путь до Солнечного копья, он долго пытался выяснить, кто именно из его дочерей носит у себя под сердцем будущего ребёнка. В конце концов, он склонился в пользу Тиенны – в те дни она была наиболее нелюдимой, молчаливой и не отходила от Арианны ни на шаг... как же он был слеп в те тщеславные моменты! О беременности Арианны он узнал уже по прибытии в Дорн, а после тяжёлого разговора с Тиенной он узнал и подробности. Кто бы мог подумать, что они с братом собственными руками посеяли в своей семье эти зерна сомнений, недоверия и обиды. Кто бы мог подумать, что они совершенно не замечают, как выросли их собственные дети.       Доран был в ярости, впервые сойдясь со своей наследницей в прямом противостоянии. Изолировав дочь в Водных Садах, он неустанно пытался заставить её прервать беременность, пока ещё был подходящий для этого срок, но Арианна отказалась в наиболее грубой и категорической форме. После этого принцесса, полностью положившись на Тиенну, не принимала из чужих рук ни еды, ни питья, опасаясь что ей подмешают лунный чай или любую другую отраву. Подобное недоверие сильно ударило по отцовским чувствам Дорана, которому, впервые за очень долгое время, пришлось присмотреться к собственной дочери и наследнице, к её словам и чувствам. Вероятно, то, что в них увидел принц дорнийский, ему не особо понравилось. Доран вновь, как делал много раз до этого, ушёл в изоляцию, оставив все насущные дела на Оберина, и только сейчас, спустя много месяцев, у них появилась возможность вновь поговорить. Хотя, учитывая обстоятельства, это уже не столь возможность, сколь обязанность. – Поздравляю с внуком, брат, – Оберин, сложив руки на груди, прислонился к обрамлявшей зал колонне, смотря на брата без толики насмешки или злорадства на устах или в глазах. – Видимо, ты до сих пор не осознаёшь всю пагубность рождения этого дитя, – голос Дорана был сух и тих, но всё равно в нём чувствовалось едкое раздражение владыки Дорна. – Уже ничего не сделать, – просто ответил Оберин, – дитя в мать обратно не затолкаешь. – Можно было сделать! – Резко и ядовито ответил Доран. – Всё это произошло по твоей вине! Твоему допущению! Ты пожелал явиться на свадьбу Баратеона, дабы разбередить старые раны, «провести расследование»... как будто и так нам неизвестна истина. Ты мог бы отправиться туда с Эларией и своими дочерями, но ты взял с собой Арианну. Мою дочь! И вот они последствия! Баратеон обрюхатил её и... наши планы разрушены. – Если было, что разрушать, Доран, – Оберин отвечал сдержанно и с повинным тоном, прекрасно осознавая правоту старшего брата, но и ему есть, что сказать в ответ, – я полностью осознаю свою вину, брат мой, и не пытаюсь вымолить у тебя прощения, но если бы Арианна знала правду, этой ситуации не возникло бы. Мы сами, своими собственными руками насадили в ней недоверие к нам. Бедное дитя теперь боится нас и думает, что она только инструмент и товар в наших играх. Это и подтолкнуло её на столь отчаянные шаги. – И куда они её, а заодно и всех нас приведут, Оберин? – Покачав головой, Доран неожиданно сдался под напором младшего брата. – Как минимум, она станет счастливой матерью, – на этих словах Оберин, приблизившись к креслу брата, опустился перед ним на колено и заглянул тому в глаза, – наши планы пришлось бы менять в любом случае, Доран. Признайся, наконец. «Король-Попрошайка» – жалкое и озлобленное существо, неспособное дать нам желанную месть. Он скорее погибнет сам и погубит нас. И Арианну в первую очередь. Старик Дарри давно мёртв, и с тех пор сторонников у Визериса не прибавилось. Но теперь появилась ниточка, что связывает нас с младшим Баратеоном. Ниточка, что со временем может перерасти в нечто большее… в полноценные канаты, а может и цепи. – Наши друзья с востока уже интересовались у меня, не вздумал ли я разорвать помолвку Арианны с Визерисом, убеждая, что вскоре у него появится огромное дотракийское войско... – неопределенно и равнодушно ответил Доран. – Ну, откажемся и что? – Удивлённо заявил Оберин. – То, что о факте тайной помолвки узнает король, – сухо ответил Доран, бросив усталый, с нотками вновь накаляющегося раздражения взгляд на брата, – и этот ребёнок станет цепями не Баратеона, а нашими. Что касается самого Ренли… Оберин, ты ужасно меня разочаровал. Сплёл эту несуразную паутину собственных мыслей, планов и желания мести, да ещё и сам в ней запутался. До отплытия ты говорил одно, после иное... Доран остановился и сделал глубокий вдох. Многое можно сказать, ещё больше высказать, но всё это уже лишено всякого смысла. – Не нужно было тебя слушать. Стоило просто выдать Арианну за него замуж и всё! И тогда мы, а не какие-то железнорождённые возили бы пряности и золото по всему Узкому морю. Знаешь, порой я начинаю забывать, что слишком добр к вам. Довольно… иди, оставь меня. У Принца Дорна ещё есть дела. – В столь поздний час, брат? – С трудом выдавил из себя Красный Змей, попытавшись было ввернуть шутку про плотские утехи, но не смог. – Да. Мне предстоит обрадовать отца с ещё одним сыном, – спокойно, как ни в чём ни бывало ответил Доран, – хотелось бы успеть раньше, чем это сделают шпионы Паука.

***

      За столь длинный срок Аша уже успела позабыть, что такое спать в одиночестве. Ренли всегда… равнодушно относился к традиции раздельных спален для супругов, а потому и до, и после свадьбы молодожёны продолжали делить одно ложе. Подобное положение вещей не изменила и беременность Аши, не всегда протекавшая так, как того ожидала будущая мать. Конечно, большая часть времени была… нормальной. Но разве запоминаются и оставляют след рутинные и нормальные вещи? Особенно, когда есть такой сильный и длительный контраст. На протяжении девяти месяцев девушке пришлось испытать очень богатый и насыщенный спектр эмоций, которые то переливались и сияли счастьем будущего материнства, то топили в трясине небывалого страха, тревоги, сомнений, тоски и даже отчаяния. Её настроение и мысли менялись, скручивались и раскручивались, подобно восточным гимнастам, порождая то моменты необычайной нежности, то бурные истерики и депрессию. И всё это кипело не просто в благородной леди или какой-то «тепличной» фрейлине, а в Аше. В женщине с весьма грозным, – пусть и старательно укрощаемым и несколько смягчившемся, – характером и «специфическим» опытом. Не раз, не два и не три она обрушивались на своего мужа бесчисленными слезами и пустой злостью. Ренли же продолжал оставаться рядом, стоически перенося все её капризы и эмоциональные бури, как будто имел за спиной не только врождённое Баратеоново упрямство, но ещё и опыт человека, пережившего подобное не единожды.       Вместе с этим заботы и внимания от муженька порой было настолько много, что она буквально душила беременную Ашу, постоянно провоцируя… побеги. Как минимум – побег в отдельные покои. Как максимум – побег на собственном корабле прямиком в море, сопровождавшийся особенно суровой тиранией по отношению к собственной команде и близкому окружению. И всё ради того, чтобы к вечеру вернуться в Королевскую Гавань в слезах, моля Ренли о прощении... так повторялось не единожды, пока срок позволял подобные выкрутасы. Да и такие морские приключения были предвидены и заранее… оговорены с командой Аши и всяким, кого лихая капитанша могла втянуть в подобное мероприятие. А так… и Аша цела и под надзором, и верные своему капитану мóлодцы не узнают на своей шкуре, почему Ренли Баратеон у некоторых так сильно ассоциируется с виселицами.       Так и текли месяцы, бывшие одновременно чем-то «житейски-нормальным», радостным и пыткой в одном флаконе, пока в ночь на половину старой луны одиннадцатого месяца двести девяносто седьмого года Аша быстро и спокойно не разродилась крепким и здоровым мальчиком, дав тому давно выбранное имя – Дюрран. Ренли, уважив традицию Первых и Железных людей, позволил Аше самостоятельно выбрать и дать имя ребенку. Сама же молодая мать и дня не сомневалась, и почти не раздумывала о том, как же назвать своего первенца. Дюрран – древнее имя, сильное и уважаемое не только на континенте, но и на Железных островах. Вместе с тем, имя столь же «громкое», сколь… безопасное. Дав сыну одно из родовых имён Грейджоев или Баратеонов, она могла бы подтолкнуть к отторжению той или иной части семейного наследия… или вовсе потери всего. По крайней мере, тут Аша уступила тревоге и успешно себя в этом убедила. Смолчим уже про тот факт, что родня с обеих сторон не сможет быть недовольна таким выбором.       Рождение наследника у Ренли Баратеона взбудоражило всю столицу, от королевских палат твердыни Мейгора до самого Блошиного Конца. Король лично навестил Ашу и ребёнка на следующее же утро, впоследствии закатив настолько масштабный пир, словно сын родился у самого Роберта, а не у его младшего брата. В то же время сам Ренли, принимая поздравления от благородного сословия, организовывал празднества в столице для простого люда, широко демонстрируя свою уже ставшую весьма известной щедрость. И в этот раз он занимался подобным под полное одобрение и настояние самой Аши, желавшей, чтобы их счастье разделило как можно больше людей в столице. – А вот и мама! – Воскликнула Беатрис, старшая дочь леди Сирены, вошедшая в свиту леди Баратеон.       Аша появилась как раз в тот момент, когда девушка меняла пелёнки малыша после того, как его унесли от кормилицы, одной из доверенных знатных горожанок, специально приближенной для столь важного дела. – Доброе утро, Беатрис! – Приблизившись и ничуть не пытаясь скрыть свою счастливую улыбку, Аша приняла из рук девушки сына и крепко прижала его к себе, поцеловав лобик и проведя рукой по чёрным волосикам. – Как мой мальчик?       Дюрран, спокойно восприняв объятия и сосредоточив взгляд своих кристально чистых голубеньких глаз на лице матери, забавно поддергивая ручками и ножками бодро загугукал, словно демонстрируя, что и сам вполне в состоянии за себя ответить. – Всё хорошо, миледи. У Дюррана, как и всегда, прекрасный сон и хороший аппетит. Леди Бонна говорит, что её может надолго не хватить...       Наблюдая за так мило и увлечённо щебечущей фрейлиной, неожиданно нашедшей себя в возне с маленькими детьми, мысли Аши спонтанно вернулись к ситуации вокруг семьи леди Сирены. Именно, что «леди»… уже официально. Благодаря Ренли, разумеется. Неизвестно, чего именно добивался лорд Риккер, умышленно затягивая удовлетворение просьбы её мужа решить этот мелочный вопрос о фамилии и, соответственно, статусе Сирены и её детей. Местечковая гордость, более глубокий умысел или невозможность договориться с благородными семьями своего города… могло быть что угодно, но это уже неважно. Ренли решил проблему сам, обратившись напрямую к Роберту, который был совсем не против помочь, да ещё и находился под откровенным впечатлением от кулинарных дарований старательной кухарки младшего брата. Вопрос был решён в тот же день и теперь, в полном соответствии с королевским указом, несправедливость устранена, и леди Сирена, как и её дети, официально носят фамилию Дарк. Собственно, именно благодаря этому Сирена и её дочери на равных правах с остальными вошли в её свиту.       Сама Аша с большим вниманием и всей должной серьёзностью отнеслась к формированию собственного окружения, в полной мере прислушиваясь в этом вопросе к мнению своего мужа. За прошедшее время они с Ренли приложили немало усилий и внимания к сближению благородных семей Железных островов и Штормовых земель, не только с целью упрочить свою позицию, но и желая повысить заинтересованность лордов друг в друге. И отчасти у них это вышло! В том числе благодаря длительному совместному путешествую в Штормовой Предел, ведь именно тогда наметились первые взаимные контакты аристократии.       Лорд Гудбразер был особенно активен – недолго думая, он посватал своих младших дочерей, Гвин и Гизеллу, находящихся сейчас в свите Аши, сыновьям Джулиана Сванна и Эймона Эстермонта, Доннелу и Алину, соответственно. Стороны женихов после непродолжительных переговоров удовлетворились условиями помолвок и в настоящий момент уже во всю готовятся к свадьбам. Таким вот манёвром Гудбразерам удалось породниться не только со Сваннами, одним из могущественных Домов Штормовых земель, но и с самими Баратеонами, поскольку Алин Эстермонт – кузен всей троицы: Роберта, Станниса и Ренли.       Особая и неожиданная интрига закрутилась вокруг двух дам из Штормовых земель, а именно леди Ширы Эррол и Бриенны Тарт. Что к леди Эррол, правительнице Скирда, что к леди Бриенне, наследнице и будущей правительнице Тарта, выстроились весьма мотивированные очереди из желающих стать их соправителями-консортами. Впрочем… наверное, это не так уж и неожиданно. Леди Эррол, совершив в своё время значительные вложения в предприятия Ренли, сейчас получает приличные дивиденды, а сейчас ещё и вошла в свиту Аши, явно демонстрируя определенное влияние и близость к чете Баратеонов. Бриенна Тарт же имеет как хорошие отношения с Ренли, так и высокий статус при дворе короля Роберта, который откровенно ей симпатизирует, а на фоне всего этого красиво стоит всё прирастающий богатствами Дом Тарт, также вложившийся и поддержавший начинания своего сюзерена.       Но обе дамы требуют к себе особенного, очень индивидуального подхода. Леди Эррол откровенно наслаждается своим текущим положением и вниманием окружающих, стремясь, с одной стороны, заиметь мужа и, соответственно, наследников, а с другой – сохранить свою независимость как полноправной правительницы Скирда. Для этого прекрасно могут подойти младшие сыновья далёких лордов, не имеющие родственников и значимой поддержки в Штормовых землях и округе. Ещё лучше, если такой суженый будет появляться при своей супруге несколько раз в году, проводя большую часть времени в бесконечных плаваниях и походах. Стоит признать… очень здравый и разумный подход. Тут идеально подходят младшие сыновья Гудбразера и Ботли, которые сошлись в напряжённой борьбе за сердце столь свободолюбивой леди, которая не сразу, постепенно, но дала понять, что один из сыновей младших Ботли – наилучший для неё вариант. Естественно, тут не обошлось без подсказки со стороны Аши. Всё-таки Лорду Гудбразеру и так удалось породниться с двумя могущественными и влиятельными вассалами её мужа, а в интересах Её семьи – сохранить определённый баланс. Нельзя позволять одним излишне усиливаться за счёт других. Тем более, что лояльный Ботли поблизости будет гораздо предпочтительнее, чем один из своенравных и амбициозных сыновей Гудбразера.       Да, Аша откровенно надеется, что леди Эррол остановит свой выбор на Тристифере, как наиболее лояльном Аше претенденте, но… всё в руках миледи. Опасалась ли Аша излишней симпатии молодого Ботли к ней самой? Нисколько. Она прекрасно знает, как им управлять.       Бриенна… случай иной. Относительно леди Тарт, Аша могла опираться только на рассказы о ней свитских и Ренли. Согласно им, проведшая уже более чем два года жизни в столице Бриенна являет собой жёсткую, уверенную в себе и сильную во всех смыслах женщину, которая прекрасно знает себе цену. От былых наивности и доверчивости, о которых Аше много довелось услышать, не осталось ни следа, но сохранилась и окрепла, – к огромной радости Аши, – безусловная преданность Баратеонам из Штормового Предела. Последнее следует подчеркнуть отдельно – Баратеонам Штормового Предела и только. Ренли и Аша могут разглядеть в непроницаемой маске леди-рыцаря презрение к королю, погрязшему в своих пороках.       К леди Тарт в очередь в суженые пытаются прорваться не только лорды и сыновья с Железных островов, но и с континента. Но Бриенна – воистину непреступная крепость. Хотя… ходят кое-какие очень тихие слухи, настолько аккуратные, что их можно принять за очень секретные сведения. Говорят, что уж слишком часто леди Бриенна практикуется в искусстве владения клинком с первым после сира Барристана мечом королевской гвардии – сиром Джейми Ланнистером. Впрочем, не только с ним...       И вновь извилистый лабиринт мыслей привёл Ашу к размышлениям о муже. Точнее, не размышлениям, а к беспокойству за него. Да, из-за беременности девушка отстранилась от многих процессов что, зрели и происходили в королевстве, сосредоточившись на себе и ребёнке. Не столь выраженно, но отстранилась она и от мужа, не особо стараясь в последние месяцы понять и поддержать Ренли. Она корит себя за это, но до недавнего времени в ней всё-таки теплилась надежда на то, что всё станет как прежде. Теперь же… она лишь отчётливо видит перемены в Ренли. Её фрейлины и свитские видят лишь беспокойство молодого отца и довольно… эмоционального лорда за супругу и ребёнка, а кто-то и вовсе говорит, что тот просто нашёл способ направлять куда-то излишки эмоций в этот важный и сложный для семьи период. Но Аша видит больше, улавливая за чужими холодными глазами нечто, что сокрыто очень глубоко. Нечто очень тревожное.       Растворилась в дымке беспечного прошлого его беззаботность, и даже будучи рядом с ней Ренли лишь вымучивал из себя веселье и радость, скрывая от всех свою мрачную озабоченность. Его искренняя, светлая и такая пленяющая улыбка стала настоящей роскошью, вызывающей теперь не столь радость, сколь печальный укол ностальгии. И одним из самых волнительных для Аши изменений в собственном муже стали его регулярные тренировки. Ренли, уважавший, но всё же несколько пренебрегавший воинским искусством и предпочитавший шелест бумаг звону клинков, стал упражняться практически ежедневно. Каждый рассвет Ренли вместе с Бриенной или мессирами Роджерсом и Сванном, спускались к основанию холма Эйгона с морской стороны, где они практиковались во владении мечом, топором, булавой и прочим вооружением. И было видно, что её муж не жалел себя, стремясь к намеченному для себя идеалу да постоянно приговаривая, что ему нужно быть в форме…       Окружающие Ашу дамы только дивились тому, сколько внимания она обращает на подобное поведение Ренли. В конце концов, это нормально, особенно для человека благородного. Особенно для того, кто был, по словам людей его знавших, так увлечён образом рыцарства. Аша даже согласна с этим, но… как можно игнорировать очевидное? Её муж любит жизнь и все радости, которыми она изобилует, и с должным старанием и достаточным временем, он мог бы даже догнать в талии своего венценосного брата Роберта. Её муж, погружаясь в дела и воплощение своих далеко идущих планов, отсекает лишнее, но всё же оставляет столько, сколько ему нужно, чтобы не терять вкус к жизни. С чего вдруг ему с головой уходить в тренировки, не сбавляя при этом количества или темпа всех других дел, и изнурять себя? Явно не для того, чтобы отпугнуть потенциальное «королевское пузо». Явно не для того, чтобы блеснуть на турнире, который будет организовал в честь именин принца. Явно не просто так, как и всё, что он делает в последнее время. Вывод может быть только один – Ренли Баратеон готовится к войне. Готовится сражаться и убивать.       Эта мысль, окончательно оформившись, стала ушатом ледяной воды для Аши, а осторожные наблюдения и разговоры с окружением Ренли (в частности, Бриенной) только укрепили её уверенность. На удивление, это даже немного её успокоило. Приняв тревогу как что-то должное и не заслуживающее лишнего внимания, Аша неустанно напоминала себе о том, кто она, что она прошла и чья кровь течёт в её венах. Но ещё больше она напоминала себе о том, кем она стала. Она не позволит себе вдруг начать вести себя как взбалмошная «зелёная» обуза, когда её семья нуждается в ней.       Конечно, остаются вопросы. Много. Но их время придёт позже, а пока что… пока что Аша сама практически выгнала Ренли из столицы. Ну, почти. Он и так долго откладывал деловую поездку в Браавос из-за беременности супруги, но после рождения сына его вторая половина очень настояла, чтобы Ренли совершил это путешествие самостоятельно и, наконец, развеялся после столь длительного сидения на одном месте. Ну и дал бы возможность уже самой Аше вздохнуть свободно от веса его неустанной заботы. – Миледи…       Из-за двери появилась аккуратная фигурка Гвин Гудбразер, что по-настоящему расцвела под ярким и тёплым солнцем Королевской Гавани в красивую и статную девушку. Аша кивнула своей наперснице, продолжая держать на руках сына, что увлечённо исследовал декоративный шнурок её платья под мягкую улыбку и сюсюканье Беатрисы. – Госпожа, лорды Аррен и Баратеон просят принять их. Они прибыли проведать Вас и малыша Дюррана…       Ренли предупреждал её об этом перед своим отъездом и просил не препятствовать этой встрече, что только прибавило вопросов у молодой мамы. – Разумеется! Проси, не стоит заставлять таких людей долго ждать.       Быстро ответив, Аша отослала свою фрейлину к незваным, но предвиденным гостям, и спустя несколько минут через порог детской спальни переступили Джон Аррен и Станнис Баратеон. По мнению Аши, десница сильно сдал за последний год – всё же сказывается уже крайне почтенный возраст и тяжесть королевской должности, да и семейные заботы также не оставляют его. Те скандалы и истерики, что всё чаще и чаще стала закатывать леди Аррен, казалось, бывают слышны всему Красному Замку, разносясь по округе с высокой башни десницы. Однако взгляд старого сокола был всё так же ясен и проницателен, а разум светел. Одет он был как и всегда – широкий и длинный настолько, что скрывал ноги, упелянд глубокого синего цвета, поверх которого на груди сияла золотая цепь десницы.       Появившись в покоях, Аррен изобразил высочайшую степень радушия и расположения перед бывшей Грейджой. А вот её деверь, напротив, остался самим собой, ничуть не изменив выражение на холодной восковой маске, которую он звал своим лицом. Они казались полными противоположностями друг друга, так же как искренность противоположна притворству. После года жизни в Королевской Гавани Аша уже успела разобраться и понять, кто есть кто в столице, и Станнис Баратеон стал одним из тех немногих, кого она искренне зауважала. Зауважала и поняла, откуда проистекает у Ренли такой пиетет перед старшим братом. Станнис не говорил – он делал. Касалось этого и того, как он выражал свою признательность или благодарность. Строгий и не терпящий послаблений не только к окружающим, но и к себе… особенно к себе. Очень жёсткий и очень тяжёлый человек... как раз по душе для железнорождённой. Не сразу и, наверное, к обоюдному удивлению, у неё со Станнисом установились вполне нормальные отношения… можно даже сказать «родственные». Особенно из-за того, что она преодолела свой страх перед серой хворью и всеми слухами, что бродят вокруг неё, и малышка Ширен стала всё чаще гостить молодой семьи на радость и Ренли, и самой Аши, которая быстро сочла девочку крайне милой и умной. Нередко, хоть и под крайнее неодобрение королевы, Мирцелла и Томмен играли и гуляли по замку вместе с Ширен, подарив девочке первых настоящих приятелей по играм. А любые намёки или шутки относительно внешности девочки резко пресекались со стороны Ренли. Избежать резковатого «отрезвляющего» замечания не сумел и сам принц. Ох и шума было после этого... – Лорд Аррен, дорогой деверь, – Аша, продолжив держать ребенка на руках, изобразила поклон и с вопросительным удивлением воззрилась на гостей, – что привело Вас в наши покои в это чудное утро? Надеюсь, не дурные вести?       Аша вмиг забеспокоилась, осознав, для чего они могли прийти, но Аррен поспешил её в этом разуверить. – Миледи, нет причин для беспокойства! – Очень мягко и спокойно заговорил десница. – А привело нас к Вам лишь праздное любопытство, не более того. Как поживает маленький Дюрран? Хах… он окреп с тех пор, как я его видел в последний раз!       Гости приблизились и с неподдельным интересом рассматривали ребёнка, на что тот отреагировал, вылупив свои голубенькие глазки, тут же привлечённые блеском цепи десницы. – Голубые глаза, чёрные волосики... копия отца,– задумчиво протянул Аррен, странно взглянув на Станниса. – Баратеоновская порода, мессиры.       Аша вздохнула с притворной грустью в голосе, хотя в глубине души была рада такой фамильной черте. В конце концов, она до сих пор не считала себя красавицей, несмотря на все заверения любимого мужа. Особенно после того, как ей довелось насмотреться на цветущий девичий «сад» столицы. – Ничего от меня не взял. Хотя опытные матроны говаривают, что с годами, у детей может меняться цвет глаз... – Да-да, это известно, – важно покивал Джон, явно подбирая слова для следующего вопроса, – слышал, что и у... кхм... сводного брата Дюррана похожая внешность? – Вы имеете в виду бастарда моего мужа от Мартелл, Клеодена? – В лоб и с хитрецой в голосе переспросила Аша, чем несколько смутила старика, хоть тот и привык ожидать подобные выпады от бывшей Грейджой. – Принц Доран описал мальчика очень схоже, особо отметив родовые черты Баратеонов. – Как вы могли это допустить? – Резко заговорил в своём излюбленном командирском тоне Станнис, тем самым вызвав явное недовольство на лице у Джона. – Как Вы могли это позволить Ренли? В народе уже ходит молва, что ни одна свадьба Баратеонов не обходится без бастардов. – Не серчайте так на Ренли, дорогой деверь, – Аша, напротив, мило и мягко улыбнулась, не боясь столь откровенной критики, – в этой ситуации он нисколько не виновен, ибо Арианну ему привела именно я. – И для какой цели, миледи? – Мигом ожил Аррен, блеснув интересом в глазах. – А разве сейчас это имеет какое-либо значение? – Аша глупо захлопала ресницами, давая понять, что на этот вопрос отвечать она не намерена. – Полагаю, что уже нет…       Гости, вновь обменявшись странными взглядами, скомкано распрощались и, к огромному облегчению Аши, просто покинули её, оставив за собой лишь множество повисших в воздухе вопросов.       Вопросов, на которые Ренли ещё предстоит ответить по возвращению.

***

      Голоса тихим шёпотом обволакивали густую тьму, безраздельно властвовавшую в этих подземельях, а живое и радостное пламя факела обнажило вечно голодные пасти давно почивших драконов, вдоль рядов которых шествовало две человеческие фигуры, которые, к злости этих древних и гордых существ, не обращали на них и малейшего внимания. – Кхал Дрого согласился на условия помолвки, свадьба состоится через месяц, – велеречиво, с явным акцентом вольных городов говорил высокий, широкоплечий и тучный мужчина с раздвоенной жёлтой бородой, что поблескивала в причудливых отсветах факела, – но это всё, что у меня есть из хороших новостей. Чёрное Сердце мёртв. Мечи выбрали на его место Бездомного Гарри, что не может не вызывать беспокойства… особенно у нашего Грифа. – Смерть Тойна… безусловно большая трагедия. Он был хорошим и верным другом и соратником.       Ответ держал тот, что нёс факел – крепкий мужчина в коротком плаще с откинутым капюшоном. Обутые в тяжёлые сапоги, ноги его ступали удивительно бесшумно. Он был в кольчуге, накинутой поверх вываренной кожаной рубахи, на его поясе покоились меч с кинжалом, а на голове красовался остроконечный стальной шлем. Лицо человека, выдающего себя за стражника, было покрыто густой чёрной щетиной и шрамом на пол лица. – А Стрикленд, – продолжал стражник, – не в полной мере лоялен, что может привести к известным проблемам. Тц… в такие моменты как никогда жалеешь об упущенных возможностях. Если бы Гриф был более терпелив, то у него были все шансы стать новым Генерал-капитаном. – Уверен, Джон уже сам не единожды пожалел о своей горячности, но, с другой стороны, Бездомный больше всего на свете любит золото, а с этим можно работать, – собеседник стражника поправил свою бороду, и в огне факела сверкнули многочисленные кольца на толстых пальцах, – Золотые Мечи исполнят свои обязательства. Или… им придётся избирать нового Генерал-капитана. Однако меня беспокоят отнюдь не они, а твой новый друг... – Который так великолепно справляется со своей ролью, – стражник ответил быстро и невозмутимо, перехватывая инициативу, – он оттянул на себя всё внимание почтенной публики, позволяя нам действовать более свободно. – Не только нам! – Резче, чем хотел, возразил ему вилобородый. – Станнис со старым соколом уже вышли на след. Месяц-другой и у них будет достаточно доказательств, а стоит им договориться с младшим Баратеоном – всё. У львов не будет и шанса. А Станнис на троне – угроза совсем иного масштаба… – Если они успеют договориться, – спокойно парировал человек со шрамом, – ты всё время забываешь, что не только мы играем в эту игру. Ренли умён и проницателен, а его возможности растут так же стремительно, как и доходы. Его дар и умение притягивать и преумножать золото уже превзошли то, на что способен Старый Лев, вне всяких сомнений. А что будет дальше? – Вот именно. Что будет дальше? – С толикой раздражения переспросил собеседника человек с акцентом. – На нашем пути возник Баратеон, что чуть больше чем, за пару лет сколотил огромное состояние и формирует войско, способное потягаться с Золотыми Мечами на поле боя. Покойный Тойн не раз высказывал свои опасения и беспокойство о подобных начинаниях, но ты как будто не желаешь слышать. Ты словно одурманен этим человеком. – Так и есть. Я ещё никогда не встречал столь осознанного и разумного лорда. Он мыслит очень широко и цельно одновременно. Убежден, друг мой, он станет нам хорошим союзником. – Союзником? – Гость, на этот раз с трудом сдержал свои эмоции. – Союзником кого? Он сожрёт мальчишку и не заметит этого. – Этого, разумеется, сожрёт. Но истинного короля, уверен, только поддержит. Стражник замер и слегка повернулся к своему собеседнику. – Понимаю, пока жив Роберт, надеяться на подобное бессмысленно, но время... время на нашей стороне, и он сам придёт к нам в назначенный срок. А до тех пор он сполна и сам напьётся крови и утолит жажду чужой стали. Всё нам на благо.       Собеседники замолкли и задумчиво продолжили свой путь. Только тихие шаги и треск факела нарушали опустившуюся тишину. Наконец, гость с востока заговорил вновь. – Доверюсь тебе, друг. Тебе виднее с твоего места, однако есть ещё одна проблема, возникшая также по вине младшего Баратеона, – Мартеллы. Рождение у Арианны бастарда от Баратеона грозит разрывом помолвки. Визерис никогда не согласится на сей союз, который так… запятнали его злейшие враги. Баратеоновский пасынок-бастард – поистине чудовищное унижение. – Вина ли в этом моего нового друга или же Мартеллы просто устали ждать – уже не имеет никакого значения. Принц Доран – умный и амбициозный правитель. Он должен пойти нам на встречу, ведь без нас сокровенные мечты их семьи так и останутся зыбкими миражами. А Визерису… ради усиления своей власти, придётся ему научиться вести себя подобно королю, а не только им называться. Иначе делать это будет кто-то другой. – Постараюсь донести ему это в максимально понятной для него форме. Но знай, я не разделяю радости и надежд на его счёт. Он просто копия своего отца, если не хуже. – Большего нам от него и не нужно.       Продолжая разговор, собеседники замерли у окованной железом двери, что со скрипом отворилась, открывая за собой длинный и тёмный коридор. – Вот мы и пришли, – сказал стражник, – хорошего обратного пути, друг мой. Будь осторожен и не мешкай. Сегодня шпионов в столице гораздо больше, чем годом ранее… – Я поспешу, но меня подгоняют вовсе не шпионы. Сам знаешь, – вилобородый улыбнулся мужчине со шрамом, перенимая у того факел, – дотракийцы не любят ждать.

***

      Яркое полуденное солнце жарило узкие и извилистые улочки Королевской Гавани, что были переполнены толпой, которая спешила по своим делам и подобно реке перетекала из квартала в квартал. Благо, над сими улочками добрые хозяева расстелили полотна бесцветной дешёвой ткани, чтобы даровать хоть какое-то подобие облегчения прохожим. В общем, город кипел жизнью и энергией. Как и всегда.       Жан, держась на приличном расстоянии, следовал за своей целью. И это не было такой уж и тяжёлой затеей, ибо его цель была довольно броской. Этот человек явно не экономил на своей одежде, стремясь всячески подчеркнуть свой статус. Дорогой обшитый серебряными нитями плащ, мягкий бархатный берет и дублет, а на поясе, украшенном жемчугом, новенькие полуторный меч и кинжал, в чьих гардах ярко сверкал гранат. Но самой яркой вещью в гардеробе его цели была рука. Железная, отполированная и ярко блестящая от каждого пойманного лучика солнца рука, что была приторочена к правому локтю.       Бывший вор никогда не сомневался, что служба его господину приносит большую прибыль. Он буквально испытал это на себе. Господин щедр и добр, но его доброта не проистекает от малодушия или неуверенности, когда слабый, скрывая свои истинные мотивы, в страхе притворяется добрячком. Нет, его господин добр, несмотря на свои возможности, силу и власть. Воистину подобный Отцу и столь же мудрый, прекрасно понимающий слабости и пороки окружающих. Порой даже слишком хорошо. Однако не все те, кто был им приближен, понимали эту проницательность, злоупотребляя его доверием и добротой в полной уверенности, что их грешки не станут известны. Что, к большому удивлению Жана, было воспринято лордом как вполне нормальное явление. Но ответственность и прагматизм диктовали необходимость узнать глубину чужих пороков. Чем, собственно, Жан и занимается, следуя по стопам сира Джоселина, что в отсутствии господина в столице очень уж зачастил в бордель небезызвестного в столице Мизинца.       Неспешный путь за не менее неспешной целью погрузил разум Жана, по прозвищу Чёрное Стекло, в далёкие и не очень воспоминания. Юность сгорела в пламени войны, разгоревшейся на просторах Семи Королевств, известной теперь как Восстание Роберта Баратеона. Жан был выходцем из семьи ремесленников-стеклодувов, бежавшей с берегов Трезубца в столицу в поисках мира и безопасности. Увы, путь был долгим, опасным и крайне тяжёлым – мать Жана и его младшие сёстры так и не увидели стен Королевской Гавани. Но отец и сын выжили. Они поддерживали друг друга, утешали, злили, смешили – что угодно, лишь бы дойти до цели. И им это удалось. Они добрались до своей цели, твёрдо намереваясь построить себе достойную жизнь. А следом в столицу пришёл Тайвин Ланнистер, разграбив и спалив её.       Не имея ни крова, ни хлеба, обитая в руинах бедняцких кварталов, Жан с отцом могли выжить, занимаясь только одним ремеслом – воровством. Отец был благочестивым и набожным человеком, он так и не смог смириться с подобным, и до самой своей смерти никогда не крал больше, чем ему было нужно для поддержания жизни. Но Жан… Жан стал очень хорошим вором. Одним из лучших. Настолько, что ему позволили вступить в местную воровскую гильдию, за место в которой он заплатил изысканным восточным сервизом из обсидиана. За это он и получил своё броское прозвище – Чёрное Стекло.       В тот краткий миг триумфа их пути с отцом окончательно разошлись. Он пропал. Просто растворился в бедняцкой массе паломников, юродивых и блаженных. С тех пор он его и не видел.       А тем временем дела у Жана шли хорошо. Вступление в воровскую гильдию открывало новые возможности – тут тебе и заказы, и фиксированная плата, и точки сбыта награбленного, и многое другое. Всё было хорошо и стабильно, а господин Чёрное Стекло повышал свой авторитет с каждой вылазкой. Одно дело за другим. Золото, серебро, самоцветы… чего только не было. А потом бордели, кабаки и снова бордели. Замкнутый круг, в котором он пребывал с удовольствием, но со временем ему всего становилось мало – он был ведом амбициями. Постепенно и на первых порах даже как-то спонтанно вокруг Жана стала формироваться группа «единомышленников». Сначала всего из нескольких человек, потом всё больше и больше. А коллективные гастроли, как известно, приносят золота гораздо больше, чем индивидуальное творчество, и возросший доход шёл рука об руку с крепнущим авторитетом и уважением. Что дальше? То самое. Так манящая и не просто заслуженная, а выстраданная возможность претендовать на местечко повыше в иерархии гильдии.       Однако не всем это было по душе. Возгордившись, Жан проморгал крысу в своих рядах и в один прекрасный день всё изменилось. Внутри его группы начались конфликты, которые он никак не мог потушить. Некогда разношёрстный, но всё же сплочённый коллектив стал дробиться и распадаться, словно под давлением чужой злой воли... и Жан даже подозревал о том, чья это воля. Ещё и отважная стража, вмиг став неподкупной, с невероятной точностью, стала загребать одного вора за другим. Их кто-то сдавал, целенаправленно и безжалостно, словно истребляя вредителей. В конце концов, схватили и Жана, что упустил момент и вовремя не сбежал из города. Глупо получилось… и всё из-за женщины . Как и полагается – шлюхи.       Его запихали в камеру с мелким ворьём. Обещали, что если он сдаст свои закрома и тайные лежки с добром, то пощадят и отпустят. Разумеется, не отпустили. Законопатили и забыли в подземельях Красного Замка в окружении таких же несчастных душ на восемь лет. Долгих восемь лет длилась эта пытка. Клубящаяся тьма, словно тебя ослепили, разбиваемая редкими фонарями и факелами стражников, приносящих очередные помои на обед. Въедливая вонь рвоты, мочи и дерьма становилась частью тебя, впитываясь в лохмотья, волосы, бороду и, казалось, в саму кожу. Писк бесчисленных крыс и завывания сошедших с ума. Восемь лет, как будто в одной из семи преисподних. Без надежды, но с верой. Именно тогда, в самый тёмный час своего падения, он вспомнил мать и сестёр, вкус их земляничных пирогов и гимны Матери и Девы, что они распевали при готовке. Вспомнил отца, его наставления и предупреждения, его искреннюю убежденность и веру. Всё это проносилось перед мысленным взором Жана… а может и наяву – в той тьме уже было не разобрать. В конце концов, Жан раскаялся, с искренним сожалением и грустью вспоминая свою беспечную и полную греха жизнь, и смирился. Возможно, именно это и спасло ему жизнь.       Но в один миг тьма вдруг затрепетала, заволновалась, а тишина подземелья наполнилась множеством криков и команд, что со временем добрались и до камеры, где пребывал Чёрное Стекло. Он до сих помнит скрип отворившейся двери и то, как их, грязных и невыносимо зловонных, волокли наверх. Помнит яркое солнце, что он увидел впервые за восемь лет, и тепло его касания. А затем перед ним предстал Он. Высокий и широкоплечий человек, чьё благородное лицо обрамляли чёрные волосы, а голубые глаза, казалось, смотрели напрямик в душу, словно взвешивая её на весах. В тот миг Жану привиделось, что перед ним сам Отец, что подвергнет его существование своему беспристрастным правосудию. И Жан внимал ему, отвечая, так как и следовало бы на Божественном суде – правду и только правду.       И над ним смилостивились.       Он понял, что произошло, когда его вымыли, побрили, накормили и напоили безмолвные слуги, дав в конце туго забитый серебром кожаный кошель. Шок, неверие и переполняющая безграничная радость очищения. Он смеялся и рыдал прямо там, у барбакана Красного Замка, пока его не прогнали стражники. После он долго бродил по городу, вспоминая и заново узнавая его. Жан посетил свои старые нычки, которые не сдал дознавателям. Денег там было не много, но вполне достаточно для спокойной и хорошей жизни, а ещё там была нормальная одежда. Посетил он и другие места, выискивая бывших знакомых, друзей и выпивох, но аккуратно, не показываясь на глаза, ведь меньше всего ему хотелось быть узнанным. С этим проблем не возникло – легко прятаться в огромном и переполненном людьми городе, когда тебя никто не ищет. И особенно, когда тебя считают мёртвым. Эту привилегию Жан Чёрное Стекло не променял бы ни на какое сокровище в мире, ведь он был свободен и его свобода была абсолютна. Но из всех открывшихся ему путей, он выбрал путь служения. Служения хоть и человеку, но даровавшему милость Отца, показавшему свет и прощение. За такое Жан готов был платить...       Спустя непродолжительное время улочка вывела Жана и его цель на довольно большой и просторный оживлённый двор. Обрамлявшие его дома превращены в питейные заведения, а противоположная от Жана часть и вовсе была занята одним из самых знаменитых и дорогих борделей столицы. Дальше Жан за своей целью не последовал – у шлюх Мизинца необычайно хорошая память на лица. Здесь рисковать ни к чему. – Пироги! Покупай пироги! С угрём, требухой, с ботвой! Пряники с мёдом и специями! По заморским рецептам!       Рядом возник паренёк, крепкий и хорошо сложенный, в опрятной, чистой одежде и соломенной шляпе на голове. В руках он держал поднос с выпечкой, а рядом с ним сновала его компания – несколько таких же разносчиков курсировали по небольшой площади, зазывая на перекус зевак, выпивох и проституток на перерыве. – Добрый господин, не желаете чегось отведать? – Парнишка приблизился к Жану, поймав того заинтересованный взгляд. – Пирожок с мягким сыром отлично пойдёт под кружечку прохладного эля! – Почему бы и нет? С утра во рту ничего не бывало, – приблизившись почти вплотную, Жан передал торговцу пару грошей, пока тот делал вид, что ищет товар, и тихо спросил, – пентошиец? – Нашли и проследили, – быстро и тихо отвечал парнишка, еле шевеля губами, – тайный ход, калитка за кустарником, у основания самого холма. Дальше не пошли. – Правильно... – Вот, прошу! – Достав пирожок, мальчишка резво передал его Жану, вежливо улыбнувшись, и вновь став зазывать покупателей. – Пироги! Покупай пироги! По новому рецепту из «Русалки»!       Пирожок был ещё тёплым и Жан с удовольствием откусил более половины, довольно прищурившись. Пирожок и впрямь был хорош. А Жану пора было идти на новую точку, по пути к которой можно присмотреть новые ткани. К цвету глаз леди Сирены отлично бы подошёл синий бархат.       Как же его Господин щедр и милостив...