Призма ошибки.

— «Никто не рождается плохим — плохим его делают другие», — этими словами часто описывают людей, сошедших с пути человеческой благодетели. Людей, которые, возможно, и имеют право на прощение своих грехов, но точно не от тех, кому они принесли несчастья и страдания. Хм… Считает ли Дейв, что Лоренс достоин прощения?.. Это слишком сложный вопрос. Ему нужен попроще — более понятный, удобный, лишённый мучительных сомнений и терзаний совести. Мужчина в священных одеяниях, столь безоговорочно преданный своей вере, не может стать другом простому смертному. Не мог бы стать… если бы речь шла о ком-то другом. Но Дейва и не назвать простым смертным. Он — Дитя Света, столь великодушно отданное в служение богиням и ему самому. И это — даже несмотря на то, что Дейв никогда прямо не подтверждал своей веры в вездесущих богинь этих земель. Молчал. Сохранял обет, наверное. Дейв… который оказался предателем его интересов. Вот он — тот, кто, по всем законам, не достоин быть другом Лоренсу. Или всё было совсем наоборот? Может, предательство — лишь следствие ошибочного поступка, а не осознанный выбор? Священнослужитель не имеет права на дружбу со «святым», осквернённым грубой технологией. Он не имеет права решать за него, что следует делать, если на то есть собственная воля человека, стоящего перед ним. Человека… Но чудовищное Зло, крадущееся рядом, не есть человек — и потому должно быть уничтожено. Так он считал. Так он был уверен. Ошибочно. Попытка убийства Райи приводит лишь к новому правонарушению в длинном списке их проступков. Он спас одну «человеческую» жизнь, устранив при этом другую — менее важную для него. Но можно ли в целом взвешивать человеческую жизнь на весах?» — Именно так, пожалуй, и следовало бы объяснить всю эту ситуацию Кавински — человеку, к которому так бесцеремонно, среди ночи, ввалился комиссар. Конечно же, это произошло не сразу — поэтому многие детали из рассказа были грубо вычеркнуты. Слишком много других проблем. Слишком мало времени оставалось на самого себя. Всё происходило стремительно быстро — словно движение стрелок часов. Каждое событие приходилось ровно на «тик». Каждый час, минуту и даже секунду не оставался без внимания у бушующей судьбы. Но когда Райя оказалась частью огромной системы, а ему наконец дали время для отдыха — что-то внутри сломалось. Мыслей стало настолько много, что каждая из них казалась всего лишь каплей в бескрайнем океане, теряющейся среди других. Волны накатывали одна за другой, не давая сосредоточиться и вздохнуть спокойно. Это выбивало из колеи, не позволяя заняться своим любимым поселением. Любимым делом. Тем единственным, что раньше удерживало его в равновесии и не давало окончательно потеряться в себе. Сейчас особенно остро ощущалось и одиночество. Одиночество, что прожигало насквозь затылок, будто кто-то смотрел на него из тёмного угла, не отводя взгляда. Он соврёт, если скажет, что больше не боится его. Господи, почему же никто не оставался рядом? Почему все в один момент ушли, оставляя после себя лишь тишину? Только приезд Кавински помог ему не отчаяться окончательно — до тех самых слов: «Я подумал, что тебе должно быть одиноко тут». И тогда я лишь отмахнулся от его переживаний, будто это не имело значения. Даже если внутри уже ничего не осталось. Всё его нутро — сгрызено. С этим толчком он движется вперёд. Думается мне, это должно было пойти на пользу обоим: Лололошке, который воспринял вербальную технику Кавински (он перенял привычку так же сортировать речь своих знакомых, как Райя) как своеобразное приглашение и наконец получил шанс избавиться от недоговорённостей, тяжёлым грузом лежащих на сердце, — и Кавински: с его эмоциональной неопытностью ему не повредит почаще взаимодействовать с нормальными людьми. Хотя… можно ли назвать Дейва нормальным? Вопрос был мысленно добавлен в список для дальнейших размышлений. — Объясняться будешь, Дейв? — спрашивает кто-то со спины. Юноша сидит на столе мини-бара, лениво оценивая поведение непробиваемого комиссара. Нога закинута на ногу, в руках — баночка минеральной воды, которую он время от времени покачивает, словно от скуки. — Я не против твоей компании, ты не подумай… В конце концов, я как бы сам тебя приглашал, но… — он не договаривает. — Убийство делает человека плохим? — вопрос разрезает неловкую тишину. Даже если вопрос был сформулирован неправильно. Даже если убийство было совершено во благо. Даже если убиенного и без того ждала скорая кончина — во имя его. Во имя кровавого солнца, что когда-то светило над его головой. Его выбор. Его вера, к которой он шёл так преданно, шаг за шагом, не оглядываясь. Он бы умыл руки своей кровью тех, кто предан возродителю, как и он сам. Но вместо этого его кровь стекала по пальцам «героя». Это такое же убийство, как и в служении. Ничем не чище. Ничем не правильнее. Так корил себя Дейв. Так он смотрел на себя со стороны. Ты никогда не получишь прощение от мёртвого. Даже если мёртвый — фанатик. Нужно ли говорить об этом Кавински? — Нашёл у кого спросить… — задумчиво косится, взгляд цепляется за дрожащие пальцы Дейва. Что вообще происходит? Кавински никогда не отличался совестливостью или сентиментальностью. Редко позволял себе даже мысль о возможной счастливой жизни — без крови, без всего этого. Но он привык к убийствам. Он знал, кем является. Да, он считал себя плохим человеком… и сейчас его суждения строились только на этом. Кажется, в момент странной радости от визита он отказался от привычной холодной логики — и просто не соображал. — Делает, — коротко отвечает он, качнув головой. — Независимо от обстоятельств, убийство остаётся убийством. Тело не заставить дышать, сколько ни пытайся. — Он думает об этом с позиции убийцы: ты лишил человека жизни — по собственной, пусть даже «оправданной», прихоти. И только сейчас отмечает, что Дейв ведёт себя неестественно. Слишком. Мысли наконец начинают складываться в цельную картину. — Я плохой человек, Кавински. — …на это вообще можно найти слова? Осознание накрывает Кавински стремительно, почти болезненно. Он не размышлял об убийце так, как это делал его собеседник. Он не называл этого убийцу Дейвом — потому что это имя совершенно не подходит для такой роли. Не потому, что Лололошка святой, нет… просто его моральные принципы другие. Его ключевые взгляды на жизнь слишком сильно отличаются от окружающих. Даже от роботов. Он спрыгивает со стола и направляется к дивану. К дивану, на котором сидит «убийца». Если бы он только понял это раньше… — Что он сделал? — правильный вопрос. Он мог бы послужить отличным ластиком для прежней речевой грязи. А ты знаешь, насколько острый твой язык? Кавински кладёт руку на спинку дивана, используя её как опору, и ловко перепрыгивает через неё — обходить, видите ли, лень — приземляясь рядом. Алые глаза наполнены удивлением… и смутной виной за собственные слова. …чужие руки тёплые. Рука наблюдателя с почти хирургической точностью ложится на сцепленные в замок пальцы. Он ждёт, пока Дейв поднимет на него взгляд. Но не дождётся. Голубые глаза цеплялись за случайные детали, лишь бы не встретиться с ядовитыми. Потому что… смотреть в глаза — больно. Стыдно. Разве признание в грехе всегда должно быть таким… искупительным? — Я… — …будь его слова чем-то материальным, они бы были вязким мёдом, что при смаковании зацепился за нёбо. — Я повторяю вопрос, Дейв: что сделал этот человек? — голос ровный, лживо-спокойный. Он не обвиняет Дейва. Он обвиняет его. Не зная обстоятельств, уже встаёт на его сторону. — Ты изменил свою точку зрения?.. — тихо. Почему же сейчас этот голос не внушает уверенности другим? Почему не подчиняет своей волей других? Не внушает ужас низменным существам… Он по-детски уводит разговор в сторону, излучая ту самую невинность, в которую невозможно не поверить. В конце концов, Дейв и был воплощением невинности. Без своих воспоминаний он был пустым местом. Пустым человеком, в котором лишь изредка вспыхивали обрывки характера. Это… мило. Кавински притягивает его руку к себе и касается губами — не целуя, а скорее мягко мазнув по коже. Почти невесомо. Он будто пробует на вкус этого несмышлёного парня. Он… пытается этим лёгким движением слизать те кровавые разводы, что остались после убийства. Это как с девственностью. Фактически на твоих руках нет крови, но… ты чувствуешь грязь между пальцами. Чувствуешь, как они липнут друг к другу, сообщая тебе прискорбную весть — тебе никогда не отмыть их. — Знаешь, Дейв… — прикосновения смущают, но… грязи становится меньше?.. — Ты смотришь на себя через призму ошибки, а я вижу в тебе того, кто уже наказал себя достаточно. — Он… хотел избавиться от Райи. Я выбрал её, но… — Ты сделал всё правильно, Лололошка. Лололошка был отдельной личностью. Личностью, за которой стояли забытые грехи, тогда как Дейв был лишь частью огромной системы, заключённой в одном человеке. Его странное имя всё же подходило ему больше, чем собственное. Кавински ловит себя на том, что трётся лбом о совсем недавно поцелованные пальцы. Словно кот ластится. — Я не так много встречал людей с настолько сильной волей… — его голос звучит тише, чем обычно. — Давай не будем про волю, ладно?.. — лицо Лололошки выдаёт внутренние противоречия. — Что? — переспрашивает Кавински, не совсем понимая, в чём проблема. Он ведь не знает. — …Долгая история. Уверен, что хочешь послушать? — Да, — чётко и решительно отвечает он, оставляя последний поцелуй на руках Дейва. (Точно ли последний?)