Мимолётности

Дазаю давно хотелось схватить Фёдора за скулы и делать с ними всё, что только можно пожелать. На данный момент приоткрытый рот Достоевского очень кстати – удобно вливать содержимое бутылки прямо из горлышка. К счастью самого Фёдора, но к сожалению Дазая, бутылки обычно делаются уже в области горлышка, поэтому по идее подавиться от изобильного количества алкоголя люди не должны. К сожалению Дазая, потому что, кто знает, может он хочет увидеть, как Фёдор давится? Никогда нельзя быть уверенным в чём-либо, особенно, когда дело касается Осаму. Фёдор вполне спокоен, когда выпьет, но отличительные черты от трезвого состояния всё же имеет. Дазай улыбается и задаётся вопросом, как можно оставаться невозмутимым, но в то же время делать несвойственные вещи? Достоевский становится таким очаровательным и, малость медлительным, что его хочется разорвать на части, но всё, что Осаму себе позволяет во имя страсти, так это накрыть его губы. Фёдор показательно хмурится и даже выставляет руки перед собой. То ли в попытке оттолкнуть Дазая, то ли ощутить хоть какую-то опору в виде его грудной клетки, непонятно. А хмурится он, собственно, потому как Осаму не даёт ему даже отдышаться. Отставляет бутылку в сторону, чтобы занять руку заместо неё спиной Достоевского и прижать к себе. Пускай даже не думает о том, что сможет вырваться. Мало Дазаю было вливать в раскрытый рот саке, которое еле успевали глотать, дабы не захлебнуться ненароком, так он теперь ещё и целует Фёдора со всей присущей ему жадностью, до одури поглощённый тем, чтобы испить всё, что не смогли проглотить. Фёдор не может удержать всё во рту, это очевидно, а Дазай нарочно провоцирует его раскрывать рот во время поцелуя, позволяя тем или иным каплям алкоголя стекать из уголков губ к подбородку. Достоевский видит, как Осаму откровенно смеётся над ним в поцелуй, но реакция кажется немного медленней, чем обычно, поэтому прикусить за губу или язык не удаётся – отстраняются. — Кто бы мог подумать, что ты станешь таким милым, — самодовольно улыбается Осаму и тянется рукой к рюмке, чтобы налить вновь саке. — Тебе следует почаще выпивать и расслабляться, как думаешь, м?~ — Не нашлось нужной компании, — о, язвителен, даже в такой момент. Удивительно, Достоевскому удаётся соображать гораздо эффективнее, если дело не требует физической активности. — Да ну? — выгибает Дазай брови и опускание взгляд в сторону рюмки. Он окунает палец и увлечённо водит кругами, на манер ложки, размешивая саке. — Надеюсь, моя компания тебя убедит в обратном. — Я не собираюсь больше пить, — Достоевский спокоен, чего не скажешь об Осаму: всполохи искр в глазах и ухмылка на губах. Фёдор предчувствует задуманную коварную мысль, что наверняка крутилась в голове у Дазая. Его скулы отпускают и можно проследить за направлением руки, а движется она к поверхности стеклянного столика рядом с диваном, на которого они сидели. Дазай лёгким мановением руки берёт отломленный кусочек от плитки горького шоколада и кладёт на губы Фёдора: оу, так это и есть задуманная шалость? Правда, Достоевский не успевает взяться зубами за кусок шоколада. Стоит ему только приоткрыть рот, как вовнутрь проникает тот самый палец, что всё до этого находился в рюмке, лениво помешивая саке. — Жаль, что мои руки заняты, — палец касается языка и Дазаю определённо нравится то, какое зрелище он видит перед собой. Возможно, Осаму хотел бы протолкнуться глубже, чтобы Фёдор начал давиться, ну да ладно, он ведь не настолько жесток, верно? — Так бы сфоткал тебя. Прекрасный вид.~ Фёдор просто вздыхает и размышляет, не попробовать ли ему укусить Осаму за палец, но что-то его останавливает и именно это последний находит невероятно очаровательным. — Ладно-ладно, не буду тебя больше дразнить, так уж и быть, — на настроение Дазая так легко повлиять и он меняется в считанные секунды. Можно сказать, «подобрел» из-за податливости Фёдора. В этот раз шоколад действительно оказывается во рту, а вторгшийся палец покидает, собрав на коже блестящей влаги. Детям обычно нравятся молочные и сладкие шоколадки, с какими-то начинками, однако повзрослев, раскрывают для себя весь спектр вкусовых ощущений и всю прелесть горького шоколада. Так и сейчас, Фёдору вполне по вкусу тот кусочек, который ему дал Дазай, но дело этим не заканчивается. Осаму прерывает свои нападки только для того, чтобы отстраниться и выпить весь саке из рюмки разом, а потом впечататься в губы Достоевского. Не будет он пить, как же. Ему просто придётся, ведь теперь Осаму вливает алкоголь более интересным путём. Шоколад во рту тает под натиском жара двух сплетённых языков, смешиваясь с саке и вкус становится весьма причудливым, но не ужасным. Фёдор почти что давится, он пьян, но продолжает целоваться с такой же отдачей, как и сам Осаму. Губы малость пачкаются в шоколаде. Дазай изредка прерывается, но ненадолго и лишь для того, чтобы слизать те самые капли алкоголя на подбородке, которые стекли из уголков губ. Широким мазком вот, знаете, проходясь прямиком с подбородка и так до губ, слизывая с них шоколад и снова в пьяном бреде терзая их. Фёдору даже чудится, что его губы, малость, припухли. А может и не чудится, кто знает. — ...Компания, думается мне, — Достоевский оставляет честный отзыв, наконец отстраняясь от поцелуя: — Весьма сомнительного характера. — Но разве так не веселее? — наглости не занимать. — Что правда, то правда, — улыбается Фёдор и на этот раз сам утягивает Дазая в поцелуй. Похоже, они собираются целоваться весь вечер, в перерывах играясь с саке.