Холодное Лето

*** Спустя три часа место бойни напоминало растревоженный улей. Воздух гудел от озона, оставленного порталом, что пропустил через себя полсотни людей. Они стекались сюда, выпускники «Холодного лета». Бросали дежурства, сбегали с ужина в кругу семьи, игнорируя вопросы начальства и возмущение близких. Новость застала кого-то в патруле, кого-то — в постели. Даже Волохин явился. Вывалился из портала помятый, со следами губной помады на шее. От него несло спиртным. «Все никак от развода не отойдет, — с горечью подумала Вика, провожая здоровяка взглядом. — Второй год навеселе». Бывший муж на нее даже не посмотрел. Внимательно выслушал сбивчивый доклад Гладкова, коротко, по-военному кивнул и без лишних слов растворился в общей суете. Мракоборцы работали как слаженный механизм,как муравейник. Гладков, привыкший командовать, сперва пытался отдавать распоряжения, но быстро понял — в этом нет смысла. Никто не ждал приказа. Они знали протокол. Мгновенно перекрыли мост через ров, окружавший школу. Оцепили территорию. Прочесали здание и прилегающий лес. Во дворе выросла медицинская палатка. Начали собирать тела. Гладков успел найти в кабинете директора список учеников, но и тот у него вежливо отобрали. — Иди покури, капитан. Тут наша беда. Он остался стоять подле Вики. Смотрел, как ее бывший муж с напарником без всякой брезгливости раскладывают на брезенте то, что осталось от Бегунов. «Ну, Волохин, — мелькнуло в голове капитана. — Даже в рыло не дал, хоть и грозился. Хоть и было за что». — Мить… — Маева подняла на него глаза, в которых плескался ужас. — Мы же в протоколе не напишем, что мальчишка их так… Гладков пожевал сигаретный фильтр. — Это они русалку поделить не смогли. Вот и перебили друг друга… Пойдет? — Звучит не очень правдоподобно. — А без палочки людей на фарш рвать — дохуя правдоподобно? — прошипел он. — Что это за поебота вообще была? — Я думаю… Марк теперь как Белозерский. Гладков замер. — Белозерский так мог? — Говорят, что мог. Капитан вытащил палочку, взвесил ее в руке, будто пытаясь соизмерить ее возможности с тем, что он видел. — Я, блядь, даже не представляю, что это за заклинание… Он ему башку как помидор смял… — Да нет никакого заклинания, Мить, — тихо ответила Вика, глядя на изуродованные тела. — Это… связь. Что хочет, то и получает. Он ее избранник. Жених. — Чей, блядь, жених?! — Содержимое черепа Гладкова и так кипело, а от этих загадок готово было сбежать через уши. — Васи… русалки нашей. Вернее, русалки Белозерского. — В смысле, они «того самого»? — Митя изобразил руками что-то, напоминающее лепку пирожков. Вика знала этот жест. — То есть, с дедом сначала… потом с пиздюком… Любвеобильная у вас нечисть. — Шутка вышла гнилой, кислой. Она застряла в горле капитана. Он вдруг осознал: Вика тоже изменяла мужу с ним, пока совсем не ушла. — Прости… — Дурак ты, — устало вздохнула Маева. — Жениться обещал, а теперь вот. На дежурствах только и видимся, «это самое, того»… Их разговор прервал мракоборец, тот самый, что забрал у Гладкова списки. По привычке откозырял, хотя формально и не был в подчинении капитана. — Мамлеева нет среди тел.. — Кого? — только и успел переспросить Гладков, но тут его взгляд метнулся к руке мракоборца. К куску пирога. Тому самому. Из столовой. Где дети… — Паша, ты охуел, что ли?! — взревела Маева, ее лицо исказилось от ужаса. — Ты что делаешь?! — Я… а? — Паша не сразу понял, за что на него кричат. Он посмотрел на пирог в своей руке, потом на их лица, и ужас осознания затопил его. Кусок упал на землю. — Блядь… на ходу схватил, не подумал… Вторые сутки на ногах… вообще башка не варит… Извини, Вик, я правда… что-то мне… Гладков рефлекторно шагнул вперед и подхватил обмякшее тело. Голова Паши безвольно завалилась набок, глаза закатились, челюсть отвисла. — Врача сюда! Живо! — рявкнул капитан в темноту. Вика вырвала из зубов Гладкова сигарету. Нервно сделала затяжку. Отошла в сторону. Мракоборцы продолжали выносить из столовой тела. Их укладывали на траву рядами — крохотные комочки под белыми простынями. Ткань на глазах пропитывалась багровыми пятнами. Широкоплечий мужчина, которого Вика смутно помнила по старшим курсам, стоял на коленях перед одним из тел. Лунев, кажется… Он смотрел на перерезанное горло сына с выражением глухого, животного непонимания. — Андрюш… — шептал он, словно боясь разбудить. — А мама приехать хотела… завтра… — Катя! Женский крик полоснул по ушам. Вика обернулась, рефлекторно потянувшись к палочке. Молодая женщина, тоже из выпускников, откинула простыню. — Катя! За что?! Зачем?! Она сгребла дочь в охапку, прижимая к себе так, будто хотела выдавить ответ из остывающего тельца. Женщина выла, баюкая мертвого ребенка, глаза ее были безумны. Безвольно повисшие руки Кати качались в такт судорожным рыданиям матери. Вика было сделала к ней шаг, но замерла. Что тут скажешь? «Держитесь»? «Мне очень жаль»? Пустые звуки. Мать Кати ее не видела. Она смотрела сквозь Вику, сквозь всех, погруженная в бездну собственного отчаяния. Здесь три десятка детских тел. И за всеми придут. И всем придется смотреть в глаза. Она отступила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ей до боли захотелось обнять Гладкова. Просто чтобы убедиться, что у нее осталась хоть какая-то опора в этом аду. *** Марк очнулся, услышав женский крик. Он лежал на учительском столе в кабинете Снегирева. Пахло антисептиком, кровью и чем-то затхлым. В душе была оглушительная, стерильная пустота. Даже ненависть — последнее живое, что билось в нем пару часов назад, — исчезла. Он не чувствовал ничего. Он видел. Слышал. Понимал, что телу больно. Но оставался лишь сторонним наблюдателем в собственном теле. Тяжелый топот ботинок по школьным лестницам. Обрывки голосов. Плач. Сквозь муть окон — судорожные всполохи фонарей. Чуть поодаль, устало ссутулившись над тазиком, стоял Саша Липатов — врач из Юрска, тоже выпускник. Мыл инструменты. Металл звякал о металл. Марк поднял к лицу руки. Правая кисть была замотана бинтами. Он машинально разворошил марлю. Окунул палец в глубокий ожог, проевший кисть почти насквозь. Черная корка на мясе смялась, пустив сок сукровицы. Болевой сигнал побежал по нервам, будто не касаясь тканей. Мышцы не сжались, пальцы не дернулись. Ощущение пронеслось мимо мозга и растворилось в пустоте. — Вы мне что-то вкололи? — Голос прозвучал хрипло. Липатов, не оборачиваясь, покачал головой. — Знал бы я, что тебе колоть, Волков. Раны только обработал. Подшил кое-где. Что с тобой? Что чувствуешь? Марк закрыл глаза, заглянул внутрь, нащупал самое страшное. Голова Василисы в его руках. Рваная рана на шее, будто зубами грызли. Безжизненное тело на траве, задранная рубаха. Ничего. Ни горя. Ни ужаса. Даже эха былой ярости. И даже это его не пугало. — Я не знаю, как объяснить. — Марк не сопротивлялся, когда Липатов подошел, жестко перехватил его руку и принялся заново перетягивать бинт. — Внутри… пусто. — Сдохнуть хочется? — вопрос врача прозвучал прямо, без сантиментов. — Нет… А зачем? — ответил Марк и замолчал, осознав очевидное. Спроси его сейчас «хочешь ли жить?» — ответ был бы таким же. — Это уже радует, — сухо констатировал Липатов. — Так. Меня там зовут. Еда, термос — в сумке. Скоро вернусь. Вставай, походи немного. Врач вышел. Его шаги быстро затихли в коридоре, оставив Марка наедине со звенящей тишиной комнаты и чужим телом. *** Капитан вытащил последнюю сигарету. Смял пустую пачку. Раздраженно отбросил в сторону. Он сидел на ступеньке крыльца, в окружении собственных бычков, будто в защитном круге. Черкал на листе бумаги неуверенные каракули. — Так, давай сначала… В пирогах было снотворное… — Снотворное, — кивнула Вика. Она топталась рядом, ломая руки. — Кто-то подсыпал его в еду, затем открыл портал и впустил их. — А почему ножами? Палочками ведь быстрее. — В здании блок на постороннюю магию. Колдовать внутри могут только ученики и преподаватели. — А Мамлеев этот ваш нашелся? Лес прочесали? — Нет его. Нигде. — Был бы жив — дал бы о себе знать. Мертв — вряд ли бы оказался дальше тел Бегунов. Он мог их впустить, а потом сбежать? Вика задумалась. Тихий, порой даже скрытный Мамлеев, преподаватель истории магии. Маевой сложно было его даже охарактеризовать. Обычный. Никакой. Взглянешь на такого в толпе и через минуту забудешь. — Чем он в школе занимался, помимо преподавания? - продолжал допрос капитан. — Связи налаживал, — нахмурилась Вика. — Белозерский начальство на хую вертел, ни с кем договориться не мог. Вот Мамлеев и отвечал за дипломатию с «враждебной внешней средой». — Хорошо. А мотив какой? — Да откуда я знаю, Митя! Он со всеми был вежлив. Даже с Белозерским никогда не ссорился, а это, блядь, уметь надо! — Понятно… Отправь кого-нибудь в город, пусть ориентировку дадут… Так, блядь! Гладков резко встал и вытаращился во тьму. Вика тоже их увидела. Толпу молодых девиц, копошившихся в траве у кромки леса. Голых. — Что это за хуйня? — проревел Гладков. Решительный, как паровоз, зашагал в их сторону. — Эй, дамочки! Вас кто сюда пустил?! — Митя, стой! Осторожнее! — Вика схватила капитана за рукав. — Это русалки! Они за Васей пришли. Одна из девиц подняла голову. Хищная, дикая, с темными волосами, рассыпанными по белому, как снег, телу. От взгляда ее Гладков оступился. — Да черт возьми! — Не подходи! — рявкнула русалка. — С мужиками не разговариваем! Стой где стоишь! Вика выбежала вперед, заслонив собой капитана. — П-простите, — пролепетала она, глядя на русалку с первобытным ужасом. — Митя, не чертыхайся! Не матерись! Хребет сломает быстрее, чем понять успеешь! — Сломаю-сломаю. И срамоту твою оторву, под корягу спрячу, — прошипела русалка. Ее подруги продолжали возиться с телом Василисы. Они уже приладили голову к шее и теперь аккуратно сшивали плоть стебельками осоки. — Они… они что делают?! Кто разрешил?! — не унимался Гладков, уже достав палочку. — Отошли от тела, живо! — А ты подойди, отыми, сладенький, — сплюнула русалка на землю. — А то спрятался за девку и верещишь. — Я не спрятался! — Гладков сам удивился детскому стыду, что затопил душу. Стоит тут, сиськами светит. Тварь. Издевается. Красивая… — Митя, закрой рот! — взвизгнула Маева. — Ты не понимаешь? Дурит она тебя! Не смотри! Гладков отвел взгляд, чувствуя, как в паху разливается тяжелая волна вожделения. Задрожали колени. — Ох ты ж блядь, — судорожно выдохнул он. — И вы такое в школе держали, рядом с детьми? — Они дикие! Ты что, не знаешь? Отвернись! Я сама поговорю! Старшая русалка погладила Василису по холодной щеке. — И о чем ты со мной поговоришь, а? Твердила я этой дуре, не путайся с людьми! Так нет же! И что теперь? — Это… это не мы… Мы тоже своих потеряли… детей, — попыталась оправдаться Маева. — Так вам и надо, — русалка надменно вздернула острый подбородок. — Вы друг друга режете, сколько я себя помню. Взгляд Гладкова метнулся в сторону. Чуть поодаль от стаи сидела еще одна, белокурая. Трепетно-нежная, с покатыми плечами. Она ловко плела венок из травы и рассыпанных по земле незабудок. Гладков застонал и зажмурился. — Мы вечные, — продолжала старшая. — Нас нельзя убить. Плохо это. Посмотри! Посмотри на нее! Вика взглянула на безжизненное тело. На глазах навернулись слезы. Васька. Хрупкая девочка, что водила их купаться на речку, сплетничала о мальчишках, учила плести венки. Маева вспомнила, как русалочка утешала ее в шестом классе, когда Белозерский устроил Вике взбучку… Сидела рядом, обнимала, говорила простые, добрые, мудрые слова… — Я любила ее не меньше твоего, — отрезала вдруг Маева. — Мы все ее любили! — Любили… ага… — ядовито хмыкнула русалка. — И вот она лежит с задранным платьем посреди двора, без головы. Пока вы свой помет оплакиваете. Бросили, как сломанную игрушку. Маева опустила взгляд. — Про любовь — это она придумала, — продолжала русалка. — Сначала дурака этого, хозяина вашего. Теперь вот желторотика. Не заслужили вы любви-то. — К-какого желторотика? — икнула Вика. — А вон, чернявенький, которого вы в доме спрятали. Который спасся. — Марк? — Вику будто мешком по голове ударили. — Она… она Марку дар передала? — Передала дура. Только что вы с этим даром делать-то будете? Опять? Как тогда, полвека назад? — Мы Войну остановили! — Перебили вы друг друга, как мух! И снова за старое! Кобеля своего оттащи! Вика обернулась. Гладков стоял на четвереньках перед белокурой русалкой. Капитан выглядел совершенно безумным, до Вики донеслись лишь обрывки его похотливого бормотания. Блондинка тихо хихикала, слушая этот любовный бред. — Гладков! — рявкнула Маева. — Я… да… я тут, — мужчина вскочил, вытирая рот. — Я не хотел… Не смотрю… Прости… Белокурая встала и, робко подойдя к Вике, протянула венок. — Она не вѣдаетъ, яко умьрла єсть. Сьде пробѫдєтъ сѧ. Дьржить сѧ. За нь, за незабытъкꙑ, за ръжѭ вьлосицѫ. Отъдаи емоу. Тако право єсть. — Что? — оторопела Маева и по-детски беспомощно взглянула на старшую. — Что она сказала? — Да мы ее сами не понимаем, — нахмурилась та. — Тыщу лет на болоте одна просидела. К нам недавно прибилась. Негода, что тебе надо? — Отъдаи емоу, — повторила белокурая. — Отдать ему? Марку? — Вика кивнула. — Хорошо, я отдам. С-спасибо. — Негода… красиво как… — дыхание Гладкова ошпарило Вике щеку. — А говорит-то… как ручеек… — Гладков! Отвернись! — взгляд Маевой снова упал на застывшее лицо Васи. — Вы ее заберете? — Под корягой на дне спрячем, — кивнула старшая. — Нет у нас ни похорон, ни поминок. Не бывает у нас так, как вы сделали, изверги. *** — Что, капитан, гляжу, остался под впечатлением от местных девчонок? — Липатов встретил их у крыльца, устало прислонившись к дверному косяку. Он кивнул в сторону леса, где скрылись русалки со своей страшной ношей. — Слюни-то с подбородка утри. — Да я чего… она… вон… — затараторил Гладков, еще не успевший отойти от чар белокурой нимфетки. В ноздрях стоял ее аромат — запах речной воды, и чего-то дикого, первобытно прекрасного. — Рад, что ты теперь эротическими фантазиями на год вперед обеспечен. Но давай к делу. Мальчишку я осмотрел. Вика дернула Гладкова за подбородок, заставляя его сфокусироваться на враче. — Слушай ты! Тебе говорят! — Да… я… что? — капитан моргнул, пытаясь справиться с наваждением. — Что с ним? — Антониев Огонь, — без предисловий начал Липатов. — Рубец на щеке — как по учебнику . Когнитивные функции, как ни странно, в норме. А вот эмоционально-волевой сфере, похоже, пиздец пришел. — Он… он понимает что с ним? Не пытается себя убить? — голос Вики дрожал. — В том-то и дело. Что не пытается - врач взглянул на Вику с подозрением. Мол, не знаешь ли почему? — Ужасно… — выдохнула Маева, закрыв рот рукой. — Далее… пара ссадин, но это пустяки. Ну и… — Липатов потер уставшие глаза. — Стигматотезия, в общем. — Чего? — капитан бесцеремонно вырвал пачку, торчащую из нагрудного кармана Липатова. Дрожащими пальцами попытался выковырять сигарету. — Антониев огонь. Стигмато-что-то .. Вы эти слова на ходу придумываете, что ли? — Это Бегуны, Мить, — тихо пояснила Вика. — Их почерк. — Они привычным обезоруживающим заклятием не пользуются, — Липатов щелкнул зажигалкой, давая Гладкову прикурить. — Выжигают дыру в руке, напрочь разрывая нервный канал связи с палочкой. У нас после «Той Войны» таких калек полно было. — Ну, судя по тому, что я тут видел, — капитан судорожно затянулся, — палочка ему теперь не особо и нужна. В глазах врача мелькнуло осознание. Он посмотрел мимо Гладкова, прямо на Вику. — Вася ему? — коротко спросил он. — Как Белозерскому? Вика молча кивнула. — Значит так, — Липатов тяжело вздохнул. — В заключении я все-таки пишу про Антониев Огонь. Его и дурак узнает. Но помечу, что исполнено заклятье криво. Вот, мол, и жив остался. Чушь, конечно, но другой у меня нет. Устроит? — Спасибо, Саш… — Нашим пока тоже молчок. Хотя все равно прознают. Спрячьте его куда-нибудь. Как только наверху очухаются и поймут, что к чему, на эту вундервафлю охоту откроют. Такой козырь вряд ли кто упустить захочет. А теперь иди, Вик, — его голос стал тише. — Побудь с ним. Он там, в кабинете Снегирева, один мается. Или не мается… Черт его знает, что он там теперь чувствует и чувствует ли вообще. *** Марк сидел на учительском столе, там, где его оставил Липатов. Ссутулившись, опустив голову. Вика сначала подумала, что он спит или отключился снова. Вошла, тихонько притворив за собой тяжелую дверь. — Живые остались? — спросил вдруг парень, не поднимая головы. Голос был ровным, лишенным интонаций, но Маева от неожиданности дернулась. — Нет, Марк. Никого. Только ты… Она хотела добавить «прости», но слова застряли в горле. — И что дальше? — все тот же безжизненный тон. Будто говорил не он, а пустота внутри. — Пока не знаю… Вика присела перед Марком на корточки, попыталась заглянуть в глаза, но тот продолжал разглядывать свои коленки. — Ты как? Больно? — Нет. Маева аккуратно положила ему на колени венок. Сухие травинки и синие звездочки незабудок, сплетенные нежными русальими пальцами. — Вот. Сестры Василисы ее забрали. А это просили отдать тебе. Сказали, что это важно. На мгновенье показалось, что в его глазах что-то мелькнуло. Забинтованная рука медленно коснулась цветов. — Значит, к худу, — Марк наконец поднял на нее пустой взгляд. — Незабудки в сентябре. Я их ей нес… и думал, что скажет? К добру или к худу? — Русалка, что сплела этот венок … она сказала, что Василиса теперь держится. За него, за тебя… и… — Вика нахмурилась, вспоминая странные, древние слова. — Еще она говорила про рыжую шерстку… Ты не знаешь? Марк в ответ лишь кивнул на дверь. По косяку зацарапало. Ручка, витая и медная, медленно опустилась. В щель протиснулась рыжая морда. Лисица раздраженно фыркнула, будто кого-то отчитывая. Приблизилась, прихрамывая. Внимательно обнюхала Вику, потом легко запрыгнула на стол, задев щеку девушки пушистым хвостом. Села одесную от Марка. Значительно. Важно. Задрала нос и взглянула на Маеву совсем по-человечьи — то ли с презрением, то ли с жалостью. Вика невольно отпрянула. Потеряв равновесие, неуклюже села на пол. Истерзанный заклятиями подросток. Венок из сентябрьских незабудок. И лиса, которая, казалось, понимала больше, чем положено зверю. Это был не страх. Не ужас. Священный трепет, доселе неведомый, пронзил девушку. Короткой вспышкой… озарения? Она вдруг почувствовала себя лишней. Кем-то, кто не имел права видеть то, что сейчас она видела перед собой. Маева спрятала глаза и судорожно вздохнула. *** Новости быстро дошли до города. Люди уже час как продолжали стекаться к мосту. Их было за сотню, не меньше. Мракоборцы преградили им путь. Стояли неподвижно, с палочками наизготовку. Молчаливые, угрюмые. Готовые ко всему. — Там мой ребенок, гады! Что вы сделали?! — выкрикнула женщина из толпы, ее голос сорвался. — Света! Светочка! — Поглядите, там… это что, тела? Это дети?! — Они их на траву рядами складывают! — Отойдите от моста! — громко, срывая голос, скомандовал старший мракоборец. — Территория оцеплена! Применяется особый протокол! — Я тебе покажу протокол… — рявкнул седой старичок в тюбетейке и с глухим хлопком растворился в воздухе. Через мгновение из-за спин оцепления донесся его душераздирающий вопль. — Трансгрессия на территории школы невозможна! Вы себя покалечите! — продолжал увещевать толпу старший. — Кондрашов, Савин! Унесите этого дурака в лазарет! Живо! Толпа перестала напирать, но ропот перерос в злобный, утробный гул. Нужно было, чтобы кто-то с ними поговорил. Успокоил. Иначе котел взорвется. — Охо-хо, внука загубили, и деда инвалидом сделали, — запричитала круглолицая тетка. Ее уродливый, гнойного цвета берет мелькнул в толпе и тут же исчез, чтобы вынырнуть с другого края. — Вы не русалок ли детским мясом покормить решили? Толпа мгновенно отреагировала, мракоборцы качнулись от еще одного толчка стены из тел. — Да что она несет?! — начальник караула вскипел. — Гладков! Митя! Иди сюда! Объясни ты им! — Там детишки ваши, мертвенькие лежат, а вы этих супостатов слушаете, — подхватила другая, тоже мордатая, неопределенного возраста. Ее поплывшее желтушное лицо возникло совсем рядом с оцеплением. Мутные рыбьи глазки бессмысленно вращались: - Все дохленькие. Кукоженные. Скрюченные… — Ах ты ж блядина! — старший вскинул палочку, метнув в перекошенное рыло заклятием оцепенения, но тетка тут же исчезла. Заклятье ударило по ногам женщине, стоявшей позади, и та, как подкошенная, рухнула на землю. В толпе взвыли. Гладков, пошатываясь, вынырнул из-за спины начальника караула. Оттеснив локтем стоявшего рядом мужчину, он шагнул вперед. — На школу напали! — голос капитана, усиленный магией, прокатился металлической волной над головами. Лишнего бы не ляпнуть, не спровоцировать. — Кто напал?! — послышалось из толпы. — Да сказки все это, — гнойный берет снова показался из-за чьего-то плеча. — Доигрались, теперь виноватых ищут! — Мы пока не знаем, — глаза Гладкова метались от лица к лицу, в тщетной попытке найти хоть кого-то, кто готов слушать. — Скорее всего, Бегуны. Гул в толпе на мгновение стих. А потом возмущение взорвалось с новой силой. — Бегуны?! Да их уже полвека никто не видел! Они передохли все! — Брешет! Брешет, сукин сын! — продолжал науськивать визглявый голос. — Навались на них, сами все увидим! Тихое хихиканье. Капитан услышал его отчетливо. Оно просочилось сквозь плач и крики. Чужеродное, невыносимое, как скрежет по стеклу. Здесь провокаторы. Они заводят толпу. Но зачем? — С детьми что? — С детьми что?! Отвечай! Гладков глубоко вздохнул, собирая остатки воли. Сказать это было страшно. Но другой правды у него для них не было. — Все погибли. И еще одна пауза. Бездонная тишина, в которой, казалось, замер даже воздух. А потом раздался тот же визглявый, пронизывающий до костей клич, срывающийся на фальцет. — Бей их! Навались! Нас больше! Удар. Стену оцепления прорвало. Заклинания посыпались смертоносным фейерверком. Гладкова вжало в поручни моста, выбив из легких воздух. Мир перед глазами будто перестал быть реальным. Он увидел ее. Бесформенная тетка в гнойном берете, кряжистая, омерзительная. Она неслась с неественной, для столь грузного тела прытью, в образовавшуюся в оцеплении брешь. Следом за ней, громыхая на кочках, летела сумка-тележка, набитая до отказа, перепачканная темными потеками. На лице тетки блестели солнцезащитные очки. Жирные щеки прижали строительные наушники. Это пиздец… - только и успел просипеть Гладков. Ослепительная вспышка и оглушающий вой свето-шумового заклятья, выпущенного старшим мракоборцем, ударили разом, выжигая глаза и разрывая барабанные перепонки. Стоявшего впереди Гладкова тоже задело. Он перестал понимать, что происходит вокруг. *** Руины графской усадьбы встретили Мамлеева привычными миазмами. Смрадом разложения, овощной гнили и немытых тел. Бегуны, эти подвальные крысы, продолжавшие зачем-то держаться за дворянское прошлое, превратили некогда прекрасное место в собственную нору. По остаткам шелковых обоев вились бурые потеки, в позолоченных рамах вместо портретов нацарапана сортирная похабщина. Резная мебель из карельской березы сломана, а фамильное серебро, почерневшее и гнутое, валялось вперемешку с объедками на огромном дубовом столе. Она сидела напротив него. Омерзительная матрона. “Желтая Бабушка” - как сами Бегуны ее звали. Огарки свечей в массивных канделябрах коптили, бросая дерганые тени на морщинистое лицо. Она склизко чавкала, ковыряясь в чем-то мутном, похожем на заливное. От предложения разделить трапезу Мамлеев вежливо отказался. Он догадывался, чье мясо они здесь едят. — Как же так, Андрюша, — проворковала старуха, не поднимая глаз от тарелки. — Ты уже час как здесь, а моих деток все нет. Я ведь лучших к тебе направила. Нехорошо… Мамлеев ответил молчанием. Надо же было застрять в этом гадюшнике, в окружении жертв инцеста. Он нервно поправил безупречный воротник сорочки. — План есть план, — холодно ответил он. — Капкан поставили, теперь надо захлопнуть. Что скопцы? — Евнухи эти безродные? Должны быть уже там. Два часа назад отбыли. — Все, как мы договорились? — Мы договорились, Андрюша, что ты устроишь все так, чтобы детки мои не пострадали… Опять она заладила, старая паучиха. Мамлеев вытер проступившую на лбу испарину. Главное, чтобы не подвели эти обмылки ряженые. Всё ведь им объяснил: и как пройти оцепление, и где слабые места в тактике мракоборцев. Эх, быть бы сейчас там. Убедиться самому. Но нельзя. Слишком опасно. — Ты видел его? — Кого? — Мамлеев, вырванный из размышлений, не сразу понял вопрос. — Темного Лорда. Ты ведь был там. Когда он собирал чистокровных. — Да… — Андрей кивнул. — Я видел его. — Какой он? — спросила она коротко, но в этом вопросе звучало: “На того ли мы поставили?” — Серпент. Лишенный изъянов. Ходит, не касаясь земли. Мудрый, величавый и опасный, — Мамлеев сам удивился, как поэтично это сейчас прозвучало. Но он правда так думал. — Вот слушаю я тебя, Андрюша, — в зубах старухи что-то омерзительно хрустнуло. — Не содомит ли ты часом? Так живописуешь. Может, ты к нашему английскому выскочке чувствами воспылал? Вот и решился на авантюру. — Нам надо показать ему, что мы сильные! Показать клыки! Что нам никого и ничего не жалко, и мы готовы идти до конца! Только так он будет с нами считаться. — У тебя детей нет, вот тебе никого и не жалко, Андрюша. Только себя. Но гляди, не вернутся мои детки — мы тебя до утра жалеть будем. Слёз не хватит. — Да неужели ты не понимаешь! — взвился Мамлеев. — Нечего сейчас с жертвами считаться! Время пришло! Упустим момент — проиграем, и ты так и сгниешь со своим потомством тут, дрожа от каждого шороха! Вспомни, какими вы были до Той Войны! Какая у вас была магия, какая была кровь! — Кровь та же. Черная, как смола. Злая, свирепая. Негоже ее проливать зазря… — Это не зазря! — огрызнулся Андрей. — К власти придем — сможете нормально плодиться. Что тебе нужно, девок чистокровных? — Ой, нужно, — покачала головой старуха. — Тех троих, что ты мне добыл, надолго не хватило. — Так и рожают уродов? — Урод — это ты, Андрюша. А потомство мое… просто… нежизнеспособное, — поправила мужчину «Желтая бабушка», ковыряя в тарелке. — Последний из выводка вон, на шестом месяце усох. Старуха подвинула к Мамлееву блюдо, явно желая продемонстрировать свое разочарование. — Доедаю вот. Андрея замутило. Он шарахнулся от стола, стараясь не смотреть на крохотные, обглоданные косточки в застывшем желе. — Я тебе еще приведу, — силой выдавил он. — Мне много надо, Андрюш. — Старуха подалась вперед, оперев подбородок о жирные руки. Блестящие от детского сала губы скривила улыбка. — Чтоб как конезавод с благородными кобылами. Чтоб мальчики мои пришли, когда захотели, попользовались. А они рожают, рожают… А то что? Три раза на сносях побыла — да и на тот свет. Хлипкие они какие-то все теперь. Малохольные. *** — Посторонний на территории! — взревел старший мракоборец, охранявший мост. Он кинулся поднимать повисшего на перилах Гладкова, но напоролся на возникшую перед его лицом палочку. Древко с влажным чавканьем вошло в глазницу. — Тихо-тихо… — пролепетала выскочившая из толпы толстуха в фиолетовой болоньевой куртке, делающей ее похожей на дирижабль. Она насадила несчастного поглубже на острие, так что палочка уперлась в череп изнутри. — Все, успокойся… Взвалив тело начальника караула на свою необъятную грудь, тетка тяжелой поступью пошла вперед, расталкивая мракоборцев с моста. Заклятья оцепенения бессильно бились в мертвую спину. — Нихуя не вижу в этих блядских очках! — раздраженно хрюкала она, огрызаясь заклинаниями из-за своего укрытия. Ее туша занимала весь пролет. Двигалась неумолимо, как асфальтовый каток. — Боец! Глуши ее свето-шумовым! Чего телишься?! — рявкнул кто-то из отступающих. — Да в защите она! И эта, и та, что прорвалась! Хуй там! Тем временем первая налетчица, в гнойном берете, уже была на территории школы. Ей хватило мгновения, чтобы размахнуться и запустить свою тележку в скопившихся у здания мракоборцев. С диким хохотом она рухнула на землю, прикрывая голову руками. Сумка утробно ухнула, выбив стекла на первом этаже. Картечь из могильных гвоздей безжалостно посекла тела и стены. Поднялся дым. Запах пластида, испражнений и трупного масла встал в воздухе отвратительным, но до боли знакомым букетом. — Скопцы! — проорал Липатов, пытаясь подтянуть к себе культю, что осталась от ноги. Будто услышав его крик, из дыма вырвалось заклинание и отрезало кусок от черепа. Врач завалился на спину и замер. *** Снаружи ударило так, что затрещали рамы. Вика инстинктивно кинулась к окну, но Марк схватил ее за руку. — Не надо. Отойди от проема, — спокойно произнес он. Мальчик не то что не вздрогнул от взрыва — он даже не поднял головы. Лиса уже спряталась за его спину. Прижав уши, глухо зарычала. — Скопцы! — проорал за окном знакомый голос Липатова и тут же стих. Послышались стоны, всхлипы, яростный свист заклинаний. — И эти тут… — прошептала Вика, ее лицо побелело. — Вставай. Надо выбираться. — Я могу помочь, — Марк поднял на девушку взгляд, полный пронзительной пустоты. Расправил плечи и встал. Резко, механически. Будто марионетка, в которой повернули ключ. Маева прикусила губу. Там Гладков. Там ребята. Как же хочется помочь… Но они справятся. Их там много. Справятся же? Нельзя рисковать парнем. Ему и так сегодня досталось. — Нет! — отрезала Вика. — Напомогался уже, хрен теперь твои поделки опознаем. Она властно схватила его за затылок и повлекла к выходу. Тот не сопротивлялся, но шел тяжело, отстраненно. Лиса, бросив последний взгляд на окно, спрыгнула со стола и, хромая, потрусила следом. — Куда мы идем? — спросил он безучастно, будто из вежливости. — К Порталу. В Юрск попробуем… Блядь! Вика вскрикнула, резко остановившись. Внизу, у подножия лестницы, валялось тело. То ли обожженное, то ли перепачканное чем-то черным, оно было вынесено сюда взрывной волной. Белки широко распахнутых глаз неестественно выделялись на фоне почерневшего лица. — Не смотри! — ляпнула она Марку, будто маленькому ребенку. Будто не он пару часов назад сам устроил во дворе кашу из человечины. — Просто тело, — тихо отозвался парень. — Это из наших? — Из наших… — Вика мельком различила покрой формы, но узнавать, кто это, не стала. Да и не хотела. — Сюда, через парадную… Лисица на мгновение замерла, принюхиваясь к трупу. Ее взгляд метнулся к распахнутой взрывом двери. Снаружи ничего не было видно за густым, едким дымом. Лишь яростные всполохи заклятий беззвучно пронзали тьму. А ты чего там встала? Ждешь пока хвост оторвут? - рявкнула на нее Маева. Лиса встрепенулась и поспешила следом. *** Гладков наконец смог подняться. В глазах рябило. Он увидел отпрянувшую от моста толпу и спину тетки-бульдозера, что продолжала свой путь. За ней, как за бронетранспортером, двигались еще трое ведьм. Его движение тут же заметили. Гладков взвыл. Заклятье ножом вспороло капитану бедро. Но он знал, эта блядь целилась в другое место. — Завидно тебе, сука кастрированная?! — процедил Гладков и, упав на плечо, ударил по ногам нападавших суставным проклятьем. Тем самым, за которое недавно отчитывал Маеву. Хрустнули коленные чашечки. Троица рухнула на землю и, словно клубок змей, зашипела, осыпая Гладкова хлёсткими, стервозными «Спараксай». «Волчий поцелуй», — так он запомнил это проклятье. Видел пару раз от особо буйных на выездах. Капитан заполз за труп мракоборца, разворачивая его перед собой. Бедро горело. Зато яйца были на месте. Уже, считай, повезло. Эти твари любили обращать людей в свою “веру”, не спрашивая. Баррикада из мертвого тела вспыхнула. Огонь опалил Гладкову брови. Прижимаясь к земле, он отполз назад, подбирая ноги. И тут перед носом капитана что-то упало. Бесформенный комок в целлофановом пакете из-под молока. Сверток чадил смрадом и явно готов был взорваться. Мгновенье оставалось у капитана, чтоб среагировать. Он вскочил, отбрасывая пакет обратно. Тут же принял на себя пару “волчьих поцелуев”. В плечо, в бок. Все по касательной, почти мимо. Но больно. Нестерпимо больно. Взрыв. Смрад стал невыносимым. Живой БТР, с развороченной гвоздями спиной, сделал еще пару тяжелых шагов и встал, повиснув подмышками на перилах. Эта туша была шириной метра два, не меньше. Гладков лежал навзничь, тяжело дыша. Он бессильно наблюдал, как в облаке непроглядного дыма перед школой мечутся заклятья, находя и добивая раненых. Отзываясь на крики, на движения, на само дыхание. — Вика, — прошептал он. — Пожалуйста, не выходи… Чьи-то руки подняли его с земли. Видать, гражданские. Оправились уже от свето-шумового удара. И вдруг бойня стихла. — Затаился, тварь… слушает… — подумал капитан, пуская кровавую пену. Прошло мгновение. Затем еще одно. И из завесы дыма, пошатываясь, вышел Волохин. В руке он сжимал уродливый берет. Прикончил. Нашел эту сволочь. Оглядевшись, бывший муж Маевой двинулся к мосту. Взобрался на перекрывшую проход тушу. Посмотрел на собравшихся с другой стороны рва людей с дикой, первобытной злобой. — Доигрались, блядь?! От этого рыка даже у Гладкова сердце ушло в пятки. Он увидел обожженное лицо Волохина, торчащие из его плеча осколки гвоздей. Громила продолжал: — Сказано было вам, долбоебы, не рыпаться! И что? Видали? Нравится?! Под сотню трупов за одну ночь! Вы чем, сука, думаете?! Пройти хотели? Проходите! Идите, что встали?! Ищите в говне и кровище, что там осталось! Бляди ебанные! Он бессильно сполз со своего жуткого постамента. Толпа почтительно расступилась. Волохин прошел мимо, даже не взглянув на Гладкова. Устало поплелся куда-то вперед, в темноту. Без цели и смысла. *** — Присядь пока тут, я пойму, где мы, — Вика подтолкнула Марка под ржавую крышу автобусной остановки. Крапал мелкий, нудный дождь. Безлюдное ночное шоссе. Ни одной машины. Вика, к собственному стыду, провалила три экзамена по трансгрессии подряд и сейчас не хотела рисковать, тем более с таким попутчиком на буксире. Она отошла от остановки, встав в полумрак между редкими фонарями. Впереди белела табличка с названием населенного пункта, но было слишком далеко, чтобы разобрать буквы. Подошла Лиса. Тихонько села рядом. — У тебя как со зрением? — грустно пошутила Маева. — Или ты читать не умеешь? Лисица в ответ лишь устало зевнула. На мгновение Вике показалось, будто та отрицательно покачала головой. И тут нервы сдали окончательно. Судорожный, похожий на всхлип смех прорезал горло. Она представила эту лисицу, идущую в лесную школу с букварем под мышкой. Вика тихонько зарыдала, присев на корточки. Лиса молча сторожила рядом, вглядываясь в темноту. — Нифига, ебать… А че он весь поебаный? И цветы эти… Слышь, братан, ты че тут делаешь? — прокуренный детский голос натужно басил, обладатель явно пытался показаться взрослее. Вика обернулась. Стайка подростков, человек пять, на вид — беспризорники, окружила Марка. Один из них светил ему фонариком в лицо. — Бля, у него зрачки на свет не реагируют… — Пыха, отойди от него, ну нахуй! Мне дядька рассказывал, что вечером тут по дорогам упыри ходят, дальнобойщиков тормозят… Чудовищно спокойный голос Марка прозвучал среди их тревожного шепота как холодный душ: — Упыри пьют кровь только у своих родных. И то понемногу. А на посторонних людей охотятся вурдалаки. — Ебать, он разбирается! Точно из этих! Ща бросится! — Вон, Людку забирай! У нее жопа самая толстая! — Слышь, Пыха! — отозвалась Людка. — Все мозги уже себе своим клеем пронюхал! Дети захохотали. Вика тихо подошла сзади и уцепила предводителя за шкирку. Раздался визг. Дети бросились было врассыпную, но остановились, увидев хрупкую девушку. Мелкие, едва ей по грудь. Лет по десять-двенадцать, не больше. — Клей, значит, нюхаешь? — с напускной суровостью спросила она. Видел бы ее сейчас Гладков. Посреди каких-то ебеней отчитывает магловскую шантрапу. — Тетя, отпусти, бля! Права не имеешь! — заверещал Пыха, пытаясь вырваться. — О, еще как имею, — Вика развернула перед его носом корочку. — А пока скажи, где мы находимся? — С-Спасс-Михайловка, — Пыха тупо уставился в документ. Ему показалось, что в удостоверении что-то не то написано, но он читал по слогам. — Ми-ни-стер-ство Ве-дов-ских Дел? — О-о-о, — протянула Маева, захлопнув книжицу. — Вон, видишь лису? Она тоже читать не умела. Я ее за это и превратила. А тебя кем обернуть? Кротом? Или тушканчиком? — Лисонька, — восхищенно пролепетала Людочка, протягивая руку к зверю. — Красивая! Лисица не отстранилась, но жалобно, почти по-человечески, взглянула на Вику, когда ручонка с небрежно накрашенными ногтями боязливо коснулась ее макушки. Пыха повернулся к Маевой. — Тетя, а вы кто? — Ты ни за что не поверишь, сладенький, - устало ответила Вика.