Холодное Лето

*** Свежий выпуск «Новостей Юрска» еще пах типографской краской. Видно было, что печатали впопыхах. Газета от спешки похудела до шести полос — некогда было обмусоливать рядовые происшествия вроде докучающих коммунальщикам барабашек — и сплошь пестрела опечатками. Одна из них, совсем уж странная, зацепила взгляд Гладкова. «НОЧЬ МАРКА! СНОВА ВОЙНА?» — гласила передовица. Капитан сидел в своем кабинете. Неумело перевязанный, дрожащий от озноба. Третий час кряду полоскал кишки пустым чаем. Когда раздался телефонный звонок, Гладков вздрогнул. Сорвал трубку, но, услышав знакомый голос, обмяк. — Митя, живой? Как ты? — залепетала в трубку Маева. — Я утром звонила, сказали, что в лазарете. Целый? — В порядке, — смущенно выдавил капитан. — Ты как? Где тебя носит? — Я у бабушки Марка. Долго добирались, портал выкинул черти где. Видимо, от перегрузки сбоить начал… А ты же знаешь, как у меня с трансгрессией, — Вика виновато хмыкнула. — Нам тут… ворон газету принес час назад… Это правда? Пятеро скопцов целый взвод уложили? — Еще человек десять в больнице. Тяжелые, — Гладков отхлебнул чаю. — Вот тебе и «Холодное лето». Элита, ебать. Пяток переодетых в бабок кастратов справился. — Мить, ну зачем ты так? — Да ну его к матери! — огрызнулся капитан. — Но, сука, жопой чую — их инструктировал кто-то. Слишком уж слаженно. Даже светошумовое подавление обошли. А оно у нас в арсенале сколько, года два? Его и не видел почти никто… Откуда знали? — Мамлеев знал, — тихо ответила Вика. — Он о таких вещах точно в курсе. — Найду, блядь, я эту суку, — рыкнул Гладков. — Ты сама доберешься? — Я пока здесь побуду. С Марком. Может, завтра вернусь. Не против? — Ладно. Откисай, — капитан бросил трубку. Долгих прощаний он не любил. Газета на столе лежала раскрытой на последнем развороте. Интервью с каким-то историком. Старое. Втиснули, видать, чтобы место занять. «Темная магия в России. Историческая справка». «Вплоть до секретного распоряжения главы ВЧК Ф. Э. Дзержинского от 12 февраля 1921 года „Об организации и учете магического контингента на территории РСФСР“, объединения волшебников в России носили преимущественно стихийный и нерегламентированный характер». —Феликс Эдмундович, — Гладков улыбнулся знакомому имени. — Сам из наших. В Дурмстранге учился в свое время. Говорят, это он Ленина уговорил не пускать нас всех под нож. Европейскую систему образования пытался ввести. Инкантации, палочки… «Следует разделять народные магические практики, имеющие глубокие исторические корни, и так называемое „чернокнижие“. Последнее является феноменом относительно недавним, получившим распространение в дворянской среде в XIX веке вместе с общеевропейской модой на оккультизм. Именно западные эзотерические доктрины легли в основу того, что сегодня принято считать „русским чернокнижием“. Эти практики долгое время оставались прерогативой высшего сословия». —А я и говорю, что все зло с Запада, — прокряхтел Гладков, пытаясь пристроить истерзанное тело поудобнее. — Раньше какая темная магия? Ведьма деревенская дураку какому хуй дыбом поставит, так что тот ни в одни портки влезть не может - вот и все чернокнижие. Никаких, блядь, „волчьих поцелуев“. «Однако на рубеже XIX-XX веков, на фоне разложения правящего сословия, стала наблюдаться опасная тенденция к синкретизму. „Салонная магия“ начала проникать в среду деструктивных культов: бегунов, скопцов и хлыстов. Эти радикальные секты, получив доступ к новым магическим знаниям, власти и капиталу, начали представлять значительную угрозу государственной стабильности. Вспомнить хотя бы Григория Распутина, имевшего почти неограниченное влияние на царскую семью». — Хлысты. А эти где притаились, интересно? Наверняка тоже в сговоре с остальными. Суки. «Попытки советской власти упорядочить магическую жизнь в стране встретили ожесточенное сопротивление. Секты ответили на „Декрет о магическом контингенте“ актами террора и саботажа. В частности, скопцы, подвергшиеся преследованию за ритуальное самооскопление, спровоцировали массовую порчу зерна и падеж скота, что стало одной из причин катастрофического голода в Поволжье 1921-1922 гг.» — А мы все верили: не трогай говно — вонять не будет. Ага, как же. Вылезли, как миленькие. И полвека не прошло. «Наиболее радикальную стратегию избрали Бегуны. Практикуемые ими ритуальные инцестуозные союзы с целью „сохранения чистоты крови“ были несовместимы с новой государственной идеологией. Сектанты избрали путь тайной инфильтрации в советский партийный аппарат. Привело это к „Большому террору“ 1937-1938 гг., организованному наркомом Н. И. Ежовым, который, по некоторым данным, сам являлся плодом близкородственного союза внутри секты. Устроенная им чистка нанесла несоизмеримый урон и магическому сообществу…» Дверь скрипнула. В проем просунулась плешивая голова. — Гладков! Вот ты где! А я тебя в больничном отделении ищу! — Чего тебе? — капитан нехотя оторвался от газеты. — Иди, вызывают. — Скажи, я при смерти и под капельницей. — А вот нихуя не получится, — нервно хмыкнул плешивый. — Тебя Колобаев вызывает. Так что жопу в горсть — и вперед. Он в морге сейчас, тела осматривает. *** Бабушка Марка жила на окраине почти вымершего села, как и положено ведьме. Добротный, но видавший виды пятистенок утопал в роскошном, ухоженном саду. После дождя воздух наполнился ароматами флоксов и георгинов. Среди раскидистых кустов смородины чернели несобранные ягоды, а на грядках, пахнущих влажной землей, еще зеленели укроп и петрушка. За домом виднелись самодельные, потрепанные временем теплицы, покосившаяся старая колонка. Уютно и тихо. Маева с Марком добрались сюда ближе к утру. Вика порядком продрогла и проголодалась, потому с жадностью набросилась на предложенную Маргаритой Семёновной еду. Странно, но бабушка не заохала, не пустила слезу, увидев состояние внука. Напротив, приняла это с какой-то стоической невозмутимостью. Выслушав путаные объяснения Вики, она лишь кивнула, не сводя с подростка тяжелого взгляда. Вытащила папиросу, смяла ее гармошкой, закурила. — А я говорила, — кольца дыма поднялись над столом. — По стопам деда решил пойти — жди беды. Не ладится у Волковых с боевыми подвигами. Марк сидел напротив, безучастно глядя на бабушку. Без стыда, без обиды. Будто она рассказывала о ком-то другом. К еде он не притронулся. В тарелке наспех разогретого супа плавали куски разваренной курятины. — Марк, поешь, — Вика вложила ложку в его застывшие пальцы. — Я знаю, что не хочется, но надо. Хорошо? Волков, оторвав взгляд от бабушки, кивнул. Механически заработал ложкой, роняя жирные капли на скатерть. Лиса сидела рядом, облизывалась. — И что он теперь, совсем дураком стал или просто заторможенный? — Бабушка говорила о внуке так, будто его тут и не было. Будто в дом вернули сломанную вещь. Вика от этих слов сжалась: — Маргарита Семёновна, ну зачем вы так? — А как еще? — женщина развела руками. — С мужа моего Бегуны в Ту Войну кожу живьем сняли. Сына львы-оборотни в Кении растерзали. И этот туда же…Аврор. — Ваш муж и сын были мракоборцами? — Так они у меня дурные. Волковы же. Та еще порода. И все сволочи этой — Никодиму — в рот смотрели. Нашли себе, мать их, образец для подражания. — Дед был на боевом задании. Отец в командировке по распоряжению, — сухо ответил Марк, без протеста, просто констатируя факт. — Никодим Иванович тут ни при чем. — А кто надоумил-то? — огрызнулась бабушка. — Директор твой дурной. Сдох, и ладно. Земля ему перегноем. Маргарита Семёновна встала, затушила папиросу о край блюдца, схватила пустую тарелку Маевой. Посуда с грохотом полетела в раковину. Женщина стояла к ним спиной, опустив голову. — Витя, знаете, какой был? Под два метра. Добродушный, как теленок. Мы тогда оба к «Каскаду» приписаны были. Письма мне писал. Любовные. А я ему ошибки исправлю и обратно в том же конверте. — Бабушка хмыкнула. — Как влюбилась — и сама не знаю. А поженились прямо во время войны, будто походя. Вика внимательно слушала. Марк перебирал травинки в венке. Лисица тявкнула, словно требуя продолжения. — А ты, рыжая, не торопи, не о погоде рассказываю, — Маргарита Семёновна оглянулась. — Чай будете? Внучок, ты там мармеладу с полки достань… Чайник зашипел на плите. Звякнул сервиз. Марк положил на стол пакет с сладостями. — Языка надо было взять. Бегуны тогда затаились, явно ударить хотели, а мы не знали, куда. Белозерский, мальчишка совсем, но уже с блядью своей повязанный, вышел перед отрядом. Речь толкнул. Патетическую. Мол, риск велик, но для общего дела герой надобен. Ну и конечно, мой дурак повелся. Толку что ползала за ним, умоляла. Я ведь на сносях тогда была. — Дед прямо к ним в логово пробрался. Один, — отметил Марк. Он явно слышал эту историю не раз. — Вот-вот, один, — горько усмехнулась бабка. — Что ж твой Белозерский-то сам не пошел? Учитывая его “особую магию”. Марк молчал. — Выпотрошили Витю, как карася, — продолжала ведьма. — Кожу сняли. Принесли ночью и прямо перед лагерем на сук повесили. Я как утром увидела… Весь лагерь на ушах, а этой сволочи, Белозерского, и нет нигде… Я к нему в палатку. А он там. Русалку свою приходует. Потный, раскрасневшийся. Та под ним вьется, хихикает. — Василиса? — спросила Вика и, ужаснувшись собственной догадке, смущенно опустила глаза. — Ну а кто же. Я ему со спины кусок мяса заклинанием и сняла. И ее разок полоснула для острастки. Так бы обоих там и прикончила. Но оттащили… Кухня погрузилась в тишину. — И что ты думаешь? — женщина кивнула Вике. Тыкнула пальцем во внука. — Приходит ко мне летом этот дурак. Чумной, потерянный. «Я, — говорит, — бабушка, в Васю влюбился. Такая она хорошая…» Маева повернулась к Марку: — Белозерский знал? Мальчик безучастно кивнул. — Да а чего блядище этой, — усмехнулась бабка. — Никто не указ. Лиса зарычала, опустив голову. — Не нравится? — покачала головой Маргарита Семёновна. — Ты у меня сейчас во двор пойдешь, в конуру. Там Полкан мой сидит. Рад будет такой вертихвостке. Рыжая испуганно пискнула и вскочила к Марку на колени, пряча мордочку у него под мышкой. — Это ж ты теперь как Белозерский стал, получается. Они за тебя друг другу глотки перегрызут, если узнают, — бабушка подошла к Марку, ласково потрепала лисью шерстку. — Остаешься ты, в общем, здесь, дружочек. Хватит с тебя боевой славы. Похлопочу намедни. Может, в Англию отправим. Всяко лучше, чем на этой пороховой бочке. Тем более у тебя там кузина учится. *** В крохотном морге Юрска было тесно от тел. В этом городе ничего не было готово к такой бойне. Раздетые, обескровленные, цвета кафельной плитки, они лежали прямо на полу, штабелями. Мужчины, женщины, дети. Все вперемешку. Гладков тяжело вздохнул и стал аккуратно протискиваться вперед, то и дело задевая ногами торчащие пятки и макушки. От запаха формалина замутило. В секционной тускло трещала люминесцентная лампа. Влетевший в приоткрытое окно мотылек тревожно бился о стекло, пытаясь коснуться крыльями холодного света. Колобаев стоял у стола. Скрестив на груди руки, беззастенчиво разглядывал изуродованный труп Бегуна. Староста Юрска. Расчетливый, суровый и в конфликте опасный, как бритва. Не тот, с кем Гладкову хотелось бы сейчас разговаривать. Он с ним и так старался лишний раз не пересекаться. А теперь… Староста поднял глаза, взглянув на капитана исподлобья. — Эко тебя разукрасили, — фыркнул он то ли с презрением, то ли с безразличием. Гладков увидел: у старосты закатаны рукава. Татуировка «Каскада», посиневшая от времени, расплылась на предплечье. В кулаке — пара смятых силиконовых перчаток. Он что, сам осматривал трупы? — Кто? — простой вопрос. Сталь в голосе. И никаких уточнений. Мол, догадайся сам. И немедленно. — Мамлеев… — Исключено, — ответ резкий, не допускающий возражений. — Семён Михайлович, я понимаю, что Мамлеев не последний человек в Юрске, что у него здесь связи… — Не в этом дело, Гладков. Просто ты клювом прощёлкал. Нашелся наш Мамлеев парк часов назад. В лазарете валяется, рваный весь. Говорит, что его Бегуны в плен взяли. Пытали. Под утро умудрился сбежать. Капитан опешил. — Он… Как? Мне надо его допросить! — А мне — тебя, — Колобаев обошел стол, не сводя глаз с трупа. — Ты в отчете написал, что эти уроды сами друг друга уделали… Ты кого наебать пытаешься? — Я… это… — Гладков совсем потерялся. — Предварительное заключение же… — Знаешь, что это за раны? А я знаю. Полвека не видел, правда. Но хрен такое забудешь… Белозерский Никодим Иваныч, товарищ мой, умел так же. А знаешь почему? Гладков знал, но предпочел промолчать. — И «Антониев огонь», согласно твоему отчету, вдруг оказался слишком уж гуманным. Тебе эту хрень Липатов подмахнул? Его счастье, что концы отдал. Я бы и с ним погутарил. — Семён Михайлович, мы в спешке работали… — попытался оправдаться капитан. — Ты это бабе своей рассказывать будешь, когда вынуть не успеешь, — Колобаев накрыл труп простыней, брезгливо отряхнул пальцы. — Значит так. Веди-ка ты мне этого чудом выжившего пиздюка. Очень уж посмотреть на него хочется. И не дай бог я узнаю, что ты мутишь что-то. Пожалеешь, что с остальными там не полёг. Понял? Староста не дождался ответа. Просто прошел мимо и исчез в темноте проема. На скулах капитана заиграли желваки. «Нет уж, сначала я Мамлеева к стенке прижму, — сказал он сам себе. — А то ты, черт старый, явно доверяешь не тем, кому надо». *** Солнце вошло в зенит. В саду исчезли тени. Стих ветер. Душное марево повисло над землей. Будто все вокруг затаилось. Даже Полкан спрятался в своей сколоченной из ящиков будке. Лисица сидела на крыльце рядом с Марком. Вывалив язык, громко и часто дышала. Раскосые глаза щурились от слепящего света. Маева спала наверху. Бедняга так утомилась, что отключилась прямо за столом, после второй чашки чая. Маргарита Семёновна растолкала девушку, выдала чистую, но видавшую виды сорочку и отправила в спальню. Сама же, вытерев скатерть, уселась на кухне что-то писать. Она не видела, как перед лицом внука скользнула тень. Как босые, стройные ноги ступили на прогретое солнцем крыльцо. Как бледная рука легла на непослушные волосы. — Ты только голову не поднимай, хорошо? — Голос Василисы, знакомый и трепетный, отозвался в Марке слабым, непривычным теплом. Оно робко коснулось холодной бездны, что оставил внутри Антониев Огонь. — Не хочу, чтобы ты меня такой видел. — Вась, прости меня, пожалуйста, — произнес Марк вслух. Бабушка в кухне встрепенулась, выглянула в дверной проем, но, увидев внука, сидящего в одиночестве, лишь покачала головой и вернулась к своим бумагам. — Нечего извиняться. Все случилось как надо. — Кому же такое надо? — Марк ощущал лишь далекое эхо собственных чувств. Но даже так слова его прозвучали горько. — Скоро сам все узнаешь. Мы теперь себе не принадлежим. Ни ты, ни я. Нам с тобой оставили только то, что для дела важно. — А что важно теперь? — Гребень мой забрать надо. Отвязать меня от Никодима. Он его в своей коморке держал. В школе. Лисица жалобно тявкнула. Кажется, она сейчас, как и Марк, тоже видел свою хозяйку. — Ну чего, рыжая? Признала меня? Девичьи пальцы потянулись к зверю. Лиса аккуратно ткнулась в ее ладонь мокрым носом. Марк не выдержал, поднял взгляд. У русалки не было головы. Лишь рваная, запекшаяся плоть над воротом платья. Мальчик резко опустил глаза. Вздохнул. Пустота внутри поднялась ледяной волной, мгновенно потушив зачатки чувств. Русалка исчезла. Он снова сидел один. С хромой лисой. С язвой через все тело — свидетельством страшного заклятия. И ему опять было все равно. И на то, что он только что увидел. И на то, что еще предстоит. Вернуться в школу. Найти гребень. Простая задача в море лишенном всякого смысла существовании. *** Мамлеев сгорбившись сидел на кушетке. Вокруг сновал персонал. Скрипели колеса каталок. Воняло хлоркой вперемешку с горечью лечебных зелий. Два здоровых медбрата, синхронно ухнув, уложили на соседнюю койку раздетого до трусов пузатого старика. Он был весь перемотан, с боков торчали дренажные трубки. Даже не пошевелился, не застонал от рывка. Мамлеев сначала подумал, что дед без сознания, но сосед по палате моргнул. Белесые глаза застыли на потолке. «Судя по характеру ран, посекло от трансгрессии. Видать, из родителей кто-то. На территорию школы проникнуть хотел». Мамлеев поморщился от боли. Медсестричка, что его перевязывала, слишком уж перетянула бандаж. Дышать тяжело. Он сунул руку под пижаму, нащупал мокрое. Покачал головой. Вот же блядь криворукая. Верочка вбежала в палату. Безразлично взглянув на впавшего в ступор старика, и сразу бросилась к Мамлееву. Ее круглое, простодушное лицо расплылось в улыбке. — Андрей Сергеевич, очнулись? — затараторила она. Пахну́ло приторным парфюмом. — Герой вы наш! Из лап этих садистов вырваться — подвиг! Мамлеев ничего не ответил, лишь со скорбью взглянул на отражение в зеркале у рукомойника. Хорош герой. Глаз заплыл, на голове — проплешины от ожогов. Но это ладно. Мазь за пару суток справится. А вот пальцы… на левой руке не хватало мизинца и безымянного. Под корень отрезала, старая паучиха. Сама. Стояла над ним и жевала плоть, чавкая. Ничего. Потерпим. Позже и с ней разберемся. — Верочка, мне бы повязку сменить, — голос его, безукоризненно вежливый, легко скрывал и ненависть, и презрение, что бушевали внутри. — Протекла. — Конечно, Андрей Сергеевич, я сейчас! Только за бинтиком сбегаю! «За бинтиком». Слащавая тварь. Корчит тут из себя. Лучше бы швы накладывать научилась. — Вы сами хотите? Может, Липатова попросить? — невозмутимо спросил Мамлеев. Вера запнулась. Опустила голову: — А вы не знаете? Погиб он… там… — Я сожалею. Прости, — Мамлеев по привычке аккуратно подобрал слова. Вложил нужные чувства. Прозвучало трогательно. Весомо. — Много там… наших? — Очень, — Верочка всхлипнула, прижав к щеке кулачок. Даже сейчас красуется. Андрей прекрасно видел, где кончаются чувства и начинается дешевый театр. Причастная к общему горю. Ранимая. Такой она хотела ему казаться. Произвести впечатление на завидного кавалера для этой дуры было куда важнее, чем какой-то там Липатов. А ведь чистокровная. Из Полозовых. Надо было ее Желтой Бабушке отдать, вместо той малолетки. Увидев, как Мамлеев внимательно ее разглядывает, Вера встрепенулась: — Я сейчас. Я быстренько. Все сделаю. Качнулись располневшие бедра. Каблучки застучали по кафелю. Мамлеев не удостоил ее задницу взгляда. Глаза скользнули по замотанной культе. По набухшей от крови пижаме. Потерпи, Андрюша. Никто и не обещал, что будет запросто. Целую ночь он провел в подвале усадьбы. Сначала мутузили. Методично, два часа кряду, пинали по ребрам, хребту, голове. Словно отбивную готовили. Желтая Бабушка не простила потери последа. Когда выяснилось, что «детки» не вернутся, Мамлеев получил удар катаплексиса в спину. Он вроде и был готов к подобному, да прозевал. Старуха кивнула подручному резко, коротко. Андрей не успел. Палочка предательски застряла в складке кармана. Всё, что смог, — пролепетать отнимающимся языком мантру фансигаров. Старое индийское средство на случай, когда надо пережить пытки. Или не пережить, но уйти достойно. Пальцы старуха отрезала сразу. Будто оттяпала кусок от пирога, заявляя на него права. Пережевала. Тщательно. Чтобы видел. А потом повелела утащить в подвал. Там и началось. Когда пинать надоело, в ход пошла магия. Они не торопились. Ночь была долгой, а убивать его разрешения пока не было. Мамлеев послушно стонал от изощренных заклятий, хотя ватное, благодаря мантре, тело почти ничего не чувствовало. Так хоть поумерят пыл. Нечего их провоцировать. Желая угодить аппетитам мучителей, Андрей симулировал агонию, как шлюха симулирует оргазм. Надо было дождаться матрону. Она вернется. Любит поглумиться напоследок, перед тем как разрешит жертве умереть. Старуха объявилась под утро, в сопровождении Порфирия — предводителя скопцов. Спелись, голубчики. А благодаря кому? Сколько Мамлеев времени убил, увещевая обоих, что нужно объединяться, вложить остатки сил в один превентивный удар. Вместе эти двое сейчас смотрелись нелепо и жутко: оба тощие, костлявые. Они нависли над ним, сгорбившись под низкими потолками подвала. Длинные подолы. Впавшие глаза. Только кос в руках не хватало. — Что вам моя смерть даст? — прохрипел Мамлеев. Он старался не выказывать страха. Страх такие, как они, не прощают. — Облегчение, Андрюша, — пропела Желтая Бабушка. Порфирий молчал. Его лохматая голова, обрамленная тощей бороденкой, тряслась на тонкой шее. Колючие, цепкие глаза впились в Мамлеева. — Нам оно зачем надо было столько людей терять? Лучших в топку бросили. Ты не говорил, что так будет! — Да поймите, их так никто никогда не трепал, как мы вчера, — Андрей сплюнул кровь. — Они уже не оправятся. Нельзя сейчас отступать. Дожать нужно. Да, мы потеряли почти всех. Но именно поэтому и надо продолжать. Иначе они первые за нами придут! — И что ты предлагаешь, змееныш? — на миг в лице старухи мелькнуло сомнение. — Отпустите меня. Я к ним вернусь. Добью исподтишка тех, кто остался. — Один? Да они тебя с порога к стенке прижмут. — Он сдать нас хочет! — рявкнул Порфирий. — Он же все про нас теперь знает: и где мы, и сколько нас. За такую информацию они его пощадят. Андрей протянул трясущуюся перебитую руку: — Непреложный обет. Готов дать прямо сейчас. Нам нужно взять Юрск, как мы и планировали. Иначе смерть. Скопец и бегуниха переглянулись. Коротко. Но Мамлеев уловил в этом движении то, что хотел увидеть. Обреченное понимание. Пусть и вынужденное, но согласие. Они будут играть по его правилам. Хотят того или нет. — Только мне, Андрюша, нужен тот, кто детей моих убил, — добавила вдруг Желтая Бабушка. — Живым. И здесь. Вместо тебя. Мамлеев кивнул. Он и сам хотел знать, кто умудрился испортить его безупречный план. Потомство Желтой Бабушки должно было выжить, вернуться, а затем ударить еще раз. Воспользовавшись хаосом, устроенным скопцами и его учительским пропуском в школьный портал. Кто мог угомонить эту бешеную свору? Разве что Белозерский со своей связью. Но Мамлеев ведь сам ему горло вспорол… Что он упустил? Костлявая рука старухи вцепилась в предплечье Андрея. Порфирий достал палочку, готовый заключить договор. — Клянусь не выдать вас ни словом, ни делом. Клянусь довести начатое до конца, — перед глазами у Мамлеева поплыло. Мантра уже не сдерживала боль истерзанной плоти. Он на мгновение осекся. — И-и-и? — требовательно протянула Желтая Бабушка. — Клянусь… клянусь привести тебе того, кто убил твоих потомков… живым. *** Староста вернулся в свой кабинет. Бросил на стол школьное дело. «Марк Волков, 1980 года рождения». Знакомая, однако, фамилия. Это его бабка тогда в отряде переполох устроила из-за суженого своего? Едва уговорили Белозерского в живых ее оставить. Беременная ведь, дура. Потомственный мракоборец наш мальчишка: и дед, и отец… посмертно. Да уж… Воспитывался бабушкой… Вот она, Маргарита. Старая стала, хрен узнаешь... Это он сирота, получается? Так… Мать из магглов. Сбежала, ребенка бросив, как только папаша погиб… Тяжело им с нами. Особенно когда твоя свекровь — натуральная ведьма. Колобаев вытащил фотографию мальчика. Приценился. Щенок. Хотя… Белозерский едва старше был, когда сумел русалку свою охмурить. Да что говорить, «Каскад» почти полностью из обожженных войной детей и состоял. Некому больше было воевать к третьему году нескончаемой мясорубки. Староста вспомнил себя в том возрасте. Потерянный, отчаянный и совершенно отбитый. Ни семьи, ни дома. Всё пережевали жернова войны. И Василису вспомнил. Талисман отряда. Он в ней сначала и нечисть-то не признал. Блаженная дурочка, не больше. Хотя тоже с зубами оказалась. Сцена та мгновенно перед глазами встала. Отряд тогда в каком-то заброшенном санатории квартировался. Вспомнил, как зашёл к ней. Помытый, с цветочками. Она сидела на застеленной кровати, тихонько пела что-то, штопая Белозерскому рубаху. Маленькая такая. Нежная. Хрупкая, как ромашка. — Сём, ты чего? — Вася подняла глаза, вопросительно уставившись на цветы. — Ника ищешь? Он во дворе. — Я знаю, где он, — Семён замялся, дела любовные в силу возраста и отсутствия опыта явно давались тяжело. — Я к тебе… — Зачем? Цветы для чего? — Хочу я тебя, — ляпнул вдруг парень, устав подбирать слова. — Ты чего это, Сём? Я ж не дурю никого теперь, как от сестер ушла. Мужиков не приманиваю. Ты перегрелся, может? Плохо тебе? — Не перегрелся я. И не наваждение это… — голос Семёна дрогнул. — Я сам. — Сам решил ко мне тайком прийти? Пока Никодим не видит? — Вася охнула, покачав головой. — Он же друг твой. Товарищ. Низко это. Услышать обвинения в предательстве гордый Сёма не был готов. Краска мгновенно залила лицо. Он закричал: — Я не тайком! Он знает! Сам разрешил! Повисла тишина. Руки Васи безвольно опустились. Рубаха Белозерского упала на пол. А потом русалка вскрикнула. Отчаянно. Страшно. Метнулась к выходу, столкнув гостя с порога. Тот, потеряв равновесие, приложился виском о косяк. Во дворе раздались крики. Загремело жестяное ведро, брошенное в стену. Семен подошел к окну, прижимая к груди свой скромный букетик. Выглянул. Там русалка уже вовсю хлестала его товарища по щекам. Никодим лишь беспомощно уворачивался, пытаясь поймать ее руки. — Разрешил?! Я тебе что, валенки? Друзьям он меня одалживает! Я люблю тебя, сволочь, а ты так со мной! — Да погоди ты, дура! — ревел Белозерский, закрываясь от ее ударов. — Я же как лучше хочу! Мало нам одного меня! Еще бы пару таких, мы бы им… Вася замерла. Просто стояла рядом, опустив голову. Плечи девочки затряслись от рыданий. Сердце Колобаева сжалось. Будто только сейчас до него дошло, какую мерзость они задумали. — Конечно! — Вася кричала, задыхаясь от слез — Пусть меня весь отряд трахнет! А ты подержишь, чтобы не брыкалась. Так, да? Так, Никодим?! Белозерский молчал. Смотрел на нее испытующе, холодно: — Ты из меня урода-то не делай! Я по-человечески хотел, а не как ты тут рисуешь! — Верни мне гребень. Я хочу уйти, — процедила Вася. — Я не могу больше.. Способность твоя с тобой останется. За нее не переживай. А я нет. Ты чудовище. Зачем я тебя люблю? Колобаев вздохнул. Закрыл папку личного дела. Он знал — Белозерский так и не вернул русалке ее гребень. Держал при себе все эти годы. По-хозяйски. На всякий случай. И вот, кажется, случай этот как раз наступил. *** — Здорова, Михалыч! — Гладков распахнул дверь с табличкой «Не беспокоить. Учет», даже не постучав. — Тебя что, еще не уволили? Лысеющий мужчина средних лет, сутулый и грузный, вздрогнул от знакомого голоса. Но быстро опомнился и тут же огрызнулся: — Вашими молитвами! Чего тебе? Обезбола не дам, учет у нас. И вообще не положено! Верочка, стоявшая у стеллажа с расходниками, довольно хмыкнула. «Получил, козел?». Она тоже недолюбливала Гладкова. Он этим двоим в прошлом месяце чуть проверку не устроил, пока искал, откуда городские кайфуши достают ингредиенты для смесей. — Верочка, — Гладков театрально развел руками. — Ваши бедра с каждым днем все аппетитнее! — Да пошел ты! — ощетинилась медсестричка, сгребла в охапку перевязочный материал и ринулась к выходу. — Урод невоспитанный! Гладков самодовольно улыбнулся. Выкинул руку, чтобы ущипнуть девушку за мягкое. Та взвизгнула. — Ты сволочь! Не трогай меня! Отойди! Мне к пациенту надо! — Нашла себе новый любовный интерес? — капитан заслонил спиной дверь. — Кто на этот раз? Кто-то достойный? Или опять тебя будем по вурдалачьим притонам всем отделом искать? — Уж подостойнее тебя, сволочи! — пискнула Вера, оттолкнув Гладкова от прохода. — Пусти! Андрею Сергеевичу бинты сменить нужно! — Мамлееву? — тут же догадался капитан. — Ты явно необучаемая… — Да пошел ты! — повторила пожелание девушка. — Гладков, чего тебе надо?! — рявкнул Михалыч, стукнув по столу пухлой ладошкой. — Работать мешаешь! Капитан проводил медсестру взглядом. И как только дверь за ней закрылась, самодовольная ухмылка сползла с его лица. Увидев эту резкую перемену, наученный горьким опытом Михалыч понял — разговор легким не будет. Аккуратно усадив истерзанное тело на стул, капитан впился глазами в заведующего. Да так, что того в пот бросило. — А скажи-ка мне, Михалыч. Сильнодействующих снотворных никому в последние дни не выписывал? В большой дозе? Или тоже не положено? — Ты на что намекаешь?! У меня учтено всё! Опять на меня собак спустить решил? — А давай журналы посмотрим? Все равно ж всё достал? — Гладков потянулся к стопке на столе. — Не трожь! — Михалыч вцепился в тетради. — Да как ты смеешь вообще! — Фамилию говори, — прошипел Гладков. — Или мне сюда со старостой вернуться? — Я… да ты… — Это новый романтический герой нашей Верочки? Верно? Заведующий побледнел. Глазки забегали. Капитан растянулся в хищной улыбке. «Поплыл, родненький, как пломбир на жаре». — Он сказал, для школы нужно. Для алхимического кабинета. — Сильнодействующие вещества так просто не выдают, — зацокал языком Гладков. Ему явно это доставляло удовольствие. — У Мамлеева разрешение было? — Он сказал, позже принесет! — Принесет, конечно. Он человек уважаемый. А пока ты — с неприкрытой жопой. Сидишь тут, трясешься. — Что ты хочешь? — Вот это ты хорошо спросил, — кивнул капитан. — Вот это правильно. Мне бы сыворотку. Правды. Немного. На одного. — Да ты с ума сошел! Она под особым статусом! — Ну, напишешь что-нибудь. Ты ж сообразительный. — Я тебя ненавижу, Гладков! — прошипел Михалыч. — Всем, сука, сердцем! Искренне! — Переживу этот печальный факт. А пока давай. Кабанчиком. *** Гладков уселся в коридоре. Пузырек с сывороткой приятно оттягивал карман. Устроился напротив палаты Мамлеева. Дверь открыта. Все как на ладони. Верочка вертится вокруг «чудом спасенного». Внимательная. Аккуратная. Звонкие, детские нотки в голосе. Само очарование. И не подумаешь, что это та же фурия, что шипела на него в лаборатории пару минут назад. Всё пока шло как надо. По задумке. Покурить бы, да обидно момент прощелкать. План у Гладкова был простой: дождаться, пока Веркиному герою в сортир приспичит. Он же ходячий, хоть и драный. А значит, извольте в клозет нужду справлять. Туалет в больничном отделении — на другом конце коридора. За двумя дверями. И обе можно закрыть на замок. Верочка возилась с бинтами долго. Пыхтела, крутилась. Терпение у Мамлеева — адское. Сидит, улыбается вежливо. «Ничего, собака. Поулыбаешься ты у меня скоро. Сил бы только хватило сладить…». Впрочем, Мамлеев из себя сейчас тоже жалкое зрелище представлял. «Вывезем. Не впервой». Медсестричка закончила. Напоила ненаглядного, сложила на поднос инструменты и от бедра, грациозно, насколько позволяли высокие каблуки, продефилировала из палаты. Злобно зыркнула на Гладкова. Хмыкнула. — Ну давай, ссать пора, вон сколько воды выдул, — прошептал капитан. — Поднимай жопу. И Мамлеев встал. Будто отозвавшись на приглашение. Запахнул халат и аккуратно, по стеночке, поплелся к выходу. Гладков пропустил его, сделав вид, что спит. Можно не спешить. Никуда не денется. Капитан вошел в уборную, когда Мамлеев уже мыл руки. Андрей обернулся, кивнул вежливо. Не услышал, как за спиной щелкнул замок. — Это вам, говорят, от Бегунов сбежать удалось? — Гладков выдавил улыбку. Получилось хищно. — Удалось, как видите. А вы тот капитан, что нападавших скопцов уложил? Наслышан. «Ну, замироточил елеем, змей. Ластится». — Не всех. Четверых только. На мосту. Свезло. — Мне, как видите, тоже. Будем знакомы. Мамлеев Андрей Сергеевич, — мужчина протянул мокрую руку. — А то виделись вроде, а общаться не приходилось. — Гладков, — отозвался капитан, принимая рукопожатие. — А вас тоже снотворным накачали? Пауза. Совсем короткая. Но все равно заметная. Замешкался, гад. — Да. Я уже в подвале очнулся. — Значит, и в крови следы препарата есть? Мамлеев отнял руку. Всмотрелся в капитана, изображая непонимание. — Вы к чему клоните, уважаемый? — Да просто интересно, — Гладков пожал плечами. — Ты правда нас всех за дураков считаешь? Андрей потянулся за палочкой, но капитан был быстрее. Хватил Мамлеева по зубам, вцепился в остатки волос и поставил на колени. Свободной рукой нашарил в кармане пузырек. — Давай-ка мы тебе язык развяжем, и ты расскажешь, как все было на самом деле? — Обязательно! Мамлеев извернулся, ткнул капитана локтем в пах. Того скрутило. Пузырек выпал, разбившись о кафель. Андрей потянул Гладкова к себе. Оба рухнули на пол. Завозились, как два земляных червя. Истерзанные. Неуклюжие. Мамлеев шипел от боли, пытаясь высвободить руку и дотянуться до палочки. Капитан душил, насколько могли позволить ослабевшие пальцы. — Я тебя, тварь, прямо здесь прикончу! — кряхтел он, наваливаясь всем весом. — Анализы и у трупа взять можно! Мамлеев захрипел. Закатил глаза. Обмяк. Слишком уж быстро. Но капитан поверил. Разжал на мгновение руки. И этого хватило. — Империо, — просипел Андрей, прижимая палочку к виску Гладкова. — Слезь с меня. Капитан послушно встал. Озадаченно посмотрел на Мамлеева. Зачем он пытался убить этого человека? Хорошего, уважаемого человека. Которого надо слушаться. В закрытую дверь постучали. Андрей дернулся, затем приказал: — Открой! — Он впопыхах убрал палочку, смахнув подошвой осколки с пола. Гладков кивнул, распахнул дверь. Высокая фигура старосты шагнула в проем. — Вы чего тут делаете, идиоты? — взгляд Колобаева лезвием мазнул по лицам. — Пошушукаться решили? Или друг друга потискать? Мамлеев неожиданно рассмеялся. Так искренне, звонко. Никто бы и не поверил, что не по-настоящему. Капитан, глядя на веселье своего нового хозяина, тоже расплылся в улыбке. — Гладков не в моем вкусе, — хмыкнул Андрей. — Я предпочитаю мужчин постарше. Колобаев плюнул в сердцах, прошел мимо. — Как дети, ебаный ваш рот, — дернул ручку кабинки. — Гладков! Я тебе что сказал?! Пиздюка ко мне вези! Не можешь сам — попроси кого-нибудь! Капитан ошарашенно посмотрел на старосту, затем на Мамлеева, будто ожидая разрешения. — Езжай, Гладков, — кивнул Андрей. — Все равно без дела по зданию мотаешься. Капитан разве что не откозырял. Рванулся к выходу. Решительно. Спешно. — А чего это вы спелись-то вдруг? — Колобаев поднял бровь. — Он тебя час назад допрашивать собирался. — Собирался, — Мамлеев кивнул. — А что за «пиздюк», простите? — Иди валяйся давай, — фыркнул Колобаев, закрываясь в кабинке. — Лезешь куда не надо. *** День прошел. Смеркалось. А Волохин все сидел у русальего пруда посреди леса. Что он здесь делал? Зачем пришел? Его уже, наверное, ищут. Прошлая ночь — обрывки. Тошнотворная карусель в голове. Детские трупы. Маева с этим гадом Гладковым опять. Взрыв. Крики. Всполохи заклятий в дыму. Он вспомнил как нашел ту тварь. Схватил за берет. Выпустил смертельное заклятие прямо в лицо. А потом пошел, куда глаза глядят, спотыкаясь о трупы ребят. А дальше — провал. Водная гладь дрогнула. Зашуршал камыш. Сладкий голос пропел совсем близко: — Чего сидишь, дурень? Пойдем к нам. Грустно одному-то, наверное. Волохин встрепенулся, покрутил головой. Русалка что ли? — Куда к вам? На дно, рыб кормить? — А это как захочешь, — мавка выплыла из-за коряги. Маняще изогнулась в воде, продемонстрировав аккуратные груди. Волохин ее узнал. Она из тех, что за Василисой приходила. — Вы Васю забрали, я видел… Жаль, хорошая была. — Хорошая. Да только с вами нельзя по-хорошему… Так что, идешь? — Да куда я тебе пойду, дура, — махнул рукой Волохин. — У меня работа. Там теперь такое начнется. — У, ты какой ответственный, — русалка засмеялась. — А раньше чем думал? — Ты о чем? — Да вон, сам погляди… — девушка указала куда-то за его спину. Мужчина обернулся. В паре метров от пруда, на суку болталось тело. Волохин с трудом узнал свою перекошенную посиневшую рожу, с вывалившимся черным языком. На собственном ремне повесился, поджав ноги. А ведь правда… как он забыл? — Я уже пятый раз к тебе подплываю, показываю. А ты каждый раз удивляешься. — Да ну тебя к черту! - огрызнулся Волохин. — Сам у него не окажись, — огрызнулась русалка, тряхнула мокрыми волосами и ушла под воду.