Я не должен был влюбляться в него

      Двор Цзинлинь Тая сиял, словно изнутри. По перилам стекал утренний свет, отражаясь в подвешенных лентах, бумажных фонарях, золотых украшениях, наспех вплетённых в узоры павильонов. Всё было выверено до мелочей — от подношений на алтарях до цвета подносов с фруктами. Глашатаи держались прямо, слуги — тише травы. Всё должно было быть идеально. Ведь это была свадьба. Свадьба между кланами Цзинь и Цзян. Между Цзинь Цзысюанем и Цзян Яньли.       Гонги ударили первый раз.       Толпа гостей замерла, перешёптываясь. Цвета дня были золотыми и розовыми, как лепестки лотоса на самом пике цветения.       А Вэй Усянь стоял в тени внутреннего двора, почти скрытый за высоким колонным столбом. В его одежде не было ничего яркого, только приглушённый серо-голубой и чёрный, как напоминание о чужом статусе. Он не должен был здесь быть и, тем не менее, был.       Он не делал ни шага вперёд. Не приближался к арке, под которой уже шёл свадебный обряд. Не смотрел туда — намеренно. Но слышал всё. Голос Яньли, такой чистый и полный волнения, когда она кланялась старшим.       Низкий, сдержанный голос Цзысюаня, отвечающий ей почти идеально, без сбоя.       Гонги ударили во второй раз. — Ты всё-таки пришёл, — услышал он сзади знакомый голос.       Вэй Усянь не обернулся. — А куда ж мне деваться, А-Чэн? — пробормотал он. — Шицзе выходит замуж. Как я мог не прийти?       Цзян Чэн стоял рядом, руки сложены за спиной, взгляд в сторону алтаря. Он тоже не улыбался. — Ты можешь пытаться выглядеть спокойно сколько хочешь, — сухо сказал он. — Но я же тебя знаю. — Тогда молчи, — выдохнул Вэй Усянь. — Хоть сегодня.       Третий удар гонга.       Шествие тронулось вперёд. Яньли с покрывалом, легким шагом. Цзысюань с лицом, будто высеченным из янтаря. Их путь пролегал между рядами гостей, через цветочные лепестки, через узорчатые мостки.       И с каждым шагом Вэй Усянь чувствовал, как изнутри его становится всё меньше. Как будто в груди открывается дверь, и через неё уходит что-то важное.       Но он не дрогнул.       Он даже позволил себе улыбку. Небольшую. На публику.       Это ведь день шицзе, и для неё он должен быть счастлив.       Банкет был в самом разгаре: звон бокалов, смех и музыка наполняли зал, но Вэй Усянь тихо вышел из башни Золотого Карпа и пробрался в сад, где вечерний воздух был прохладным и свежим. Свет фонарей мягко играл на листьях деревьев, создавая игру теней.       Он оперся на ствол старого дерева, пытаясь унять беспокойство, которое не отпускало его с утра. Вскоре позади послышались шаги — тихие, но уверенные.       Цзинь Цзысюань вышел из-за кустов, не спеша подошёл и, не говоря ни слова, осторожно прижал Вэй Усяня спиной к дереву. Его взгляд был острым и напряжённым, но в нём мелькала глубокая нежность. Вэй Усянь криво усмехнулся, чуть приподняв бровь: — Что, решил всё-таки исполнить ту старую угрозу? Про «возьму силой», если придётся?       Голос его звучал насмешливо, но взгляд — настороженный, напряжённый. Он не отводил глаз, будто заранее готовился к очередной вспышке.       Цзинь Цзысюань замер. Его лицо дёрнулось, будто от удара. — Ты всё ещё помнишь это? — тихо сказал он. — А ты думал, я забуду? — Вэй Усянь криво ухмыльнулся, но голос чуть дрогнул. — Сложно, знаешь ли, забыть, когда потом выл на холодной земле, пытаясь понять, что с тобой не так. — Я не это имел в виду, — выдохнул Цзысюань. — Тогда… я сказал это из страха. Потому что не знал, как остановить то, что чувствовал. Вэй Усянь прищурился. — Ну что ж, поздравляю. Теперь ты женат, и всё под контролем. Можешь идти праздновать.       Он попытался отстраниться, но Цзысюань мягко, без усилия, удержал его за локоть. — Я не пришёл ссориться. — А зачем тогда? — Вэй Усянь резко взглянул на него. — Извиниться? Проникнуться сожалением? Или просто хотел убедиться, что я всё ещё тот, что был на обучении?       Цзысюань отвёл взгляд, и на секунду в нём промелькнула боль. — Я просто… не мог не прийти. Вэй Усянь вздохнул и, наконец, отвернулся, глядя в тени сада: — Ну что же, теперь пришёл. Можешь идти.       Вэй Усянь почувствовал: дыхание у Цзысюаня чуть сбилось, в голосе появилась несвойственная мягкость, а пальцы, сжимающие его локоть, дрожали совсем немного, но достаточно, чтобы всё стало ясно.       Он прищурился: — Ты пил.       Цзысюань молчал, и это молчание было признанием. Он не был пьян в стельку — нет, движения оставались точными, голос ровным, но то, как он смотрел, как стоял слишком близко, как будто держался за него, чтобы не дать себе отступить…       Вэй Усянь выдохнул и попытался отстраниться, отшутиться, сделать шаг в сторону. Но дерево за спиной никуда не делось, и рука Цзысюаня легла на ствол рядом с его плечом. — Эй… — Вэй Усянь хрипло усмехнулся. — Это вино говорит или ты сам? — Это я, — прошептал Цзысюань, — и я, наконец, перестал убегать. — Угу, — пробормотал Вэй Усянь. — Отличный момент — между десертом и первым брачным ритуалом.       Он хотел быть язвительным. Правда. Хотел — до дрожи. Но голос предательски дрогнул.       Цзинь Цзысюань наклонился ближе — слишком близко. Его дыхание коснулось щеки Вэй Усяня, горячее, пахнущее вином и чем-то ещё, от чего у Вэй Ина всё внутри сжалось в узел. — Цзысюань… — голос у него сорвался, стал почти шёпотом. — Перестань. — Ты не хочешь, чтобы я перестал, — прошептал тот в ответ и провёл пальцами по щеке, по уху, зарываясь в пряди у виска. — Ты просто думаешь, что должен. — Я думаю правильно, — выдохнул Вэй Усянь и попытался повернуть голову, отвернуться, хоть как-то отгородиться. Но спина всё ещё упиралась в дерево, а тело… тело уже не слушалось. Он чувствовал, как горячо откликается каждая клетка, как всё в нём кричит: «Да», пока разум шепчет: «Нельзя». — Ты не сказал «нет», — Цзысюань заглянул ему в глаза. — Даже тогда. Даже когда я… Когда я сказал то, чего не должен был, а ты ударил меня. — Потому что я испугался, — резко сказал Вэй Усянь. — Потому что ты… Потому что ты не имел права так говорить. Ты не имеешь права и сейчас. — Может, и не имею. Но ты стоишь здесь и слушаешь.       Пальцы Цзысюаня прошлись по линии мантии, расправляя складку на плече. Он делал это медленно, как будто в этом касании был весь смысл его слов. — Ты мог уйти, — продолжал он тихо. — Мог крикнуть. Мог ударить снова. — Цзинь Цзысюань, — выдохнул Вэй Усянь, и в голосе его было больше мольбы, чем решимости. — Прошу тебя. — Только скажи искренне, что ты не хочешь этого, — Цзысюань провёл ладонью по его шее, задержался на яремной впадине. — И я уйду. Навсегда.       Вэй Усянь замер.       Он чувствовал, как сердце стучит под этой ладонью. Как внутри всё сдавливается, как будто нужно сделать выбор — один раз, и уже без права отступить.       Он открыл рот, чтобы сказать «нет». Сказать, что всё это ошибка, что свадьба уже состоялась, что поздно, что нельзя.       Но сказал другое: — Ты — пьяный идиот.       И сам потянулся вперёд. Поцелуй был скомканным, сбивчивым, будто от отчаяния, будто оттого, что больше нет сил держать всё в себе. В этот миг — только этот — он перестал быть Вэй Усянем, голосистым, язвительным, вечным нарушителем правил. Он был просто — живым. Желающим.       Цзысюань обнял его, вжимая в дерево, и поцелуи стали глубже, голоднее, словно они оба боялись, что вот-вот исчезнут. Руки скользнули под слои ткани, находя кожу, запоминая тепло, дрожь, силу.       И Вэй Усянь хотел остановиться. Правда. Хотел сказать: «Довольно». Хотел разорвать этот миг, пока он не стал навсегда.       Но руки его остались на спине Цзысюаня, а губы не оторвались. Он знал, что завтра всё изменится. Но сегодня… Сегодня он был в этом саду. С ним.

* * *

      Они молчали. Долго.       Тишина сада была почти нереальной, как будто сама ночь замерла, давая им последний миг до возвращения в реальность.       Вэй Усянь первым опустил взгляд. Его пальцы дрожали, когда он начал приводить в порядок одежду: затягивать пояс, приглаживать сбившиеся складки, будто этим можно было склеить и то, что только что случилось. Но внутренности всё ещё тряслись, и сердце било в груди с пугающей силой.       Цзысюань стоял рядом тоже молча, но его взгляд не отрывался от Вэй Усяня. — Ты дрожишь, — тихо сказал он, поправляя манжету на своём рукаве. Голос был хриплым, будто простуженным. — От холода, — быстро ответил Вэй Усянь, не глядя.       Цзысюань подошёл ближе и остановился в полушаге, будто не решаясь снова сократить расстояние. — Скажи что-нибудь, — выдохнул он. Вэй Усянь медленно поднял взгляд. В нём не было привычной бравады, только тишина — уязвимая и живая. Цзысюань осторожно поднял с земли накидку Вэй Усяня, стряхнул с неё сухие листочки и молча протянул. — Здесь прохладно, — тихо сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надень.             Вэй Усянь кивнул и принял ткань, стараясь не смотреть в глаза. Он застегнул пояс, поправил ворот — движения были привычными, но в них чувствовалась легкая неуверенность, будто пальцы всё ещё дрожали от пережитого.       Цзысюань шагнул чуть ближе и, не говоря ни слова, поднял прядь волос, прилипшую к щеке Вэй Усяня. Его пальцы коснулись кожи — легко, почти почтительно. Он провёл рукой вниз, поправляя ворот мантии, подправил застёжку на плече, как будто пытался вернуть и одежде, и человеку в ней былой порядок. — У тебя… — Цзысюань замялся, провёл взглядом по лицу Вэй Усяня. — Всё в порядке? — Да, — глухо ответил тот. — Просто… просто нужно немного тишины. И времени.       Цзысюань кивнул. Молча. Они стояли рядом, словно между ними теперь пролегло нечто новое — не расстояние, но пространство, наполненное чувствами, которые уже нельзя было заглушить шуткой или отвернуться. — Это было… — начал Вэй Усянь и замолк.       Цзысюань посмотрел на него. — Нельзя это развидеть. Или сделать вид, что ничего не было, — тихо сказал Вэй Усянь. — И знаешь… я не жалею.       Цзысюань выдохнул. В глазах мелькнуло облегчение. — Я тоже.       Цзысюань молчал какое-то время. В саду снова стало тихо, только стрекот сверчков и едва слышное дыхание, смешанное с запахом лотоса и прелых листьев. Лунный свет скользил по их фигурам, будто сам боялся потревожить тишину между ними. — Я не смогу этой ночью... — вдруг сказал он, не поднимая взгляда. — Прикоснуться к Яньли.       Вэй Усянь вздрогнул. Он не ожидал, что тот скажет это вслух. — Она заслуживает уважения, — продолжил Цзысюань, чуть тише. — Она… слишком добрая и слишком светлая. Я не смогу смотреть ей в глаза и... — он замолчал, сжав губы. — Ты должен был подумать об этом раньше, — хрипло сказал Вэй Усянь. В голосе не было злости. Только горечь. — До того, как… — Я думал, — перебил Цзысюань. — Все эти месяцы. Я пытался убедить себя, что могу быть с ней. Что это — правильно. Но всё, что во мне живое… — он поднял взгляд, наконец встретившись с глазами Вэй Усяня, — тянется к тебе.       Сердце Вэй Усяня болезненно сжалось. — Это не оправдание, — прошептал он. — Нет. — Цзысюань кивнул. — Но это правда.       Они снова замолчали. Между ними лежало слишком много: вина, желание и неизбежность чужих ожиданий. Но в этих словах, сказанных ночью, когда все маски были сняты, прозвучало главное: никто из них уже не мог вернуться назад.       Вэй Усянь кивнул — еле заметно. — Тогда не лги ей. Не делай вид, что всё хорошо, если не можешь. Она заслуживает хотя бы правду.       Цзысюань закрыл глаза. Его лицо исказила короткая, почти болезненная тень. — Я знаю.       Цзысюань долго смотрел на Вэй Усяня, прежде чем наконец пошёл рядом, не говоря ни слова. Тишина между ними уже не казалась неловкой — в ней было нечто оберегающее. Спокойное. Настоящее.       Вэй Усянь с трудом выпрямился и попытался сделать шаг, но ноги, будто вспоминая близость недавнего, чуть не подкосились. Он сделал вид, что споткнулся случайно, но Цзысюань уже подхватил его под локоть, не давая упасть. — Не строй из себя героя, — тихо сказал он.       Вэй Усянь не ответил. Только тяжело вздохнул, отвёл взгляд и позволил себе опереться на его руку. Шли они медленно, почти неслышно, будто каждый шаг мог нарушить хрупкое равновесие.       Воздух был прохладным, влажным. Дальний гул веселья из зала остался где-то позади, почти не дотягиваясь до сада. Всё казалось отдалённым, как во сне — чужом, зыбком.       Когда наконец добрались до дверей в его гостевые покои, Вэй Усянь остановился, тяжело дыша. Он держался из последних сил, но было видно, усталость с головой накрыла его.       Цзысюань отпустил руку, но не отступил. — Я могу остаться… если тебе будет плохо, — тихо предложил он. — Только рядом и без лишнего.       Вэй Усянь покачал головой.       Он чуть улыбнулся, уставший и криво, и, опершись о дверной косяк, посмотрел на Цзысюаня. — Ты и правда собираешься остаться? — спросил он мягко, без укора, но с тихой тенью в голосе.       Цзысюань не ответил сразу. Пальцы его слегка сжались, будто от внезапного холода. — Шицзе добрая, — продолжил Вэй Усянь, глядя в сторону, чтобы не видеть, как тот это воспринимает. — Она поймёт многое. Но вот быть одной в первую брачную ночь, даже если между вами ничего бы и не произошло… — он замолчал, глубоко выдохнув. — Это всё равно не то, что она заслуживает.       Он поднял взгляд — ясный, серьёзный. — Не говорю, что ты должен с ней… — он махнул рукой, — если не можешь. Но хотя бы будь рядом. Просто будь. Цзысюань смотрел на него долго, будто пытаясь что-то сказать, но в конце концов только медленно кивнул. — Ты прав, — сказал он тихо. Цзысюань всё ещё стоял близко — слишком близко, чтобы это было просто дружеским прощанием. В его взгляде мелькнуло что-то тёплое, решительное, как затухающая искра, цепляющаяся за последнее мгновение света.       И прежде чем Вэй Усянь успел что-либо понять, он наклонился и мягко коснулся его губ.       Короткий поцелуй. Осторожный. Тихий.       Как обещание, которому не положено сбыться.       Вэй Усянь вздрогнул, будто от удара, и в ту же секунду отстранился, тревожно оглядываясь по сторонам. — Ты с ума сошёл?! — прошептал он, прижимаясь спиной к дверному косяку. — Здесь же… Здесь могли быть люди!       Цзысюань смотрел на него спокойно, даже с лёгкой грустью. — Но их нет, — тихо ответил он. — Только ты и я.       Вэй Усянь всё ещё тяжело дышал, сердце билось в груди, будто желая вырваться. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь вернуть себе привычную маску равнодушия или хотя бы насмешки. — Не делай так больше, — выдохнул он. — Прости, — кивнул Цзысюань. — Просто… я знал, что не смогу заснуть, если не скажу тебе это. Хоть так.       Он сделал шаг назад, отпуская его из круга своего тепла, и, не дожидаясь ответа, развернулся и исчез в темноте коридора, оставив Вэй Усяня одного на пороге, в холоде ночи, с горящими губами и тяжёлым сердцем.       Как только шаги Цзинь Цзысюаня затихли за углом, Вэй Усянь медленно закрыл за собой дверь и облокотился на неё спиной. В груди всё сжалось, что-то острое, глубокое, поднялось изнутри, и он не успел — не смог остановить.       Первый всхлип вырвался неожиданно. Тихий, сдавленный, потом ещё один. И ещё.       Он соскользнул вниз, сел прямо у порога, сжав пальцы в волосах, уткнувшись лицом в колени. Всё, что он держал в себе всё это время: все раны, боль, страх, нежность, стыд, желание, растерянность — всё вырвалось наружу в судорожном дыхании, в слезах, в беззвучном крике, который никто не должен был услышать.       Он знал, что это было неправильно, и что они оба перешли черту. Что теперь больно будет не только им, но и тем, кто ни в чём не виноват.       Но сердце… Сердце впервые не просило разрешения.       Вэй Усянь знал, что никто не придёт утешить его этой ночью. Не обнимет, не скажет, что всё будет хорошо.       И он не просил. Просто сидел один в тишине, позволив себе быть тем, кем он никогда не позволял себе быть — слабым.       Настоящим. Живым.