Я не должен был влюбляться в него

      Он не сказал об этом никому. Ни Цзян Чэну, ни дяде, ни даже самому себе — вслух. Но с того дня, как вернулся в Пристань Лотоса, Вэй Усянь избегал встречи с Цзян Яньли.       Он знал: она не скажет ни слова упрёка. Не посмотрит с осуждением. Наоборот — обнимет, улыбнётся, накормит супом, который готовила сама, и скажет: «Главное, что ты цел».       И именно этого он не мог вынести. — Он снова пропустил обед, — вздохнула Цзян Яньли, складывая салфетки. — И завтрак до этого.       Она не спрашивала, что случилось. Не расспрашивала и Цзян Чэна. Хотя тот вернулся после обучения из Гусу бледный, напряжённый, с такими глазами, будто увидел войну. Он тоже молчал — и от этого всё казалось только хуже.       Но она знала Вэй Ина. Знала, как он отмалчивается, когда стыдно. Когда больно. Когда внутри что-то выламывает кости.       Она не настаивала.       Вэй Усянь сидел в лодке, по привычке — на старом плетёном сиденье с кривой вышивкой. День был влажный, над водой стелился лёгкий туман, и свет фонарей отражался в глади как размытые пятна.       Он дёрнул себя за рукав, будто пытаясь отогнать мысль, но та возвращалась.       Цзысюань.       Даже имя теперь резало. Не из-за боли — из-за того, как глупо, как грязно всё вышло.       Он не должен был чувствовать ничего. Не имел права. Шицзе… Она была лучшей частью его жизни, она всегда была рядом, всегда поддерживала — и он… он влюбился в её жениха.       Он — тот самый Вэй Усянь, который смеялся над любовными драмами и подшучивал над «благородными чувствами». — Глупец, — прошептал он, уронив подбородок на колени. — Самый настоящий.       Он не знал, что хуже — то, что он позволил себе поверить хоть на миг, или то, что Цзысюань действительно… хотел его.       Или думал, что хочет.       Он сжал кулаки. В груди снова зажглось: больно, мерзко. Отвращение к себе смешивалось с обидой, а обида с чувством вины. И всё это заворачивалось в одну тяжёлую, удушающую спираль.       «Я хочу сам выбирать. Я хочу жениться на тебе».       Слова, которые теперь звучали как насмешка.       Он не заметил, как прошёл вечер, пока по берегу не зазвенели знакомые шаги.       Тонкие, аккуратные. Ткань — лёгкая. Голос ещё не прозвучал, но он уже знал, кто это.       Вэй Усянь не обернулся.       Цзян Яньли не звала его по имени. Просто присела рядом на край лодки, оставив между ними несколько пустых ладоней. — Здесь всегда было тихо, — сказала она. — Помнишь? Ты говорил, что вода «съедает шум».       Он кивнул, не поднимая головы. — Я не сержусь, — добавила она.       Он сжал зубы. — Я знаю, — прохрипел. — В этом и проблема.       Наступила пауза. — Ты ведь не только из-за драки, да?       Он молчал. — Цзысюань… — Не говори его имя, — выдохнул Вэй Усянь. — Пожалуйста. — Хорошо, — тихо ответила она. — Тогда просто скажи… Ты пострадал?       Он покачал головой.       Цзян Яньли долго молчала.       Он не смотрел на неё, но чувствовал, как она дышит — тихо, размеренно, как будто набиралась храбрости. Лодка слегка покачнулась под её весом, и в воздухе повис запах лотоса, влажной травы и приближающегося вечера. — Через месяц, — наконец сказала она, словно между прочим. — Состоится свадьба.       Он не пошевелился. Не отреагировал никак. Только чуть сильнее сжал край своей мантии. — Отец уже согласовал дату с кланом Цзинь, — продолжала она мягко. — Мама занимается списками гостей. Говорит, всё должно быть… торжественно.       Он кивнул. Не потому что хотел, а потому что не кивнуть было бы странно.       Цзян Яньли чуть улыбнулась, глядя в воду. — Помнишь, ты всегда говорил, что на свадьбах самое главное — это еда? А не слова, не традиции.       Он слабо усмехнулся, не отводя взгляда от реки. — Я так говорил? — Конечно. Ты даже в детстве пытался подделать приглашение, чтобы попасть на свадьбу в соседней деревне, ради сладкого риса.       Он снова усмехнулся, тише. Улыбка не дошла до глаз.       Она посмотрела на него — долго, с лёгкой тревогой. — Ты… сильно изменился, — сказала она. — Молчишь. Не споришь. Не смеёшься. Даже Чэна не дразнишь. — Временный сбой, — пробормотал он. — Надеюсь.       Наступила пауза. Её пальцы скользнули по доске лодки, чуть дрогнули. — Я не знаю, что произошло, — сказала она наконец. — И не спрашиваю. Если захочешь — сам расскажешь.       Он кивнул. Не глядя. Просто чтобы не молчать совсем. — Просто… я хочу, чтобы ты был рядом. На свадьбе. Хотя бы на один день. Будет много людей, много суеты. Но мне важно, чтобы ты там был.       Он медленно выдохнул. — Хорошо. Постараюсь. — Только не пропадай, — добавила она. — И не запирайся в себе. Ты умеешь быть весёлым. Добрым. Ты — наш Вэй Ин.       Он наконец обернулся, посмотрел на неё. Его глаза были тёмными, усталыми, но в них было и что-то тёплое — почти извиняющееся. — Я постараюсь, шицзе.       Цзян Яньли улыбнулась, легко коснулась его плеча и встала. — Пойду. Мама волнуется, если я долго гуляю одна. А ты… отдохни. Здесь тихо.       Она ушла так же, как пришла — лёгкими, едва слышными шагами. Не задав ни одного лишнего вопроса. Не заглядывая вглубь. Не пытаясь понять того, что он и сам не мог бы объяснить.       А Вэй Усянь остался сидеть в тени лодки, глядя на реку, которая действительно съедала любой шум.       Даже тот, что гремел внутри него.       Он просидел у воды до самой ночи.       А потом… встал, отряхнулся и улыбнулся своему отражению в реке — лукаво, с прищуром. Так, как умел только он. — Хватит, — сказал себе. — Скучать, как вдова в древнем романе — не моё.       Он вернулся в дом, шумно распахнул дверь, напугал двух служанок, которые уже собирались гасить фонари, и, не дав никому опомниться, принялся требовать еду. Громко, со вкусом. Как всегда. — Говорю же, я умираю от голода! Вас тут целая кухня, а я чуть не умер на берегу. Шицзе! Где шицзе? Спаси меня от этих мучителей!       На него выскочили сразу трое — то ли от возмущения, то ли от радости, что он наконец перестал ходить как тень. А он хохотал, отмахивался, делал невероятно страдальческое лицо и требовал «хотя бы риса, сию секунду, иначе он упадёт и умрёт».       Цзян Яньли выглянула из внутреннего двора — с удивлением, потом с мягкой улыбкой. Он сразу заиграл ещё ярче: — Шицзе! Скажи, они же не могут оставить меня умирать от голода! Ты же меня любишь, правда же? Хочу твой фирменный суп.       Она покачала головой и исчезла в тени коридора — но с улыбкой.       Цзян Чэн пришёл позже. Увидев, как Вэй Усянь сидит за столом, хохочет, рассказывает какую-то дикую байку. — Что с тобой? — А что со мной? — Вэй Усянь вскинул брови. — Разве не этого ты хотел? Чтоб я не маячил с глазами панды и не пялился в пустоту? — Ты так резко… ожил, — пробормотал Цзян Чэн. — Подозрительно. — Просто мне принесли еды, — важно заявил Вэй Усянь. — Видишь, какие чудеса делает жареный лотос?       Цзян Чэн прищурился. — Ты издеваешься? — Всегда, — кивнул Вэй Усянь и ухмыльнулся.       И весь вечер он держался. Болтал, рассказывал, ел с аппетитом, даже предложил сыграть с младшими в фанты. Он был громким, живым, нахальным, почти прежним.       Почти.       Потому что каждый раз, когда никто не смотрел, его взгляд чуть соскальзывал в сторону. На окно. Или за дверь. Или куда-то выше, за стены — туда, где остался Гусу, и сад, и голос, от которого хотелось и смеяться, и бежать, и бить до дрожи.       Но никто этого не замечал.       Он ведь так хорошо смеялся.       Цзян Чэн молча наблюдал. Сначала просто стоял у дверей, потом сел в угол, будто случайно. Ни слова не вставлял в разговор, только смотрел.       Вэй Усянь смеялся, как всегда — звонко, нагло, будто ничего в жизни его не могло сбить с ног. Подкалывал, щёлкал палочками, изображал великого страдальца, если ему чего-то не несли вовремя. Всё как раньше.       Но именно это и резало по нервам.       Он видел, как Вэй Ин нажимал на весёлое слишком сильно. Как смеялся на полтона громче, чем надо. Как глаза оставались пустыми в те доли секунд, когда он думал, что никто не смотрит.       Он даже с шицзе разговаривал иначе. Раньше прилипал, цеплялся, просил вкусняшки, выныривал из объятий и шуток. А теперь держал дистанцию. Улыбался с порога. Не приближался.       Слишком аккуратен. Слишком осторожен. Словно боится. Или стыдится.       Цзян Чэн сжал пальцы на чашке. Говорить об этом нельзя. Если он спросит в лоб, Вэй Усянь снова всё превратит в шутку. Или огрызнётся. Или уйдёт.       А не спросить — невыносимо.       Он ведь видел, что брат с трудом дышит этим весельем. Что это маска, которой он прикрывается, чтобы никто не увидел, как сильно внутри всё трещит. И что не за драку его выгнали. Не за ссору.       А за то, что нельзя назвать. То, что сидит глубже, чем след от укуса.       И если шицзе действительно ничего не поняла — тем хуже.       Цзян Чэн допил чай и встал, будто просто устал. — Я в комнату, — бросил в сторону, не глядя на брата. — Устал от моего великолепия? — фыркнул Вэй Усянь.       Цзян Чэн остановился на полшага, как будто колебался — ответить, огрызнуться, уколоть в ответ.       Но не обернулся.       Просто выпрямился чуть больше, медленно, будто сбрасывая с плеч тяжесть. Застыл на мгновение — и шагнул прочь, не бросив больше ни слова.       Тишина, оставшаяся после него, была тяжелее, чем крик.       Дверь в коридоре скрипнула, закрылась мягко, без раздражения. Но этого хватило, чтобы Вэй Усянь замер.       Он смотрел на пустоту, туда, где только что стоял брат.       Слова не нужны. Он понял всё.       Цзян Чэн видел. Всё видел. Всё понял. И не поверил ни одному его слову.       Ни хохоту, ни шуточкам, ни нарочитой беззаботности. Потому что он знал его с детства. Знал, каким Вэй Усянь был по-настоящему.       А сейчас — он просто молча ушёл, будто сказал: «Играй сколько хочешь, но со мной это не сработает».       И в этой молчаливой честности было куда больше заботы, чем в любом «береги себя».       Вэй Усянь откинулся на спину, глядя в потолок.       Утро было влажным, тёплым и будто бы чуть слишком ярким — таким, каким бывают только утра перед грядущими переменами. Лотосы раскрывались на воде лениво, плавно, солнце отсвечивало в каплях росы на деревянных перилах. Пахло пряно — рисом, цветами, варёными травами и… тревогой.       Вэй Усянь сидел на веранде с чашкой тёплого чая, раскачивая ногой у самого края настила. В воздухе звенела тишина — непривычная, слишком правильная. И всё в этом утре напоминало, что чужой он здесь уже не по внешности, а изнутри.       Шаги на крыльце он узнал сразу. — Шицзе, — отозвался он весело, но не обернулся. — Ты не ложился, наверное, — мягко заметила Цзян Яньли, присаживаясь рядом. — У тебя мешки под глазами, А-Сянь. — Просто обаяние распирает, некуда девать, — протянул он и отпил чай, скрывая глаза за краем чашки.       Она не рассмеялась, только наклонила голову набок. Немного помолчала, будто подбирая слова, а потом вдруг выдохнула: — Мне страшно.       Он всё-таки повернулся. Лицо у неё было спокойным, но в глазах — что-то дрожало, хрупкое, уязвимое. — Из-за свадьбы? — осторожно спросил Вэй Усянь. — А из-за чего же ещё… — она усмехнулась, но быстро замолчала. — Все вокруг говорят: удачное сватовство, союз двух великих домов, хороший человек… А я… А я не знаю, что говорить, если меня спросят: «Ты счастлива?»       Он поставил чашку на перила. — Цзысюань… — он споткнулся на его имени, но Янли этого не заметила. — Он… он хорошо к тебе относится, когда вам устраивают прогулки родители? — Относится, — кивнула она. — Очень уважительно. Не грубит. Вежлив, как по учебнику. Но…       Она замолчала, будто боялась сказать лишнее. — Я не жду сказки, А-Сянь. Мне достаточно, чтобы мы были добры друг к другу. Чтобы он видел во мне — меня. А не просто жену, обязанность, союз кланов.       Она замолчала и вдруг посмотрела на него пристально: — Вам удавалось поговорить?       Вэй Усянь почувствовал, как всё внутри сжимается. Он усмехнулся — легко, привычно, почти фальшиво. — Ну, говорил. Дрался. Парой слов обменивался. Ты же знаешь, он тот ещё павлин. Но вроде не чудовище. — Он ранил тебя?       Он посмотрел в её глаза. И впервые за всё это время сказал правду — хотя и не всю: — Нет. Не так. Просто… я сам не знал, чего ждал. А он оказался не тем, кем я себе его придумал.       Цзян Яньли кивнула, будто поняла. Но на самом деле — нет. Не поняла. И, может, слава Небесам. — Главное, чтобы он со мной не играл, — тихо сказала она. — Если он не любит — пусть хотя бы не врёт.       Вэй Усянь отвернулся к воде, сжимая перила, пока пальцы не побелели. На миг показалось, что он снова где-то в Гусу, под ветвями деревьев, в холодной воде, и всё только начинается. Или заканчивается. Кто теперь знает.       Но рядом была она — его шицзе. Та, кто всегда умела видеть сквозь его улыбки, но никогда не давила. Кто всегда умела держать тишину не как упрёк, а как поддержку.       Он глубоко вдохнул, сбросил с плеч невидимую тяжесть и мягко произнёс: — Шицзе, ты самая добрая, честная и светлая из всех, кого я знаю. Ты умеешь сделать тихим даже того, кто шумит, чтобы не слышать себя. Если он хоть немного это заметит — он не посмеет обмануть. И уж точно не посмеет тебя не любить.       Она слабо улыбнулась. — Ты так говоришь, будто знаешь, что будет. — Я говорю, потому что верю, — просто ответил он, отрывая взгляд от воды и поворачиваясь к ней.       Он протянул руку, лёгким движением поправил выбившуюся прядь у неё за ухом — почти по-детски. — Всё будет хорошо, шицзе. Серьёзно, если он обидит тебя, я прилечу и побью его. Пусть только попробует.       Цзян Яньли рассмеялась — негромко, но от души. — Не надо, А-Сянь. Просто приезжай в гости, хотя бы иногда. — Обязательно, — улыбнулся он в ответ, но уже по-настоящему, тепло.       И на какой-то короткий миг ему действительно показалось, что всё ещё может быть правильно. Или хотя бы не слишком больно.