О ревности и грани "почти".

В любых отношениях бывает место ревности, но Алфедов никогда не понимал её. Казалось, ревность должна, просто обязана быть вызвана недоверием и быссмысленной тревогой – неуверенностью в себе. По сути, так оно и было. И он принял как должное факт того, что она вызывала одну лишь неприязнь в любых взаимоотношениях. Это очень грязное чувство, мешающее в дружбе, любви, близости. И все-таки, может лишь слегка, его будоражила мысль о ревности Санчеза. Вымышленной, выдуманной простой жалостью и мечтаниями о прошлом. Очередная встреча начиналась с внезапного поцелуя, обрывалась на середине пути и возвращала в этот мир легкой дрожью от чужого дыхания у уха. Он не вспоминал, когда это все началось – не смел даже вести календарь, если дни в нем шли не к цели, а уходили все дальше и дальше в будущее. И казалось, видел их везде, слышал голоса в тишине и ощущал прикосновения, дергаясь и оглядываясь вокруг, выронив из рук какой-то..значимый предмет. Может для кого-то, может для себя самого. К этим действиям он привык совершенно случайно, нелепо поддавшись его почти щенячей влюбленности в какой-то момент, еще не догадываясь о том, во что выльется эта глупая любовная история, походящая на дешевый школьный сериал. Санчез был аккуратен – вел их сквозь огонь таящих лиц и фигур, нежно поддерживая со спины, подталкивая вперед в новую жизнь, далекую от той, которую ему пришлось потерять во льдах: Он поддавался и поддакивал Алфедову там, где не стоило. Он затыкался и молча слушал, наблюдая за неловкими жестами, и легко смеялся в тихие, смущенные паузы, сбивая с толку лишь сильнее. Он сводил с ума со всей своей нежностью, осторожно прижимаясь ближе, скрывая от фальшивых людей сверху, умело отводя в сторону все разговоры, давая время на побег, но оставляя за собой приятный аромат ручейка, вьедающийся в душу безвозвратно. Он выводил из себя своей мягкостью, недоверчиво и неряшливо отводя глаза, когда в тишине пустующего Острова Алфедов льнул ближе, шепча о секретности, раскрывая тайну своих страхов, повторяя, что довериться он может лишь ему. И возможно, это зашло слишком далеко, когда скрип решетки над головой прервал разговор на спавне, когда будоражущее сознание шептание почудилось в чужих глазах, мелькнувших из-за неё. – И... - Алфедов прервался, отвлекаясь на игривый смех Санчеза. Хотел бы он подняться прямо сейчас, взломать систему дверей, войти внутрь и разглядеть его с ног до головы в его блеклой одежде, с растрепанными волосами, во всем его болезненном обличии... - И мой давний друг.. – Бывший. – ...бывший друг мог немного разозлиться и вероятнее всего охотится за моей головой. - поправив себя, Алфедов неловко отвел глаза, прикусив губу. Холод пробирал до костей — не от воздуха, а от того, как легко кто-то другой оказался рядом с ним. И даже не смотря на давно утерянную связь, Алфедову показалось, что что-то изменилось в момент, когда Санчез схватился за железные прутья решетки. Казалось, между ними что-то натянулось — тонкое, почти невесомое, но острое, будто шелковая нить с лезвием на конце. Она зацепилась глубоко под кожей, цепляясь за горло, оставляя на языке привкус несказанного. Это ощущение дрожало где-то в бёдрах, как тихое напряжение, будто тело само запомнило прикосновение, которое никогда и не ощущалось. Он смотрел на них и едва улыбался, как будто всё происходящее лишь лёгкий повод для игры, но пальцы уже невольно сжались — ревность проникала изящно, почти ласково, обволакивая тепло в тонкий морозный налёт. И в этом напряжении было что-то странно притягательное, будто бы в его молчании сквозила фраза, которую он пока приберёг. Но не надолго. Ненадолго, ведь вслед за этим событием Санчез под неведомым предлогом оказался перед дверями Дурки. Но пускай это и сыгралось приятно – вся эта игривая встреча с Барсиголдом, прощание с его "домом", шаг куда то вникуда, оба они знали, к чему все ведет. Ведь в выстукивании пальцами о дерево, редкие "усталые" вздохи говорили за себя – он ждет. Даже когда Алфедов оглядывался, шепча о том, как бы не столкнуться с Джастом, Санчез тормозил непривычно резко, точно как и срывался дальше. Очередная встреча кончалась бы всё тем же — легким прикосновением губ ко лбу, чуть неуверенным мычанием под поздний вечер, когда уже не остаётся сил ни на слова, ни на взгляд, но всё ещё можно — остаться. На мгновение. В согласии, безмолвном и хрупком, на грань, где дальше — нельзя, но почти — можно. И всё же началось не с этого. Началось за наспех прикрытой дверью, с пустующей комнаты и до единственной кровати, будто ждущей их в темноте незажжённых фонарей. Тревога скользила рядом — не глазами, не шагами за дверью, а тонким ощущением жара на коже, почти прилипшего, даже там, где не касались. На губах — особенно. Они упали тяжело, будто в спешке, но без лишнего — просто вес тел, спутанные движения, чьё-то дыхание под ухом. Он жмурил глаза — не от стыда, не от желания, — скорее, чтобы не расплескать. Обвив шею Санчеза, потянул ближе, не резко, но с настойчивостью, будто тот мог исчезнуть, если ослабить хватку. Поцелуй вышел дольше, чем стоило бы, и когда оторвался — шумный вдох, почти беспомощный. Пальцы уже блуждали в волосах, будто искали в них укрытие, не ответ. И тишина в комнате уже не казалась чужой. – Не отвлекайся. - шептал, будто разгоняя тревогу, слишком прямо, слишком грубо. И возможно, Алфедов медленно догадывался, в чем дело. Бродил поцелуями по уголкам губ, до уха и вдоль шеи, чувствуя сжавшие волосы на голове пальцы – ледяные, как и должно быть. Вслушивался во вздохи, трепетно переходящие в мычание под прикосновениями, поджавшими губами и до дрогнувших пальцев. – Что на тебя нашло? - не сказать, что был против. Даже больше – ждал и желал, смиряясь с этим "почти". Почти смиряясь и привыкая, кусая губы сразу после, шепча продолжение. - Не просто же ты соскучился, Санечка? – А ты, кажется, совсем не скучал. - приблизившись к уху, тихо продолжал перешептывания, будто в этом месте есть хоть самая нелепая точка, где секрет остается для них. - может заигрывал с кем то другим, заменив меня. – Ни за что. Пальцы пробегали вдоль груди – неторопливо, с ленивой уверенностью, оставляя после себя тонкую дрожь, будто царапали невидимым лезвием. Мурашки поднимались следом, догоняя движение. Привыкшие к темноте глаза находили друг друга – в перерывах между поцелуями, сквозь короткие вдохи, через чуть приоткрытые веки, как будто каждый взгляд спрашивал: «Ты ещё здесь?» Холод этого места пробирал до костей – вязкий, влажный, такой, что под ним скручивались сухожилия. Но чужие ладони были горячими. И ледяные касания сменялись резкими вспышками жара – губы, срывающиеся на шею, зубы, вцепляющиеся в кожу, дыхание, сбивающее ритм. Дрожь не уходила – её подавляли, вжимая тело глубже в матрас, оставляя её звучать только во вздохах. Санчез провёл пальцами по волосам, заправляя их за ухо – почти бережно, но рука скользнула ниже, не отступая. Он был рядом – полностью, настойчиво – и пальцы его пробирались под пиджак, под ткань, цепляясь за рёбра, за линии, за сгиб спины. Прикосновения были резкими, но не грубыми – как будто он знал, где именно держать, чтобы не дать вывернуться, не дать исчезнуть. От каждого движения тело отзывалось – то сгибаясь, то выгибаясь навстречу, будто стремясь к равновесию между удержанием и отдачей. Темнота скрывала всё – их дыхание, напряжение, ревность, которая не произносилась, но чувствовалась в каждом, даже самом мягком касании. Она окутывала их, тянула вверх одеялом, не обещая безопасности, но хотя бы временное право на то, что происходило. И единственным, что останется воспоминанием об этой сорваной грани "почти", будут следы от укусов и ощущения от скользивших по коже губ. И Санчез шептал – почти пошло, давно переступая и разрывая принципы и убеждения Алфедова в клочья, заставляя болезненно вцепиться в плечи. – Нравится, когда я не слишком мягок? - Нравлюсь новый я? Кажется, задается именно этим вопросом. Потому что поцелуи не позволяют вдохнуть, а прикосновения оттолкнуться. - Гораздо лучше, чем кто-либо другой, не так ли? – Лучше. - мягкость сводила с ума раньше, но влюбленный мальчишка сокрыл за своими нежными улыбками настоящую ревность, звериную и манящую жесткость, кою Санчез всеми силами старался не показывать Алфедову с самой их первой встречи. И Алфедов не был уверен, если такой Санчез не нравился ему еще больше. Потому что опускающая с небес на землю грубость работала лучше любого антидота, как бодрящий глоток воздуха, которого сейчас не хватало. И возможно, лишь возможно, ревность не сводила с ума – напротив, заставляла оставаться в сознании, чувствовать и слышать всё, чтобы запомнить и впечатать в сознание малейшие жесты, и не забыть никогда. Потому что, может совсем и не слегка, его будоражила даже мысль о ревности Санчеза. И ощутив ее на себе, он не мог признать, что это грязное чувство не стягивало в петлю любви все сильнее.