В библиотеке

Пальцы оглаживают бедро, нарочито медленно ведут по голени, касаются оголённой щиколотки. Дыхание сбивается лишь на долю секунды, Хитклиф сжимает ручку сильнее и выписывает идеальным каллиграфическим почерком новое латинское слово на бумаге. Скользящее по внутренней стороне бедра прикосновение губ, чужие руки обхватывают коленные чашечки, раздвигая ноги в стороны, а дальше…блять, грёбанный Уолдин, он прикончит его когда-нибудь. — Что во втором? — спрашивает Оскар. Его голубые глаза в этом сумраке сверкают необычайно ярко. Лёгкая улыбка, невинный щенячий взгляд и рука…эта чёртова рука Вотермила, на его пояснице. Он уже давно вытянул рубашку из штанов и забрался под неё, одаряя тело ласковыми, холодноватыми прикосновениями. Пальцы ведут вверх по позвоночнику, затем так же размеренно вниз, забираются под пояс штанов, и тело пронзает лёгкая дрожь. Гедеон прикусывает губу и выдыхает через нос. Слишком громко, слишком рвано, слишком удручённо. И, может, совсем немного возбуждённо. Ответ слетает с губ на выдохе, затмевая визг ширинки. Голос ровный, бархатный — созданный для того, чтобы говорить на латинском, итальянском, испанском, французском — любом из языков, которые он изучал. Но больше всего им нравится, когда Хитклиф говорит на языке стонов. Вымученных, сладких, тихих, еле слышных — как сейчас, когда Люмьер проводит языком вдоль, задевает кончиком уздечку, играется, поднимаясь выше, чтобы оставить поцелуй на лобке. Этот бес просто невыносимый. Или резких, рваных, полных недовольства и создающих ощущение того, что сейчас Хитклиф вмажет кому-то чёрной материей — как теперь, когда Оскар проводит по ложбинке и касается колечка мышц. Не давит, не требует — гладит так аккуратно, так интимно, что это просто не может не смущать. Щёки горят, маска надменности и безразличия трещит по швам и Гедеон хмурится, закрывая глаза. Он убьёт их обоих. Потом, не сейчас, и точно не в этой практически опустевшей библиотеке. Пальцы сжимают ручку так сильно, что ногти выдавливают на мягкой коже ладони очертания полумесяцев. Он больше не открывает глаза, не смотрит на это никому не нужное задание по латинскому — отбрасывает ручку и склоняет голову в сторону Оскара. Голова падает ему на плечо. Гедеон потирается щекой, как кот, требующий ласки, поворачивает голову и сжимает руку на груди Вотермила, заставляя нагнуться лишь для того, чтобы зарыться носом в его шею и дышать. Дышать этим дурманящим запахом смеси древесного парфюма, мягким и успокаивающим ароматом персика, мускуса и кожи. Дышать Оскаром Вотермилом, и немного старыми фолиантами библиотеки, давно впитавшимися в каждую частичку воздуха. Губы обхватывают его член, заглатывают до самого основания и с его уст срывается предательский всхлип. Гедеон опаляет горячим дыханием кожу, рука соскальзывает со стола, и зарывается в мягкие волосы, сжимая и притягивая Уолдина так близко, как только можно. — Гедеон, — тихо зовёт его Оскар, боясь спугнуть и развеять эту атмосферу пьянящей интимности, — можно? Пальцы размазывают слюну по отверстию, давят сильнее. Хитклиф считает себя не настолько сумасшедшим, чтобы согласится на эту публичную авантюру. Но, стоит Люмьеру ускорить темп и издать горловой звук, отдающий приятной вибрацией — его ведёт настолько, что он выдыхает это блядское «Да». И тогда всё доходит до безумия.