Взаимность не требуется

[мама] Сыночек, как ты себя чувствуешь? 10:02 [мама] Помнишь нашу соседку, госпожу Кан? Её дочери недавно сделали операцию из-за ханахаки, и она прекрасно себя чувствует. 10:05 [мама] Дам тебе её номер? Поговорили бы с ней, обсудили, как у неё всё прошло. 10:07 *** Тёмно-бежевый узор замелькал перед глазами и расплылся мутным пятном. Хёнджин содрогнулся всем телом, кончая. Сегодня даже раньше, чем Минхо. — Мне вытащить или?.. — Минхо замер за его спиной. — Нет, можешь продолжать, — прохрипел Хёнджин. Ему было хорошо, и этим хотелось поделиться. От продолжившейся стимуляции его начавший опадать член снова дёрнулся, и он, не сдерживаясь, стонал, пока Минхо не излился ему внутрь.  *** [Чанбинни] заебал пропадать 22:36 [Чанбинни] ты там хотя бы ешь?  22:36 [Чанбинни] если я вдруг приеду и найду твои отощалые кости, то… 22:36 [Чанбинни] … накормлю тебя!!! 22:36 [Чанбинни] нет, ну серьёзно, давай встретимся как-нибудь на днях 22:37 [Чанбинни] Хёнджин? 23:01 *** — Сильнее, — простонал Хёнджин.  Мокрые ступни заскользили по дну ванны, но Минхо держал его крепко, обхватив поперёк живота. Возможно, вжатой в него ладонью, под пупком, он чувствовал движения своего члена, который вгонял всё глубже и глубже.  Вообще Минхо занёс ему полотенце, которое Хёнджин снова умудрился позабыть, но уже через секунду нагнул его прямо там, забравшись под хлещущую сверху воду, и трахал, даже толком не сняв с себя одежду. — Вся сперма тут же смылась, — сказал Хёнджин, с трудом выбираясь из ванны. Его ноги тряслись. — Думаешь, от этого был какой-то смысл? Или, может, нам следует… повторить? ***  [J-son] *видео-вложение* 03:42 *** Хёнджин открыл глаза, не узнавая место, где находился. Потолок был другим, не таким, как у него дома. Серая плитка напоминала грозовое небо, готовое вот-вот обрушиться дождём. Хёнджин моргнул раз, другой, пытаясь осознать. Точно, это была квартира Минхо, его спальня. Видеть её с такого ракурса, лёжа на спине, а не уткнувшись лицом в матрас, по-прежнему было непривычно, хотя он оставался здесь уже в пятый или шестой раз. Он вроде как перестал считать. Впервые Хёнджин согласился переночевать в тот вечер, когда они пили текилу и трахались на кухне. Он был слишком пьяным и заезженным, даже чтобы вызвать себе такси. Даже чтобы распознать, какие из валяющихся на полу боксеров принадлежали ему.  Минхо предложил свою кровать, а сам устроился на полу, разложив футон. Уговаривать его лечь рядом сил тоже не нашлось. В конце концов, у Минхо могли быть свои принципы — с кем трахаться, а с кем спать. Все предыдущие такие разы Хёнджин просыпался чуть ли не на рассвете, будучи не в состоянии расслабиться. Сон был тревожным и поверхностным, заставляющим балансировать на грани с реальностью. Тогда он садился на краю кровати и позволял себе понаблюдать за Минхо. Недолго, всего пару минут. За тем, как мерно опускалась и приподнималась его грудь, как трепетали на щеках неправдоподобно длинные ресницы, каким спокойным, мягким становилось выражение его лица — а потом Хёнджин быстро собирался и уходил до того, как Минхо открыл бы глаза и тоже на него посмотрел. Вечерний Минхо предназначался для секса, еды и странных разговоров о том, что в обычной жизни люди находили неважным. С утренним Минхо, бывшим для него незнакомцем, Хёнджин не знал, как себя вести. Они не были друзьями, не были противниками, как это ощущалось поначалу, не были любовниками в привычном смысле этого слова, предполагающего взаимное влечение. Хотя сказать, что Минхо его не привлекал, Хёнджин больше не мог, как и сказать, что он сам не привлекал Минхо, но это совсем ничего между ними не меняло. Потирая глаза, Хёнджин сел и отбросил в сторону одеяло. Вчера он даже не пил, поэтому голова была непривычно лёгкой. Принесённое им вино Минхо по итогу добавил в соус для пасты, сотворив очередной шедевр. После чего они лениво целовались и в итоге, из-за приятной разморённой сытости, просто подрочили друг другу. Мышцы живота привычно напряглись, готовясь к утреннему приступу, которые день ото дня становились всё менее агрессивными. Количество лепестков тоже уменьшалось. Он не был уверен, только ли его это ощущения, или площадь поражения лёгких действительно сокращалась. Действительно ли он выздоравливал? Для выяснения нужно было идти в больницу на осмотр, а потом к Чану. Хёнджину же не хотелось его видеть — вживую. Вместо этого он по несколько раз на дню заходил к нему в профиль, разглядывал старые фотографии, сделанные годы назад, или просматривал истории, в которых Чан делился какими-то новостями. Сложными случаями из практики, вечером в компании Джисона и Чанбина, на который Хёнджина тоже звали, но он даже не ответил, и они пошли без него, Джен…  Он сам не знал, зачем продолжал смотреть, и не мог разобрать, что при этом чувствовал. В груди поднималась обида и тоска, какая-то невыразительная, глухая, которая казалась рефлексом. Застарелой, невытравленной привычкой. Хёнджин сухо откашлялся. Из горла не вышло ни единого лепестка. Он встал с кровати и увидел на полу пустой футон, аккуратно заправленный одеялом. Сегодня Минхо проснулся раньше него. На мгновение Хёнджин запаниковал. Ему стало неловко за множество вещей разом — что он снова остался, что всё ещё был здесь, за свой явно помятый вид. Хотя Минхо видел его и в более ужасном состоянии. Если вдуматься, то только в ужасном он его и видел. В коридоре пахло яичницей и блинчиками. Хёнджин было направился по следу, но решил сначала зайти в ванную, чтобы почистить зубы. В самую первую его ночёвку Минхо дал ему новую зубную щётку, которая теперь находилась в том же стаканчике, что и щётка самого Минхо. Он не убирал её в шкафчик, а поставил на видное место, рядом со своей, как будто так и должно было быть. С другой стороны, Минхо не производил впечатление того, кто вообще размышлял о подобных вещах, наделяя их каким-то смыслом. Вряд ли для него это что-то значило. Умывшись, Хёнджин решил заодно принять душ. Кожу на животе тянуло от застывшей смазки и спермы, которые обычно он с себя не смывал до момента, пока не оказывался дома. Сейчас же надевать джинсы и толстовку перед уходом поверх всего этого как-то не хотелось. Он вытерся своим полотенцем, натянул домашние шорты, которые Минхо ему одолжил, и пошёл на кухню. — Кофе? Завтрак? — спросил Минхо, оборачиваясь через плечо. Он без каких-либо усилий снимал со сковородки идеально ровные, румяные панкейки. Влажная чёлка закрывала ему лоб. Его лицо выглядело острым, вычерченным как по линейке, без каких-либо отёков или заломов, хотя они оба обжирались перед сном и после не особо активно растратили калории, когда решили обойтись без проникновения. Было преступно нечестно так хорошо выглядеть с утра.  Хёнджин вдруг ощутил острое желание подойти к нему со спины и прижаться. Уткнуться носом ему между сводом плеча и шеей, провести руками по животу и так стоять, пока Минхо готовил бы им еду. Наваждение отступило, но не ушло. Свернулось где-то у него внутри, готовое полезть наружу в самый неподходящий момент.  — Да и да, — Хёнджин сел на стул, который считал уже немного своим.   В желудке заурчало, хотя после вчерашнего ужина он был уверен, что уже никогда в жизни больше не сможет есть. Минхо поставил перед ним тарелку с яичницей и кружку, из которой на прошлой неделе Хёнджин пил вино. Среди здешней посуды не нашлось бокалов, поэтому приходилось обходиться чем-то менее вычурным. Хёнджин провёл пальцем по её ребристому боку насыщенно-изумрудного цвета. У этой вещи уже была история — как и у десятка других в этой квартире, становящейся всё менее безликой.  На кухонном подоконнике они трахались после того, как пили текилу. Стеклянная полочка в ванной разбилась, когда он случайно её уронил, опускаясь перед Минхо на колени, чтобы ему отсосать. Чуть поношенные футболки с котами и шорты Хёнджин брал, когда оставался на ночь, уже без спроса. Минхо сел напротив и пододвинул к нему блюдо, на котором громоздилась стопка панкейков, политых шоколадным соусом. Именно шоколадный Хёнджин предпочитал — Минхо не просто выслушал его, когда они как-то обсуждали любимые десерты, а потом, совсем пьяные, проходили онлайн-тест, кто из них какой, но и запомнил. От того, каким привычным всё это ощущалось, ему стало страшно. Он не должен был привыкать. Ни к совместным завтракам, ни к заботе Минхо, проявляющейся во всяких мелочах, ни к нему самому. Если им становилось лучше, это должно было скоро закончиться. Впрочем, он не знал, насколько именно лучше становилось Минхо. При нём у того дважды случался приступ. Тогда Хёнджин ничем не мог помочь, только держал его за руку, а потом с отвращением и ужасом наблюдал, как выбравшаяся наружу бабочка бездумно, отчаянно мечется по комнате, чтобы где-то усесться, дожидаясь смерти.  Про бывшего мужа Минхо он тоже ничего не спрашивал. Иногда вопросы про их расставание, про их совместное прошлое, случившееся до того, как всё рухнуло, крутились у него на языке, но Хёнджин не имел права их задавать. Если бы Минхо начал рассказывать, Хёнджину пришлось бы хранить в себе его печали и, что было хуже, его утраченное счастье. Если бы Минхо начал тоже расспрашивать, ему пришлось бы тоже отвечать. Рассказать про Чана и всё то, что вызывало у него неясные сомнения, он не мог, ведь Чан и Минхо тоже были друзьями. — Мне уже пора, — сказал Хёнджин, поспешно дожёвывая кусок панкейка.  На самом деле у него не было никаких дел. Он просто не хотел досаждать Минхо, отнимать ещё больше времени, которого у него — у них обоих — оставалось в не поддающемся расчёту количестве.  Минхо внимательно на него посмотрел.  — Ладно, — отозвался он. — Вообще я собирался предложить тебе остаться, но раз тебе надо идти. — Остаться? — переспросил Хёнджин чуть ли не шёпотом. Он сам не понял, почему вдруг так разволновался. Сердце сжалось и застучало немного быстрее. Если бы он остался на весь день, вечер и, Хёнджин не сомневался, ещё одну ночь, то этим переступил бы через границы, старательно выстроенные им в голове, которых и так оставалось немного. Он пытался отыскать в себе сопротивление, хотя бы малейшее отторжение, и не находил. Дома у Минхо, с ним, Хёнджин чувствовал себя так, словно они оба были выжившими после большой беды и оказались на необитаемом острове. Вдвоём — чужие друг другу — но вместе. В шумной же суете улиц, среди толп людей, даже тех, кого он знал и любил, он был одинок.  — Подумал, вдруг ты захочешь. Хотя, конечно, у тебя полно других дел, — Минхо отпил кофе. Его кружка была чёрной, без каких-либо надписей и узоров. — Да и заниматься-то здесь особо нечем, кроме как… Трахаться.  Хёнджин шумно втянул воздух. Его резко и сразу насквозь пробрало возбуждением, словно он погрузился туда с головой, как при прыжке с причала в водоём. В тёмных непроницаемых глазах Минхо он видел отражение собственного желания, от которого его нутро сжималось и наполнялось чем-то тягучим и тёплым. Всё было просто. Он хотел Минхо, и Минхо хотел его в ответ.  Полумрак спальни больше не вызывал у Хёнджина тревогу. Это была всего лишь комната, одно из мест, где они занимались сексом, и уже далеко не единственное. Он раздел Минхо сам и усадил в изголовье, как в те самые первые разы, когда дрожал на его коленях, скуля от возбуждения и стыда. Одним движением Хёнджин стянул с себя шорты, под которые не надел белья, и забрался на него сверху. Стыдно ему тоже больше не было. Минхо вылил смазку себе на пальцы и медленно огладил ими вход. На контрасте с температурой его кожи она казалась холодноватой, но Хёнджин вздрогнул не поэтому. Ему делалось хорошо уже от того, что он ощущал под собой бёдра Минхо, крепкие и твёрдые, потирался об его налившийся член своим, чувствовал на приоткрытых губах его прерывистое дыхание — такое, которое можно уловить лишь за миг до поцелуя. Внутри у него всё было растянуто с ночи, поэтому пальцы протолкнулись легко. Боли не возникло. Только мурашки от того, что Минхо двигался в нём аккуратно и неторопливо, хотя сам весь подбирался от желания. На его запрокинутой шее, которую Хёнджин торопливо целовал, бугрились вены. Такие же виднелись на его напрягшихся предплечьях, на животе и ниже. Хёнджин пытался отследить их, чтобы прочертить каждую языком, но перед глазами всё плыло и дребезжало чёрными мушками.  Он потянул Минхо за запястье, вытаскивая из себя его пальцы. Они больше дразнили, распаляли, чем приносили то ощущение, которое было ему сейчас необходимо. Хёнджин приподнялся, чтобы набухшая влажная головка ткнулась ему между ягодиц, придержал длину за основание и начал постепенно насаживаться. На лбу и плечах сразу выступила испарина. Поначалу тело всегда сопротивлялось, даже если на самом деле жаждало — этой боли, этого удовольствия и забвения.  Минхо прикусил губу, явно стараясь сдерживаться, чтобы не дёрнуть его на себя рывком, до конца. Он проникал постепенно, сантиметр за сантиметром, и Хёнджину начало казаться, что это никогда не кончится. Возможно, он и не хотел, чтобы оно кончалось. — Ты не думал о том, чтобы как-нибудь поменяться? — спросил Минхо хрипло.  Его хватка сначала на талии, а после на ягодицах, которые он раздвинул ему в стороны, словно это могло ускорить или облегчить для них обоих проникновение, усилилась. Боль появилась, но, скорее, приятная. Такая, из-за которой все ощущения становились полнее и ярче.  — Ты имеешь в виду, чтобы я был сверху? — уточнил Хёнджин. Ему наконец удалось опуститься до конца, и он едва соображал, вообще с трудом расслышал вопрос, особенно, когда Минхо непроизвольно в него толкнулся, подбрасывая на своих бёдрах. Импульс пробежался по позвоночнику, оглушил, ослепил, делая реальность чуть более выносимой. Он думал. Пару раз представлял, как сам мог бы уткнуть Минхо в этот его чёртов рябой пододеяльник, а потом раздвинуть ему ноги и взять. Эта фантазия никогда его не удовлетворяла. Ему самому нравилось оказываться под чужим тяжёлым телом, чувствовать в себе движения чужой плоти, которая бы растягивала его и заполняла. Нравилось принадлежать. Поначалу с Минхо он воспринимал это не так, видя в своей нижней позиции нечто вроде отречения от себя, кровавого подношения безликому, бесчувственному божеству в обмен на исполнение самого заветного желания. Жить. Дышать. Но сейчас. Сейчас он смотрел Минхо в его красивые, жмурящиеся от удовольствия глаза и произнёс с той искренностью, которая бывает лишь во время секса с тем, к кому больше не удаётся испытывать равнодушие. — Я бы сделал то, что хочешь ты...  За окнами догорал закат, когда Хёнджин проснулся в следующий раз. Он не был уверен, тот же самый ли это день или уже другой.  — Прости, разбудил? — Минхо, которого в полутьме он не сразу заметил, тихонько прикрыл дверцу шкафа. На нём были только джинсы. — Ходил в магазин за продуктами, а то надо что-то приготовить на ужин. — Это ты извини, — Хёнджин тут же подорвался, мысленно чертыхаясь. Он даже не заметил, как уснул. — Ты, наверное, думал, что мы поделаем что-нибудь ещё, а я… просто отрубился. Несмотря на дурман и вялость, сковавшую мышцы, он чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим, словно проспал не одно столетие. Возможно, за это время дом снаружи успело обвить плющом с ядовитыми шипами, пронзающими любого, кто осмелился бы прийти его спасать. Пришёл только Минхо. — Всё в порядке, — Минхо слегка улыбнулся. — Хотя мне пришлось пару раз подносить зеркало к твоему рту, чтобы проверить. Ну, знаешь, мало ли… Хёнджин тоже улыбнулся. Шутки, даже косвенно связанные со смертью, исчезли из любого его окружения, стоило ему заболеть. Если подобное вырывалось у кого-то случайно, все остальные тут же цепенели, будто готовились к немедленному обрушению небес на их головы. Это кошмарно утомляло, иногда больше, чем болезнь. Он потянулся за лежащими на полу шортами и замер, когда не ощутил на коже никакой малоприятной стянутости. Внизу живота и между ног не было измазано, как обычно. Видимо, Минхо обтёр его, когда он отрубился. Вероятно, это снизило эффект от лечения, но ощущалось чем-то правильным. — Вообще-то я рассчитывал на твою помощь, — с притворным укором сказал Минхо, направившись в сторону кухни. Торопливо одевшись, Хёнджин последовал за ним. — Я собирался завтра поехать в приют, отвезти лекарств и еды, но ты уснул, и мне пришлось самому переть из магазина пятнадцать килограммов кошачьего корма.  Хёнджин оглядел его крепкую спину и плечи, которые не выглядели хоть сколько-то перетруженными, и виновато вздохнул, тоже притворяясь. Минхо принялся раскладывать продукты, часть убирая в холодильник, часть оставляя на столе, чтобы сразу их приготовить — курицу, рис, имбирь, какие-то ингредиенты для соуса. От предвкушения у Хёнджина заранее выступила слюна. Пожалуй, ему следовало бы отказаться от ужина и наконец уйти, но он не сумел заставить себя встать со стула. — Ты отвёз в приют кота, которого кормил тогда у подъезда? — спросил он.  — Ещё на прошлой неделе, — сказал Минхо. — Теперь каждый день жду новостей. И, знаешь, это так странно — я вроде и надеюсь, что кто-нибудь заберёт его домой, в семью, а вроде бы и боюсь… Понимаешь, о чём я? Хёнджин понимал, но не мог до конца осознать, к кому именно он испытывал такие же чувства. Может, к себе? *** Хёнджин доделал свою часть проекта, материалы по которому ему прислали на днях. Вообще с ней справился бы и стажёр, но он решил перестать относиться к выполнению подобных заданий как к унижению. Самое главное, что у него вообще была работа. Самое главное, что у него были силы на то, чтобы с ней справляться. В комментариях он приписал несколько своих идей, особо не рассчитывая на то, что их примут. Для этого требовалось его непосредственное участие или руководство, личная ответственность, которую никто другой не стал бы просто так на себя брать. Телефон зажужжал. На экране высветилось имя Чанбина, заставив Хёнджина напрячься. Чанбин никогда ему не звонил — обычно отправлял сообщения или, в крайнем случае, голосовые. Вообще всему этому он предпочитал личные встречи, время для которых старался выкраивать в довольно плотном рабочем графике. Раньше это было их традицией — каждую неделю собираться вчетвером. Но потом Чан женился, а Хёнджин заболел, и всё изменилось. Теперь они, если и собирались, то намного реже или неполным составом. Например, на днях они втроём сидели в каком-то баре без него — Хёнджин просмотрел все истории с того вечера, выложенные Джисоном, испытывая одновременно и облегчение от того, что ему не пришлось снова выслушивать бесконечные вопросы и комментарии по поводу своего состояния, но ещё — обиду. Совершенно дурацкую и безосновательную, ведь его приглашали, он сам не пришёл.  Хёнджин ответил на звонок. — Хёнджин, привет, — голос Чанбина звучал немного издалека. Наверное, он включил громкую связь. — Я сейчас по делам в твоём районе. Давай минут через тридцать встретимся? Можем посидеть в кофейне возле тебя, не помню её название.  На мгновение Хёнджину захотелось притвориться, что он не дома, но ему сразу стало стыдно. Чанбин вообще не сделал ему ничего плохого. Да и никто из них. Все его друзья по-своему за него переживали, просто временами это было сложно выносить. — Напиши мне, как будешь подъезжать, — сказал Хёнджин. Он одевался с тяжёлым сердцем. Раз Чанбин аж приехал специально к нему — в том, что его рабочие дела в этом районе оказались выдуманными, Хёнджин даже не сомневался — их точно ждал не самый простой разговор. Получив сообщение о том, что Чанбин ждёт его внизу, Хёнджин вышел из дома и сел к нему в машину. Чанбин выглядел уставшим. Он всегда много работал, особенно в последние пару лет, после того, как его продюсерская компания получила по-настоящему крупный заказ, но всё равно оставался рядом. Когда Хёнджин заболел и поначалу не понимал, что теперь делать, Чанбин постоянно навещал его, взяв на себя кучу бытовых дел. Он убирался в его квартире и привозил продукты, которые поначалу пытался готовить сам, а потом заказывал уже готовую еду. Он предложил выследить того, кто посмел не влюбиться в Хёнджина в ответ, и побить. Он выдвинул собственную кандидатуру на роль нового любовного интереса, виртуозно поигрывая грудными мышцами. Это, конечно, была шутка, но тогда Хёнджин, кажется, впервые с самого начала болезни искренне засмеялся.  — Посидим в той кофейне или, может, прокатимся куда-нибудь? — спросил Чанбин, тоже улыбаясь, но как-то натянуто.  На его обычно спокойном лице явно проглядывалось напряжение. — Можем прокатиться, если ты не занят, — сказал Хёнджин, пристёгиваясь.  Ему внезапно захотелось ехать долго-долго без цели и маршрута. Просто смотреть за окно и подпевать глуповатым песням из плейлиста для путешествий, который они вчетвером составили сколько-то лет назад, но так никуда и не отправились. Чанбин вбил название какого-то кафе в навигатор, путь до которого составлял семнадцать минут. Слишком мало, чтобы утратить связь с реальностью и ненадолго стать кем-то другим. Слишком долго, чтобы повисшее в воздухе напряжение не передалось и Хёнджину. В дороге они молчали. Может, Чанбин сдерживал слова, ради которых позвал его встретиться. Наверняка нечто такое, с воспитательными элементами, должно было говориться в лицо, а не с соседнего сиденья автомобиля. Может, Хёнджин излишне драматизировал, и Чанбин просто по нему соскучился. Хёнджин тоже скучал — по нему, по себе, по тому, каким всё было или хотя бы казалось раньше.  Чанбин припарковался у двухэтажного здания с вывеской, буквы на которой наполовину перегорели, из-за чего название прочитать не удалось. С виду оно напоминало самую рядовую закусочную, где можно было перехватить пиво по дешёвке. Именно в таких местах частенько оказывалась лучшая в городе лапша или огромные порции, которые хозяйка, его содержавшая, накладывала не по весам, а от души. Свободными оказалось всего несколько столиков. Хёнджин выбрал тот, что подальше, у окна. Взяв ламинированную страницу меню, составленного, должно быть, десятки лет назад, он заказал жареную курочку и бутылку соджу. На самом деле ему не хотелось снова пить алкоголь, но что-то подсказывало — это ему потребуется, когда Чанбин перестанет играть в молчанку. Чанбин повторил его заказ, только вместо соджу попросил безалкогольное пиво.  Хёнджин огляделся по сторонам. Основную часть посетителей составляли студенты или коллеги, решившие выпить вместе после работы. Взрывы хохота раздавались то из одной, то из другой части полутёмного помещения. Им всем было весело, свободно, легко. Хёнджин почувствовал странную свою здесь неуместность. — Так о чём ты хотел поговорить? — наконец не выдержал он.  Было непривычно вот так сидеть рядом с Чанбином и молчать. Молчать когда-то давно ему было комфортно с Чаном. Они могли просто сидеть рядом на диване, занимаясь своими делами, и не испытывать гнетущей потребности заполнить пустоту. Потом и это ушло. Молчание начало казаться Хёнджину уликой против самого себя. Вдруг Чан заподозрил бы, заметил, что в это время он украдкой разглядывал его лицо, пытаясь осознать, в какой момент дружеским чувствам в груди вдруг стало тесно, и они разрослись во что-то иное. В любовь. В лепестки. — Просто хотел с тобой увидеться, — Чанбин скрестил руки на груди. — Ты мне так и не ответил. — Да, прости, — сказал Хёнджин. — Просто столько всего творится… я собирался ответить, но забыл.  Когда именно Чанбин ему писал? Кажется, в тот вечер Минхо заставил его впервые кончить без рук? Или тогда они трахались в душе, держась за мокрые стены, чтобы не упасть?  — Я не требую ежедневного отчёта о твоём состоянии, Хёнджин, но было бы неплохо, если бы ты хоть иногда давал о себе знать, — руки на груди Чанбина сжались плотнее. В тесной чёрной футболке и такой позе он напоминал вышибалу на входе в клуб, с которым не захочешь бодаться, даже несмотря на его очки в толстой оправе и пушистые взлохмаченные волосы. — Да, я знаю, что мы все тебя достали своими расспросами. И я даже знаю, что на самом деле ничего не знаю — не знаю, каково тебе, потому что сам я ханахаки не болел и не проходил через всё то, через что вынужден проходить ты. Но мы по-прежнему твои друзья и… В общем, даже не буду продолжать. Уверен, ты и так всё это понимаешь. Просто хотел лишний раз напомнить.  Им принесли заказ. Чанбин разомкнул руки и подхватил палочками кусок курицы. — Мммм, очень вкусно, попробуй, — совсем в другом тоне сказал он. Хёнджин вздохнул. Пожалуй, никому другому не удавалось пристыдить его так, как это делал Чанбин — указать на то, где он проебался, и тут же переключиться на что-то нейтральное, не вынуждая оправдываться или даже отвечать. — Как там Джисон? — спросил Хёнджин и тоже попробовал кусочек. Было неплохо. Только вот у Минхо на днях вышло в разы лучше.  — Да что с ним станется? Работает, пьёт, снова работает, но он, конечно, очень расстроен после той вашей истории. Всё время, пока вы не общаетесь, сохраняет в отдельную папку смешные видосы, которые потом намерен тебе прислать. Так что готовься. Хёнджин простонал. Пару дней назад ему пришло одно или два. Было страшно представить, какой поток уведомлений обрушится на него в ближайшее время.  — А что… Чан? — спросил он и плеснул себе соджу. К чёрту.  Чанбин помолчал и глянул на него как-то нехорошо, насквозь. — Понимаю, что ты злишься на него за то, что он нам рассказал… про лечение и про Минхо. Но, Хёнджин, ты нам ничего не говоришь. Вообще ничего. Да, у всех есть право на личные границы и всё такое, но в дружбе это так не работает. Мы точно так же обсуждали Чана за его спиной, когда он заболел, а потом, когда вдруг решил жениться. Мы обсуждали Джисона, когда он набил себе ту дурацкую татуировку с именем бывшей, которую потом всё равно пришлось перебивать. Когда рядом нет меня, вы наверняка обсуждаете, что я лучший мужчина в ваших жизнях, — Чанбин изобразил, как смахивает с плеч невидимую копну волос. — И это, блять, нормально. Мы говорим о таком не чтобы кого-то унизить или задеть — ну, не считая той истории с тату — а потому что переживаем. На Чана смотреть больно с тех пор, как вы… В общем, ты понял. — Не знаю, мне он казался довольно весёлым, когда вы ходили в бар без меня, — огрызнулся Хёнджин. Голова загудела от обилия растревоженных в ней мыслей. Он понимал, что Чанбин был во многом прав, но не собирался ему это показывать. По крайней мере, не сразу.  — Мы тебя звали, ты сам не пошёл. Причём даже не потрудился предупредить, так что не надо тут, — Чанбин угрожающе выставил палочки в его сторону. — И, представь себе, человек может смеяться, может быть с виду самым счастливым, пока страдает внутри. Тебе ли не знать. Хёнджин знал.  — Ладно, напишу ему завтра, — сдался он. — Позову встретиться. — Сегодня, — Чанбин снова замахал палочками, пытаясь изобразить какой-то приём из кунг-фу. — Ладно, сегодня, — Хёнджин закатил глаза.  Остаток вечера уже больше напоминал то, как они обычно проводили время вместе. — Ты ни разу не закашлялся, — осторожно заметил Чанбин, когда они сели обратно в машину. Хёнджин снова напрягся. Он опрометчиво понадеялся, что с этой темой покончено, хотя бы на какое-то время.  — Да, терапия, вроде как, помогает, — осторожно сказал он. Еле достигнутое между ними понимание пошло зыбкой рябью. Ему захотелось уйти, пока всё снова не испортилось. — Не обязательно подвозить меня до самого дома. Я бы прошёлся. Высади на остановке возле круглосуточного магазина, пожалуйста. — Уверен? — уточнил Чанбин, выезжая с парковки. — Ты действительно выглядишь намного лучше, но оттуда пешком идти минут двадцать. — Ты же сам говоришь, что я выгляжу лучше. Чувствую я себя тоже лучше, — заупрямился Хёнджин.  Это был хороший вечер, и ему не хотелось заканчивать его в той же точке, откуда они начали.  Машина остановилась там, где Хёнджин попросил. Чанбин дважды уточнил, не передумал ли он, и оба раза получил отрицательный ответ. Хёнджин выбрался наружу и сразу застегнул молнию на куртке до шеи. Уже стемнело и похолодало. В целом ему нравилась такая погода, особенно если он чувствовал себя запутавшимся и балансировал на грани впадения в меланхолию.  Так Чан всё же был расстроен из-за него? Эта мысль нехорошим образом согревала. Не то чтобы Хёнджин действительно хотел, чтобы Чану было больно или грустно из-за него — он бы сделал многое, чтобы уберечь его, — но. Если Чан переживал, значит, ему было не всё равно? Хёнджин подумал о том, что происходило между ними в последние месяцы. О, том, что Чан ему говорил, что делал и что заставил делать его, о свадебном снимке на его столе. С каждым шагом ему становилось легче идти. Остатки цветов трепетали в груди слабо, неохотно. Он решил написать Чану всё же завтра с утра, а сегодня было ещё не слишком поздно написать другому человеку.

[me]

Приеду?

21:13

Ожидая ответ, Хёнджин почти дошёл до своего дома. Его сообщение оставалось непрочитанным, а без подтверждения ему было неудобно с полдороги вызывать такси. Вдруг Минхо уже от него устал и таким нехитрым образом намекал на перерыв?  Хёнджин свернул к подъезду и остановился. На скамейке сгорбившись сидел какой-то человек. В темноте, контрастирующей с резким светом фонаря, не удавалось разглядеть его лица. Периодически он запрокидывал голову назад и отпивал что-то из бумажного пакета. Нетрудно было догадаться, что таким образом там был спрятан алкоголь. Хёнджин напрягся. Он жил в довольно спокойном районе, где никогда ничего не происходило. Полгода назад в квартире этажом ниже девушка умерла от ханахаки — но разве нелюбовь к кому-то можно было бы считать убийством? — Хёни? Это ты?  Хёнджин вздрогнул, тут же узнавая того, кто к нему обращался. Никто другой в целом мире не назвал бы его так. Это был Чан. Его голос звучал одновременно до боли знакомо и не совсем — пьяно, с гортанно растянутыми гласными. После операции он перестал употреблять любые спиртные напитки. Вежливо, но наотрез отказывался, даже если на очередной посиделке в баре Джисон приставал к нему с пивом, содержащим минимальный процент алкоголя, и разговорами про уважение.  Хёнджин поспешил подойти ближе, не понимая, что происходит. У него нехорошо стянуло в груди. Почему Чан вдруг надрался? Почему вообще был возле его дома в такой час?  — А я тебя тут ждууу, — неестественно растянув губы, Чан встал на ноги и покачнулся. Улыбка соскользнула с его вмиг отяжелевшего лица. — Где ты был? Ты был у него?