Взаимность не требуется

[Чан] Хёнджин, ты можешь игнорировать меня как своего друга, но не смей игнорировать меня как своего врача 00:02 [Чан] Завтра тебе надо будет пройти стандартное обследование и прийти ко мне на приём 00:03 [Чан] Если потребуется, я тебя за шиворот притащу. 00:05 Хёнджин перечитывал полученные сообщения, когда вернулся от Минхо домой и позже, с утра, испытывая гневное бессилие.  Сдавать кровь после бутылки оказавшегося в ней вина было неправильно, но он физически не мог ослушаться Чана. Выругался для вида, отшвырнул телефон на соседнюю, всегда пустую половину кровати, и утром послушно пришёл в больницу, словно его тянули за верёвочку, ощущающуюся вокруг шеи. Он сел на стул перед медсестрой и позволил ей проткнуть иглой сгиб локтя, стараясь не смотреть, как бурая жидкость медленно заполняет шприц. К этому процессу давно стоило бы привыкнуть, но так и не удалось. Его замутило.  — Теперь пройдите на компьютерную томографию, — сообщила девушка из регистратуры, которая в семь утра уже выглядела уставшей. Хёнджин её понимал. — Также доктор Бан назначил вам приём на девятнадцать часов, так что ждём вас ещё и вечером.  Она выдавила из себя дежурную улыбку, на которую Хёнджин ответил такой же. Незачем было портить ей настроение фырканьем или закатанными глазами — всё это он планировал продемонстрировать доктору Бану сегодня в девятнадцать ноль-ноль. И всё же, несмотря на испытываемое раздражение… ему хотелось увидеться с Чаном. Он скучал. Ещё сильнее он скучал по прежнему Чану, который однажды улетел в Австралию, но так и не вернулся.  Иногда Хёнджин представлял, что было бы, если бы Чан тогда не уехал. Если бы пандемия началась немногим раньше, и границы между странами оказались закрытыми. Если бы они полетели туда вместе — как Чан изначально ему предлагал, но Хёнджин тогда отказался. На работе горел крупный проект, который год назад казался ему самым важным моментом в жизни. Может, не во всей, но таким, который был способен определить следующие её десять лет, гарантировать успешную карьеру и уверенность в будущем. Как нелепо. Чаще всего Хёнджину удавалось отогнать эти мысли, точно назойливых насекомых, но те всегда возвращались и копошились внутри головы. Заболел ли бы Чан вообще, если бы там, в Австралии, с ним оказался кто-то близкий, способный отвлечь и утешить? Сделал ли бы Чан операцию, лишившую его столь многого?  Влюбился ли бы он сам в Чана, если бы тот оставался таким, как раньше? Что было бы?  Не прощаясь, Хёнджин толкнул дверь и вышел на улицу. Больничный запах — стерильности и отчаянья — путался в складках одежды, в волосах. Чтобы от него избавиться, он решил пройтись до дома пешком. Улицы были полны людей, спешащих по делам. Многие по-прежнему носили маски, продолжая верить, что это защитит их от невзаимных чувств. Хёнджин не понаслышке знал, что никакая маска на такое не способна. Даже если самостоятельно прикрутить её к своему лицу и называть человека, от чувств к которому умираешь, другом. Остаток дня Хёнджин провёл в нервном предвкушении, борясь с самим собой. Он трижды переоделся. Он всё же принял душ, хотя собирался вернуться в больницу всего через несколько часов. Он надеялся, что сумеет сохранить перед Чаном холодный, отстранённый вид. Не обиженный или злой — тогда бы это выдало его, показало бы слишком явно, насколько чрезмерные реакции Чан у него вызывал. Нет. Нужно было появиться в его кабинете с коркой изморози на сомкнутых губах.  Ему некстати вспомнился Феликс, который только и делал, что улыбался. Неудивительно, что Чан выбрал именно его. Хотя вряд ли Чан вообще выбирал. Ведь для этого нужно было рассматривать хотя бы более одного варианта. К ним Хёнджин никогда не относился.  Он приехал в больницу за полчаса до начала приёма, потому что устал потрошить свой шкаф и измерять шагами квартиру, по которой беспокойно прохаживался как животное, чующее неладное. — Хёнджин, заходи, — дверь кабинета распахнулась, на пороге появился Чан.  Он улыбался. Этим ямочкам, внезапно появляющимся на его обычно строгом лице, словно высеченном из каменной породы, невозможно было противостоять. Проклиная себя, Хёнджин тут же, против воли, начал улыбаться в ответ. Каким же он был жалким… Он обогнул Чана, вдохнув с его шеи почти выветрившийся парфюм, и опустился на предназначенный для пациентов стул. В груди у него затрепетало, и это, кажется, были не лепестки. Как же сильно он скучал.  — Мне пришли твои результаты, — сказал Чан, усаживаясь напротив, и защёлкал мышкой, чтобы открыть их на компьютере. — И, честно говоря, я впечатлён. Биохимические показатели, конечно, ещё очень далеки от нормы, но прогресс есть.  Хёнджин вцепился в стул. Каким же он был глупым, хронически не поддающимся излечению. Как можно было настолько сконцентрироваться на мыслях о Чане и упустить из виду настоящую причину их встречи? Его, блять, жизнь.  — Самое любопытное вот что. Судя по снимку, площадь поражения лёгких не возросла, — Чан повернул монитор в его сторону, чтобы наглядно продемонстрировать. — Напротив, даже сократилась на процент или полтора, если не считать такое незначительное изменение за погрешность.  — Это ведь… хорошо? — неуверенно спросил Хёнджин.  — Изначально я предполагал, что лепестки в твоих лёгких, наоборот, станут разрастаться активнее. Просто будут использовать для этого не ресурсы твоего организма, а другой биологический материал, который в него поступает, — пояснил Чан, не отводя от снимка глаз. — Но по итогу сейчас мы наблюдаем обратный результат, на который я и не смел надеяться. Их количество сокращается, Хёнджин. Конечно, необходимо продолжать наблюдения, чтобы выявить динамику. Пока что рано делать окончательные выводы. Либо я ошибался, и эта терапия всё же не способствует разрастанию лепестков, либо…  Чан многозначительно замолчал.  — Либо? — не выдержал Хёнджин.  Ему было непонятно, к чему Чан клонит.  — Тот человек, который… спровоцировал у тебя ханахаки, — выкрутился Чан, чтобы не пришлось говорить «который тебя не любит». — Тебе не кажется, что ты начал… к нему остывать?  — Что? — оторопел Хёнджин.  Такая мысль, даже о возможности подобного, у него не возникала. Ему ведь не поэтому… становилось лучше?  Нет, он всё ещё любил Чана. До боли в лёгких, во всём теле, в душе. До смерти. — Нет, конечно же. Нет, — забормотал он. — К-как ты вообще мог такое подумать? Нет!.. Голос Хёнджина едва не сорвался. Чан и так постоянно копался в его теле, рассматривая на просвет органы, но сейчас вскрыл ему грудь, схватил сердце и сжал.  — Ладно-ладно, я понял, — нарочито спокойным тоном сказал Чан, как если бы пытался усмирить бродячего пса, притворяясь, что не намерен причинять ему вред. — Не мог не спросить. Сам понимаешь, мне нужна эта информация, чтобы убедиться, способствует ли улучшению именно терапия, или тут замешаны какие-то другие факторы. Хёнджин дёрнул головой, подтверждая, что понимает, хотя в ней была лишь пульсирующая слепящая чернота. Сердце забилось в неровном ритме. Ему внезапно стало душно, а потом сразу бросило в противный холодный пот. Вот же чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. На довольно простой вопрос он отреагировал слишком бурно, слишком странно, чтобы не вызвать подозрений. Судя по тому, как Чан на него смотрел, именно так это и выглядело со стороны.  — Хёни, это кто-то… кого я знаю? — спросил он.  Слово резануло по ушам. Неужели Чан намеренно использовал своё любимое ласковое обращение, чтобы наконец вызнать у него правду? На какую-то секунду Хёнджин чуть было не решился — выложить всё, как есть, и с мазохистским наслаждением наблюдать, как у Чана меняется лицо. Как оно становится сначала ошарашенным, а потом виноватым и никогда больше не меняется. Но Хёнджин не мог. Он не поступил бы так с Чаном, с их дружбой, стоящей у него поперёк горла.  — В миллионный раз повторяю, что я не намерен это обсуждать, — сказал Хёнджин.  Когда они вообще в последний раз обсуждали что-нибудь другое? Любой фильм, футбольный матч, новые треки Джисона, очередное дурацкое свидание вслепую, устроенное для Чанбина его мамой, которая панически боялась, что тот женится на ком попало, а потом непременно заболеет. Хоть что-то.   — Ладно, — не стал настаивать Чан. — Тогда поговорим о вас с Минхо.  Вот оно. Снова.  — Зачем нам говорить о Минхо? — вскинулся Хёнджин. — Больше нечего обсудить за пивом с Джисоном и Чанбином? В нём заново поднялась упрямая глухая обида, которой так не хватало в начале этого разговора, когда он всё позабыл и стоял, как дурак, стоило Чану улыбнуться.  — Мне действительно жаль, что так вышло. Я зря им рассказал и искренне за это извиняюсь, — поморщился Чан. — Но сейчас я спрашиваю о твоих взаимодействиях с Минхо, потому что это, блять, работает, Хёнджин. Ты понимаешь? Это работает. Твои анализы стали лучше. Ты чувствуешь себя лучше. Если нам удастся собрать доказательную базу, то, возможно, тысячи жизней будут спасены. Миллионы, миллиарды жизней. Тех, кто сейчас умирает или вынужден вырезать из себя все чувства, чтобы не умереть.  Хотя Чан не поднимал голос, каждое произнесённое им слово звучало так, словно он кричал, при этом занося руку для удара.  — Ты же сам утверждал, что этот метод не способен… излечить. Что это временная мера, которая способна лишь поддержать организм, — возразил Хёнджин, почему-то чувствуя себя виноватым.  Чувствуя, что заслуживает и крики, и удары, и всё остальное, что бы Чан ни решил ему предложить. Кроме своей любви.  — Пока что я продолжаю придерживаться того же мнения, но то, что я увидел сегодня на твоём снимке, позволяет рассмотреть другие гипотезы. Если площадь распространения лепестков всё же сокращается, — Чан помедлил, — то я должен знать, чем вы с Минхо занимаетесь.  Хёнджин чуть было не спросил, сокращается ли площадь распространения бабочек. Чан ведь следил и за ситуацией Минхо. Помогало ли это ему? Помогало ли это?  — Мы трахались, — выпалил Хёнджин. — Пока что всего два раза. Извини, что так мало, мы обязательно исправимся. Губы Чана дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но вместо этого сжались плотнее. В кабинете повисла тишина — такого рода, которую хочется тут же нарушить. Сбросить её удушающий, гнетущий вес. Лучше бы она такой и оставалась — проще было задыхаться, чем говорить, ведь Чан продолжил задавать вопросы.  — С проникновением?  — Да. — Без защиты?  — Да. — Вы оба достигали… разрядки? — Да.  Хёнджин отвечал механически, словно это относилось не к нему. Его снова выбросило в то же состояние, когда разум и тело утрачивали связь и не узнавали друг друга, а тело в принципе делалось безразличным ко всему, что его вынуждали претерпевать.  — Образованная в результате эякуляции семенная жидкость контактировала с открытыми участками кожи партнёра?   Хёнджину потребовалось мгновение, чтобы осознать, о чём именно его спрашивают. — Минхо дважды кончил мне внутрь. Я — один раз на него, один раз… ему в рот, — тихо сказал он. Чан отвёл глаза, будто рассматривал что-то на снимке. Удавалось ли ему обрабатывать полученную информацию в столь же сухой безликой форме, в которой он задавал все эти невыносимые вопросы? Или же он представлял? Представлял, как один его друг трахает другого в глотку, потому что он им велел.  В дверь постучали. Подхватив со стола какие-то документы, Чан встал. — Подожди меня пару минут, хорошо? — попросил он. — Мне нужно срочно передать результаты обследования пациента, которому назначена операция, а потом мы договорим. Хёнджин попытался было возразить, но не успел — Чан уже вышел из кабинета. Зачем ему нужно было ждать? Разве они не обсудили всё, что требовалось, и в разы больше, чем хотелось?  Монитор оставался частично повёрнутым в его сторону. Хёнджин попытался увидеть на снимке своих лёгких то, о чём говорил Чан. Изменения в лучшую сторону. Хоть какие-то, которые позволили бы ему спокойно возвращаться в квартиру Минхо и под него ложиться. Снимок выглядел таким же, как и все предыдущие. Тёмным, смутным, без малейших признаков надежды. Может, в ней он смыслил столь же мало, сколько в любви.  Хёнджин перевёл взгляд на фотографию, стоящую у Чана на столе, и повернул к себе. Вообще, если удавалось не думать об обстоятельствах её создания, она ему даже нравилась. Чан выглядел таким беззаботным, таким красивым, хоть и смотрел куда-то в сторону, а не в объектив. Именно эту фотографию ни он, ни Джен, ни даже фотограф с их свадьбы никуда не выкладывали. Хёнджину давно хотелось сохранить её себе, малодушно обрезав Джен, и любоваться улыбкой Чана, его счастливым, почти как раньше, видом.  В принципе, он мог. Прямо сейчас. Хёнджин опасливо обернулся на закрытую дверь. Прежде он никогда не оставался в кабинете Чана один, без него. Ему хватило бы и секунды, чтобы переснять фотографию на свой телефон, раз вдруг подвернулась такая возможность.  Только вот ещё требовалось сначала вытащить её из рамки, а потом засунуть обратно. Конечно, можно было бы попробовать сфотографировать и так, но из-за стекла наверняка образовался бы дурацкий блик, перекрывший Чану лицо.  Хёнджин решился. Он принялся отгибать фиксаторы, которые удерживали картонный прямоугольник, прилегающий к рамке с задней стороны. Разумеется, пальцы тут же перестали двигаться, гнуться и вообще подчиняться. Время уходило. Удалось ли бы ему выдумать что-то убедительное в своё оправдание, если бы Чан вернулся в этот самый миг и застукал его за происходящим? Вряд ли — в голове была абсолютная пустота. Ветер продул бы её насквозь. Наконец Хёнджин вытащил задник и застыл, словно его парализовало. С одного края фотография была согнута на треть. В этом не было ничего особенного — он и сам так иногда делал, если распечатанный снимок не подходил под площадь рамки, но лишнюю часть неудобно было отрезать. Только вот на согнутой части был он сам. Это на него смотрел Чан, а не куда-то вбок. Это от него Чан избавился так небрежно, чтобы остаться со своей красавицей-женой — в кадре, в жизни. Везде.  Осознание ударило под дых, расплылось внутри безобразным пятном. Горло сжалось. Кашель зацарапался в нём, пытаясь выбраться наружу и усеять весь стол цветами, как кровавым подношением. Хёнджин задержал дыхание, приготовившись, но ничего не произошло. Спазм отступил. Он вернул фотографию на место, не потрудившись убедиться, что всё расположено точно так, как было. Если Чан вдруг заметит, это будут его проблемы. Если Чан заметит… ему, пожалуй, будет всё равно.  Вытащив из кармана телефон, Хёнджин начал набирать сообщение и вышел из кабинета. Он не пытался бежать или даже идти быстро, но всё же надеялся, что Чан не успеет застукать его, и ему не потребуется ничего объяснять. В любом случае, Хёнджин сам не знал, что сказать. Ни с кем говорить ему и вовсе сейчас не хотелось — как и снова оставаться одному. К счастью, у него был человек, разговаривать с которым не требовалось. К несчастью, у него не было больше никого. 

[me]

Приеду?

19:27

[Ли блядский Минхо] ок 19:33 — Вау, ты даже не пьян, — удивился Минхо, распахивая дверь. — А я-то как раз думал сегодня к тебе присоединиться. На нём были надеты лишь серые спортивные штаны. Интересно, подумалось Хёнджину, к его приезду Минхо наполовину оделся или наоборот? — Присоединиться? — переспросил он.  — Купил сегодня кое-что из алкоголя, чтобы не чувствовать себя так… … будто трахаешь кого-то не из любви и даже не из желания. — … словно сплю с кем-то, воспользовавшись его состоянием, — договорил Минхо и невесело улыбнулся. — Хотя, формально, это так и есть. Но, раз ты сегодня не пьёшь, то и я не буду. — Или мы можем напиться вместе, — предложил Хёнджин. После произошедшего в кабинете ему нужно было отключиться от реальности всеми возможными способами. — Что там у тебя? Он последовал за Минхо на кухню.  — Вот, — Минхо поставил на стол бутылку текилы. — Не знаю, пьёшь ли ты такое или больше по вину. В сущности, Минхо ведь ничего о нём не знал. — Я выпью всё, что ты мне нальёшь, — сказал Хёнджин, хотя не особо хорошо переносил крепкий алкоголь. Ему больше нравилось неспешно цедить вино, пиво или какой-нибудь коктейль, проводя вечер в компании любимого или друзей. Этот вечер он проводил с Минхо. Текила вполне годилась. — Ты что-нибудь ел? — спросил Минхо. — На голодный желудок может поплохеть. — Мне и так постоянно плохо, — улыбнулся Хёнджин. — Сам знаешь, кашель, недосып, тошнота. Думаешь, алкоголь это как-то усугубит?  Он ещё не выпил ни капли, но начинал чувствовать в себе лихой кураж, порой возникающий после пары бокалов. Пьянила сама возможность говорить правду о том, как он на самом деле себя чувствовал. Без необходимости притворяться, чтобы никого не расстроить и не огорчить. Ведь Минхо испытывал то же самое.  — Поговорим об этом с утра, — хмыкнул Минхо, открывая холодильник, и принялся выставлять на стол контейнеры, заполненные едой. — Спорим, ты пожалеешь, когда ко всем поганым симптомам добавится ещё и похмелье. С чего вообще им было разговаривать ещё и утром? Минхо стал раскладывать рис с кимчи и различные закуски по тарелкам неторопливыми, ловкими движениями. Это было похоже на какой-то ритуал или танец, за которым хотелось безотрывно наблюдать.  — Ты сам всё это приготовил? — спросил Хёнджин. Из-за обилия блюд места на столе почти не осталось. — Да, — ответил Минхо, переставляя тарелки плотнее. Хёнджин подумал, что за этим последует какая-то история, но тот молчал.  — Любишь готовить? — Хёнджин задал ещё один вопрос. Хотя он ехал сюда с намерением не разговаривать, ему показалось неловким молча поглощать еду, которую Минхо предложил, хотя и не должен был. Возможно, стоило бы отказаться. Стоило бы выпить пару стопок залпом, чтобы алкоголь подействовал быстрее. Просто переспать с Минхо, как и всегда, а потом сразу уйти, будучи по горло сытым ненавистью и жалостью к самому себе, но… Пахло так аппетитно. Желудок жалобно заурчал. Хёнджин и правда ничего сегодня не ел. Сначала пытаясь хоть как-то соблюсти требования к сдаче крови, даже если, предварительно напившись, уже нарушил одно из основных, а потом слишком нервничал перед встречей с Чаном.  Он подцепил палочками кусочек редьки. Было и правда вкусно. В меру остро и хрустяще — именно так, как ему нравилось. Как готовила мама. Пожалуй, удивляться тут было нечему. Вроде бы в их первую встречу Минхо говорил, что работает в ресторане?  — В Японии у меня свой ресторан, но я давно там не готовлю. С тех пор, как заболел, — Минхо составил пустые контейнеры друг на друга и отнёс их к раковине. — Сам понимаешь, кровь и бабочки на кухне — это, скорее, для артхаусного фильма, смысл которого все сделают вид, что поняли, а не для реальной жизни. Так что сейчас я занимаюсь в основном управлением, поставками, расчётами — всякой такой ерундой. Но без готовки… тяжело. Мне нравится сам процесс. Здорово приводит мысли в порядок, только вот есть это особо некому.  Он достал из шкафчика две рюмки и сел за стол, напротив. Хотя последние слова были произнесены в такой же ровной интонации, как остальные, у Хёнджина вдруг сжалось сердце. Наверное, прежде Минхо готовил не только для посетителей ресторана, но и для своего мужа. Были ли здесь его любимые блюда, или Минхо теперь всячески их избегал? — А соль и лайм есть? Или хотя бы лимон? — спросил он, когда Минхо налил им обоим. — Эту текилу можно пить так, безо всего, — Минхо повернул бутылку этикеткой в его сторону. Выведенные на ней замысловатые буквы Хёнджину ни о чём не говорили. В марках алкоголя он совершенно не разбирался. Текила, если и нравилась ему, то исключительно тем, что пить её было весело. Сыпать соль на краешек рюмки или участок кожи между большим пальцем и указательным. Слизывать. Выпивать всю порцию залпом и быстрее закусывать чем-то цитрусовым, чтобы немного приглушить разгорающийся внутри пожар. Это само по себе оказывалось развлечением, игрой. Иногда — флиртом, если было с кем флиртовать. Когда-то давно Хёнджин именно так и делал, завязывая случайные знакомства в барах или на вечеринках. Сначала он медленно обводил кончиком языка край стопки, глядя при этом в чужие, жадно наблюдающие за ним глаза. Проглатывал едкую жидкость и погружал зубы в мякоть лайма, расплываясь в ухмылке. Затем повторял весь процесс до тех пор, пока слизывать соль не приходилось уже с чьей-нибудь подставленной шеи или губ. — Но это же вообще не так интересно, — надулся Хёнджин.  — Ох, ладно, — Минхо закатил глаза, но всё же встал. — Соль точно есть, насчёт лимона не уверен, сейчас поищу.  Он принялся снова рыскать в глубине холодильника и, захлопнув дверцу, подбросил в воздух находку — ярко-жёлтый глянцевый лимон, от вида которого у Хёнджина заранее свело дёсны.  Минхо принялся его нарезать. Из-под ритмично стучащего ножа показывались всё новые и новые, идеально ровные дольки. Он словно не прилагал для этого никаких усилий. Вероятно, потому, что многократно прилагал их до. Хёнджин засмотрелся, невольно ощущая интерес, сходный с возбуждением. Вены, от усердия проступающие у Минхо на тыльной стороне ладоней, странным образом казались привлекательными. Ещё более странным оказалось то, что впервые рядом с ним Хёнджин испытывал нечто, напоминающее комфорт. Или он обознался и принял за него смирение?  — Теперь доволен? — беззлобно буркнул Минхо и снова сел напротив. Вместо ответа Хёнджин обтёр долькой край стопки и обмакнул в соль, стараясь ничего не просыпать и не пролить. Теперь всё было правильно. Кроме того, что они с Минхо не должны были никогда встречаться, вместе пить на его кухне и заниматься сексом в его постели.  Они стукнулись стопками, молча глядя друг на друга. Произносить тосты или пожелания казалось дуростью.  Хёнджин слизнул соль, стараясь сделать это быстро, незаметно, и выпил. Лимон он прикусил, прикрывая ладонью рот. Весь кураж вдруг куда-то делся. Он сам не понимал, почему застеснялся. Не то чтобы он действительно собирался соблазнять Минхо призывными движениями языка или губ, но сейчас почувствовал себя как-то глупо. Особенно под внимательным взглядом тёмных глаз, которые Минхо с него не сводил. Пищевод обожгло. Во рту разлилось необычное послевкусие, разобрать которое не удалось из-за кислой терпкости лимона. Видимо, эту марку текилы действительно следовало пить, ни с чем не смешивая. Минхо именно так и поступил. Одним движением опрокинул стопку в себя и налил им обоим ещё.  — Ну как? — он кивнул в сторону бутылки.  — Вкусно. И еда тоже очень вкусная, спасибо, — спохватился Хёнджин, осознав, что даже его не поблагодарил, и попробовал немного риса, пропитанного острым соусом.  Следующие несколько стопок пошли гораздо легче. Хёнджину стало жарко, он расстегнул молнию на толстовке, жалея, что не дошёл до состояния, чтобы запросто раздеться перед Минхо, который сидел по пояс обнажённым, без тени смущения. Пока что нет.  — А ты чем занимаешься? Всё так же дизайном? — вдруг спросил Минхо и выпил сам, не дожидаясь его. Всё так же? Хёнджин застыл, не донеся палочки до рта. Откуда Минхо вообще это знал? — На самом деле я, вроде как, кое-что о тебе знаю, — заметив его оторопелый вид, Минхо смущённо пояснил. — Чан часто про тебя рассказывал, особенно раньше.  — Чан… что? — прошептал Хёнджин.  В груди снова разгорелось нечто, вызвать которое было не под силу никакому алкоголю. Там, у него внутри, разрастались и опадали лепестки.  — Чан часто про тебя рассказывал, — повторил Минхо, видимо, решив, что с первого раза Хёнджин не расслышал. Он слышал. Каждое слово отпечаталось у него на барабанных перепонках и в мыслях, завывая там сквозняком. Чан о нём говорил. С Минхо. Хотя… с другой стороны, в этом ведь не было ничего такого? Не могло быть. Хёнджин тоже часто пересказывал своим приятелям с работы истории про Чана, Джисона и Чанбина. Тем, в свою очередь, описывал коллег, и они делали то же самое. Все так делали. В нём самом было полно жизней других людей, которых он даже не встречал.  — И что он говорил? — спросил Хёнджин, стараясь звучать не слишком заинтересованно.  — В основном обычные истории с каких-то ваших поездок или тусовок, — Минхо налил себе ещё и глянул на него. Теперь ждал. — Говорил, что с виду ты холодный и неприступный, но, стоит тебе засмеяться, становится ясно, насколько это не так. Говорил, что ты работаешь веб-дизайнером, но должен был родиться в другом столетии и прославиться как один из гениальных художников своего поколения. Говорил, что… красивей тебя никого не встречал.  Хёнджин слизнул соль, выпил и укусил лимон так, что зубы вонзились ему в нижнюю губу. Он хотел узнать больше, узнать всё, с такой же мучительной силой, с которой вообще не хотел ни о чём знать. Чан часто хвалил его картины, но вот всё остальное… Почему он это говорил? Почему говорил раньше? Почему говорил Минхо? Почему не сказал ему?  — Я думал, что он преувеличивает, но, знаешь, — Минхо тоже осушил свою стопку. — Он ни разу не соврал. Только вот… при мне ты ни разу не смеялся.   Хёнджину показалось, что как раз сейчас из него вырвется смех, злой и пьяный. Перед глазами замелькал Чан — сотни его разных образов. Чан, который выслушивал его нытьё, когда Хёнджин устроился на первую работу и никак не мог привыкнуть вставать рано каждый день без возможности прогулять. Чан, забирающий его с окраины города посреди ночи, потому что подпивший Хёнджин понятия не имел, как туда попал и как оттуда вернуться. Чан, пересматривающий с ним очередную мелодраму в сотый раз, хотя даже не любил такой жанр. Чан, уезжающий в Австралию, чтобы полюбить другого. Чан, спрятавший его изображение на своей свадебной фотографии, как помеху. Чан, который привёл его к своему другу и велел с ним спать. Все они кружили и сталкивались, будто в калейдоскопе или зеркальном лабиринте — и невозможно было разобрать, какой из них настоящий. Какой из них тот Чан, которого он полюбил? — Давай больше не будем о нём, — тихо сказал Хёнджин.  Он не мог выносить этих мыслей, от которых голова потяжелела и склонилась к земле. Минхо не стал уточнять, почему, лишь снова наполнил обе стопки. Жидкости в бутылке заметно поубавилось. Её присутствие в организме ощущалось частыми приливами жара к щекам. Тем, как очертания предметов понемногу расплывались и тускнели — только Минхо оставался всё так же резко очерченным.  Хёнджин мазнул глазами по его лицу, плечам. В одежде те не выглядели настолько широкими, как без неё. Минхо смотрел на него в ответ. — Ну что, попробуешь выпить нормально, без всего этого? — спросил он, когда Хёнджин первым отвёл взгляд и потянулся к стопке.  — С чего ты взял, что это я пью как-то не так, а ты — нормально? — огрызнулся Хёнджин. На самом деле его не задел этот выпад. Ему просто нужно было отвлечь себя от того, что всё сильнее погребало его под собой. Чем угодно.  — Потому что так, как ты сейчас, я пробовал много раз в студенчестве, — подхватил Минхо. — А ты, как я, нет.  — Спорим, ты в студенчестве не пил текилу так, как я, — усмехнулся Хёнджин. С трудом примерившись, он обмакнул в соль обе стопки, подцепив её слишком много, но ему уже было плевать. — Сейчас покажу. Давай на счёт три. Один. Он слизнул соль, наблюдая, как Минхо сделал то же самое.  Два.  Хёджин влил в себя содержимое стопки и сдавил зубами лимон, стараясь выжать как можно больше сока и удержать во рту. Выпив, Минхо тоже потянулся к долькам, но Хёнджин перехватил его руку и потянулся к нему через стол.  Три.  Губы Минхо были солёными, во рту у него — едко и влажно. Хёнджин обвёл его язык своим, позволяя лимонному соку стечь, смешаться с их общей слюной. Что-то загрохотало, зазвенело — наверное, он сшиб посуду, но проверять никто из них не стал. Целоваться так было неудобно. На секунду оторвавшись, Хёнджин обогнул стол и забрался к Минхо на колени. Прижиматься к нему было невыносимо приятно. Его тело ощущалось горячим даже через одежду, показавшуюся Хёнджину совсем лишней, сильным, напрягающимся при каждом новом соприкосновении их губ. Руки Минхо притянули его ближе, сползли по спине к ягодицам и сжали. Хёнджин простонал ему в рот и выгнулся.   Живот свело, голову закружило. Он потерялся в ощущениях и осознавал себя в пространстве только благодаря этой хватке. Тому, как зубы Минхо сомкнулись сначала на его языке, а потом на нижней губе.  Минхо целовался иначе. Не как тогда, в коридоре, когда сомнение чувствовалось в каждом касании. Сейчас же он трогал его сразу и жадно, и неторопливо, как если бы был голоден, но всё же смаковал доставшийся ему десерт. Или ещё один напиток, который тоже можно было употреблять безо всего.  Давление ширинки на пах стало невыносимым. Хёнджин стал покачиваться на крепких бёдрах под собой, пытаясь добиться хоть какой-то стимуляции — спереди или сзади, ему было всё равно. Лишь бы Минхо коснулся его, сжал ещё сильнее, до боли. Стянул с него одежду и оттрахал так, чтобы можно было совсем-совсем ни о чём не думать. У Минхо тоже встал. Хёнджин ощущал его тяжелеющий член низом живота, когда притиснулся вплотную, как если бы они вплавились друг в друга.  — Пойдём в спальню, — сказал Минхо, отрываясь от его губ, и тут же принялся целовать в шею, чередуя лёгкие, чуть ли не целомудренные касания с укусами. Самый ощутимый пришёлся в её основание, над ключицей — так Минхо привлекал его внимание, поскольку Хёнджин не отвечал.  — Принеси смазку сюда, — хрипло произнёс он.  — Хёнджин… — Минхо попытался возразить и погладил его по щеке с невыносимой нежностью, от которой захотелось отстраниться, прикрыть себя, как от удара. Минхо не должен был трогать его так, не должен был произносить его имя, словно оно хоть что-то для кого-то значило. Хёнджин слез с его колен и рванул молнию на своих джинсах. Потянувшись к бутылке, которую чудом не сшиб со стола, он сделал несколько глотков прямо из горла. Теперь у них было один — один, но от чего-то казалось, что оба проиграли.  Минхо молча встал и вышел. Может, ожидая, что он одумается и последует за ним, но Хёнджин не собирался этого делать. Он продолжил раздеваться. Сейчас ему было бы непосильно снова уткнуться лицом в матрас. Видеть лицо Минхо, нависающее над собой, он бы тоже не смог. Хёнджин перекинул снятую толстовку через спинку стула, а потом стащил джинсы сразу с трусами и бросил на пол.  За окном почти стемнело. Двор опустел, виднелось лишь несколько прохожих, стремящихся скорее попасть домой. Он следил за ними, с трудом фокусируя взгляд, сам не зная, что именно пытается разглядеть. Об столешницу что-то ударилось. Хёнджин обернулся и увидел флакон смазки, который Минхо принёс из комнаты и чуть было не поставил мимо, вгрызаясь в него взглядом. Стук рассеялся в тишине, оставляя странное послезвучие, засевшее в ушах. Повернувшись к нему спиной, Хёнджин опёрся локтями об подоконник и прогнулся. Теперь за окном не было никого. Минхо оказался позади через секунду. Его присутствие ощущалось кожей, через которую словно пустили высоковольтный провод. Тело, приученное к прикосновениям его рук, откликалось, ждало, наливалось тянущей жгучей истомой. Сначала раздался шелест ткани — видимо, Минхо приспустил штаны, — а потом щёлкнула крышка флакона. Внутрь медленно вошло два пальца. Хёнджин запросто мог бы принять сразу три, а то и весь член целиком. Он растягивал себя дома, потому что не сомневался, куда направится после приёма. Вернее, куда Чан выпишет ему направление. Интересно, эта методика лечения указывалась в его карте пациента?   Минхо вытащил пальцы и снова выдавил смазку, а потом распределил по себе. Видимо, понял, что тратить время на подготовку смысла нет. Хёнджин расставил ноги и прислонился лбом к окну. От алкоголя и острого, болезненного возбуждения его повело. Пот выступил на шее и плечах. Оконное стекло контрастно холодило кожу, позволяло оставаться в своём уме, даже если он был совсем не прочь этого избежать. Войдя до конца, Минхо не остановился и сразу подался назад, а затем вперёд, срываясь на мощный, властный темп. Хёнджин ахнул и вцепился в подоконник. Пришлось запрокинуть голову назад, чтобы ею ни обо что не биться. Первичная, неизбежная боль ушла, уступая место чему-то другому, сладко тянущему в животе и между ног. Хёнджин не пытался подстроиться под ритм, с которым Минхо в него толкался, просто позволял брать себя, стараясь не жалеть. Ему хотелось раскрыться, отдаться ещё больше, сильнее, до конца, чтобы от него совсем ничего не осталось. Минхо схватил его за талию и сжал, делая поясницей протяжную волну. Его член при этом толкался под разными углами, раздвигал тесные стенки, заполнял, давил сразу на всё. Это было слишком хорошо. Это было… тем, что прежде Минхо с ним никогда не делал. Старался не воспринимать его как настоящего партнёра? Не причинить им обоим слишком сильное, лишнее, наслаждение?  Судя по низким стонам, которые изредка у него вырывались, Минхо тоже нравилось. До безумия. Возможно, сейчас он бы не остановился, даже если бы его умоляли, но Хёнджин не собирался совершать очередную глупость. Он тоже стонал, не думая о соседях, которые могли бы их услышать, ни о других людях, ни о ком. Чужая хватка стала крепче, толчки — быстрее и короче. Хёнджин осознал, что в пьяном состоянии выдержки у Минхо, наверное, было меньше, чем обычно. Впрочем, ему и самому оставалось совсем немного. На этот раз он совсем не нуждался в боли. Наверное, текила взяла своё, сделав его мягким и податливым, или дело было в поцелуях, которые Минхо оставлял у него между лопаток. В них что-то чувствовалось. Пускай, не нежность, не забота, не любовь. Отчаяние — тоже чувство.