Водка и сигары

Убежище на окраине Чикаго было приличным. Диваны с набивкой, бильярдный стол с почти полным набором шаров и тремя киями, кухня с достаточным количеством кастрюль, сковородок и остальной посудой. Остальной, потому что Соупу хватало ножа, вилки и лопатки. Посуда вообще была необязательной. В отличие от Ника, который скрывал свои таланты, а теперь готовил ужин для трёх старших офицеров. Газ, Соуп и Руди заказали пиццу в приличной забегаловке в центре, и четыре пустые коробки с недопитыми бутылками пепси всё ещё валялись на низком журнальном столике, пока они смотрели, как Прайс, Алехандро и Ник болтают на кухне. Гоуст спал на диване, закинув руку на лицо, дремля перед едой. То, что он стянул пару кусков пиццы, никого не удивило. После некоторых манипуляций Алехандро удалось запустить маленький стерео на кухонной стойке, и хриплый голос Мадонны с «Like a Prayer» поднялся над шипением чеснока и лука. Песня снова была в чартах из-за какого-то нового супергеройского фильма в кино. — Помню, когда она вышла, — сказал Ник. — Март 1989-го. Через пару месяцев пала Берлинская стена, и я впервые поцеловался с немкой с запада, на фоне играла американская радиостанция, вот эта песня. — Он кинул горсть перцев в сковороду, размешивая их с луком. Прайс ухмыльнулся с теплотой, глаза сморщились в уголках. — Вечно безнадёжный романтик. У тебя тогда и растительности на лице не было, Ник. — Мне было четырнадцать. Почти мужчина. — Ха, а мне четыре. Всё забываю… Ник поморщился. — Ох, ты заставляешь меня чувствовать себя… как это вы говорите? — Растлителем малолетних. — Да, точно, — мёртвым голосом сказал Ник. — И часто ты целовал случайных девчонок на улице, или падение СССР было особым поводом? — Ты меня за какого-то извращенца принимаешь… — Да ладно, не слушай его, Николай. Молодые офицеры понятия не имеют о романтике и… эмоциональной силе революции, о том, как творится история, — вмешался Алехандро. — Поцелуй на пороге новой эры — мощная штука. — Спасибо, полковник, — Ник шлёпнул Прайса по руке, когда тот потянулся за помидоркой черри с края разделочной доски, и выдержал его укоризненный взгляд с невозмутимым спокойствием. — Капитан рассказывал, как мы впервые встретились? — О, чёрт, Ник, не надо… — Нет, — ухмыльнулся Алехандро. — Очень хочу услышать. Ник приподнял брови, глядя на Прайса, который закрыл лицо рукой, простонав в ладонь. — Не лучшее мое время… Ник разрезал фарш и пасту, прежде чем продолжить; месть лучше смаковать не спеша. — Я сидел в «Принце Уэльском» после смены в посольстве, никого не трогал, когда этот молодой парень с детским лицом сел на табурет рядом и заказал пинту горького. — Ник… — предостерёг Прайс, но без злобы; смущённая улыбка заставила его усы дёрнуться. — Он был в шапке, в гражданской одежде, но я сразу понял, что из британских спецслужб. Мог бы прийти сразу в парадной форме. Я знал, что MI6 пришлёт кого-то ко мне в тот день, но молодой парень прямо из Сандхёрста был сюрпризом. Он так старался не смотреть на меня, и я решил проверить, сколько он выдержит. Щёки Прайса краснели в предвкушении продолжения. — «На английском умеешь?», спросил он. — Ник идеально изобразил капитана, и Алехандро хмыкнул в своё пиво, — а я отвечаю… — «…а ты на русском?» — добавил Прайс с болью. — Я тогда вообще на русском не говорил, да? Какой я был придурок. — Румянец выдал. Не знаю, хотели ли MI6, чтобы я снабжал его информацией или затащил в постель, уверен, любой вариант их бы устроил в тот момент. — Меня учили быть солдатом, а не шпионом. Ты был моей первой крупной миссией в этой области… — Попался, — понимающе сказал Алехандро, и лицо Прайса стало ещё краснее. — Еще бы. Но они сделали, что я просил: прислали солдата, с которым я мог говорить, а не шпиона, чтобы манипулировать мной. Мы говорили часами, и каждый раз, когда я пытался его подловить, он оставался твёрдым и честным в своей миссии. Невозможно было отказать. Ради Джона Прайса я стал информатором. Прайс поднял пиво в тосте и допил остаток. Возможно, чтобы скрыть взгляд от Алехандро, но полковник был слишком проницателен, чтобы это пропустить. Однако он был джентльменом и не стал настаивать на признании. Ник закончил болоньезе с грибами, томатной пастой, специями и красным вином, разложив по четырём тарелкам. — Лейтенант! Гоуст скатился с дивана, отпихнув ноги Соупа, и потащился к кухонному табурету. — Вкусно пахнет, — пробурчал он. — Куда вы там попались, сэр? — Думал, ты спишь, — проворчал Прайс, посыпая солью и перцем свою еду. — Это секретно. Только по необходимости. Гоуст хмыкнул, задрав маску до носа и принявшись за ужин. Позже он напоит Ника бурбоном, чтобы тот рассказал подробности, потому что ему абсолютно необходимо знать. Ник подвинул табурет ближе к Прайсу, и они сидели плечом к плечу, как пятнадцать лет назад в «Принце Уэльском». Тогда Ник был полон страха и неуверенности, совесть извивалась в груди, тень депрессии затемняла глаза. В Копенгагене его пытались завербовать, но он сопротивлялся. Он знал, что в Лондоне попробуют снова, и был готов сопротивляться, если не выполнят его условия. Николай думал, что это вряд ли, пока лейтенант Джон Прайс, молодой, совершенно не в своей тарелке, несмотря на очевидную гениальность, но так решительно настроенный всё сделать правильно, не убедил его, что надежда всё-таки есть. Рука Ника нашла колено Прайса под столом, большой палец погладил сверху, а тыльная сторона пальцев Прайса прошлась по загрубевшим костяшкам в ответ. В тот день Ник связал свою судьбу и душу с Джоном. Он понял это годы спустя, когда голова достаточно прояснилась, чтобы прислушаться к сердцу, но с тех пор он никогда не оглядывался назад.