Экспедиция «Истинный Север»

Выбраться из ледяной гробницы оказалось проще, чем выбраться из той звенящей, наэлектризованной тишины, что повисла между ними. Маркус и Экко, молча и с пугающей эффективностью, разобрали большую часть завала. Вай, после того как Кейтлин отстранилась от нее, тоже включилась в работу, действуя с удвоенной, почти яростной энергией, будто пытаясь выместить остатки адреналина на ледяных глыбах. Кейтлин руководила. Ее голос снова стал ровным и почти механическим, но все в лагере чувствовали эту перемену. Ее приказы были четкими, но теперь в них не было прежней холодной уверенности. Она не смотрела на Вай. Она вообще старалась ни на кого не смотреть. Когда через несколько часов изнурительной работы они наконец оказались снаружи, под низким, серым небом, облегчение было почти болезненным. Они стояли на снегу, тяжело дыша, покрытые ледяной крошкой и потом, живые и целые. И абсолютно чужие друг другу. Время после битвы всегда неловкое. Воздух в лагере был густым от невысказанных слов. Команда, хоть и была рада спасению, двигалась с преувеличенной осторожностью, будто боясь потревожить двух хищников, которые только что выясняли отношения и теперь зализывали раны. Раны Кейтлин были видны всем. Синяк под глазом, куда она ударилась при падении, наливался лиловым. Губа, разбитая в пылу ссоры, распухла и выглядела уродливо на ее тонком, аристократическом лице. Раны Вай были скрыты, но от этого не менее очевидны. Она двигалась медленнее, чем обычно. Когда она поднимала тяжелый ящик, лицо ее на мгновение искажалось гримасой боли. Она явно хромала, перенося вес на здоровую ногу. Ее сломанные ребра и ушибленный бок, потревоженные во время обрушения и яростной схватки с Кейтлин, теперь мстили ей тупой, непрерывной болью. Она больше не могла это скрывать. И вся команда видела. Они видели синяки Кейтлин и хромоту Вай. Они слышали обрывки их яростной ссоры в пещере. И они видели тот взгляд, которым они теперь изредка обменивались – долгий, тяжелый, полный смущения и чего-то еще, непонятного. И они шептались. Кейтлин ловила этот шепот спиной. Экко, что-то тихо говорящий Хеймердингеру, который тут же начинал с преувеличенным интересом изучать небо. Маркус, мрачно смотрящий то на нее, то на Вай, будто оценивающий, кто из них представляет большую угрозу. Даже Камилла смотрела на нее с новым, почти клиническим интересом. Она больше не была просто начальником экспедиции. Она стала частью местной драмы, объектом сплетен и домыслов. Это было невыносимо. С Маркусом и Камиллой происходило что-то свое. Их связь, рожденная во время болезни врача, стала только крепче. Они редко говорили, но их молчаливое взаимодействие стало неотъемлемой частью лагерной жизни. Маркус приносил ей лед для медицинских нужд. Камилла, в свою очередь, оставляла для него дополнительную порцию горячего чая, зная, что он дежурит ночью. После обвала пещеры Маркус, осмотрев запасы, обнаружил несколько погнутых, но целых стоек от палатки. Он молча принес их Камилле, которая разбила свой собственный, отдельный медицинский пост. — Это для сушки бинтов и трав, — глухо сказал он. — Будет удобнее, чем на ящиках. Камилла оторвалась от перевязочных материалов и внимательно посмотрела на него. — Логично. Это оптимизирует процесс и снизит риск загрязнения. Спасибо, Маркус. Ваша практичность весьма ценна. Он лишь кивнул и, собираясь уйти, вдруг замер. — Ваше плечо, — сказал он, глядя на ее руку. — Оно болит? Она получила ушиб, когда один из камней упал слишком близко. Камилла на секунду удивилась его наблюдательности. — Незначительная гематома. Не требует вмешательства. — Возьмите, — Маркус протянул ей небольшой кожаный мешочек. — Это мазь Вай. На травах. От ушибов. Хорошая. Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, оставляя удивленную Камиллу с теплым мешочком в руках. Эта молчаливая, неуклюжая забота была куда красноречивее любых высокопарных слов. Кейтлин же чувствовала себя полностью изолированной. Она попыталась вернуть все в прежнее русло. Утром, после завтрака, она подошла к Вай, которая проверяла лапу у Искры. — Нам нужно сверить курс, — сказала она, стараяся, чтобы ее голос звучал максимально официально. Вай медленно подняла голову. Ее лицо было непроницаемым, но в глубине серых глаз плескалось то же самое напряжение. — Курс тот же, — тихо ответила она. — На восток от торосов, потом на север. Пока небо чистое, надо идти. Она говорила с ней. Она смотрела на нее. Но между ними была та самая пропасть. — Хорошо. Тогда через полчаса выходим, — сказала Кейтлин и развернулась, чтобы уйти. — Кейтлин, — окликнула ее Вай. Кейтлин замерла. Это был первый раз, когда Вай назвала ее по имени без всякого сарказма. Она медленно обернулась. Вай стояла, все еще поглаживая Искру. Она смотрела не на нее, а на свои руки. — Прошлый вечер… В пещере… — она говорила с трудом, подбирая слова. — Я не должна была… срываться. Сказала лишнего. Это все… адреналин. Страх. Это была ее версия извинения. Неуклюжая. Грубая. И абсолютно честная. Она давала ей возможность. Возможность списать все на экстремальные условия. Забыть. Сделать вид, что ничего не было. Кейтлин знала, что должна согласиться. Кивнуть. Сказать: «Я тоже». Это было бы правильно. Логично. Это вернуло бы им хрупкий мир. Но она посмотрела на синяк на ее щеке, который она видела, даже когда та не смотрела на нее. Посмотрела на ее губы, которые она вчера целовала с такой яростью. И не смогла. — Это был не просто адреналин, Вай. И ты это знаешь, — тихо сказала она. И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла к своей палатке, оставив Вай стоять посреди лагеря. Она оставила ее наедине с этой новой, пугающей правдой, которую они обе так отчаянно пытались игнорировать. Пепел адреналина осел. И под ним оказалось нечто хрупкое, опасное и совершенно не поддающееся контролю. Что-то, что только начинало гореть.

***

Экспедиция «Истинный Север» Дневник. Личные записи. Дата: 30 ноября. Статус: Острая фаза кризиса миновала. Последствия — не поддаются оценке. Утром после обрушения мир казался ненастоящим, приглушенным, как пейзаж за замерзшим стеклом. Адреналин, державший нас на плаву последние сутки, схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость и звенящую тишину, наполненную шепотом и украдкой брошенными взглядами. Мое лицо в отражении на темном экране планшета — это лицо чужого человека. Синяк под глазом расцвел безобразным лиловым цветком. Губа опухла. Это физические доказательства моей… потери контроля. Моего провала как лидера. Но самое страшное — это не синяки. Это воспоминание. Вкус ее губ. Жесткий. Требовательный. Вкус крови, табака и какого-то дикого, ледяного отчаяния. Я поцеловала ее. Я, Кейтлин Кирамман, поцеловала ее. Не она меня. Я. Это был мой срыв. Мой бунт. Мой предел прочности, который оказался не таким уж и прочным. Что она подумала? Ее извинения сегодня утром — неуклюжие, вымученные — были попыткой стереть произошедшее. «Адреналин. Страх». Она дала мне логичное, правильное объяснение. Спасательный круг, за который я должна была ухватиться. А я его оттолкнула. «Это был не просто адреналин». Зачем? Зачем я это сказала? Чтобы увидеть растерянность в ее глазах? Чтобы заставить ее признать то, от чего она бежит с той же силой, что и я? Мы построили новую стену между нами. Теперь она не из иронии и холода. Она из неловкости и стыда. Это еще хуже. Теперь она хромает заметнее, будто боль от сломанных ребер стала физическим воплощением того напряжения, что висит между нами. Я наблюдаю за Маркусом и Камиллой. Между ними зарождается свой, тихий, неуклюжий язык. Он принес ей мазь. Она оставила ему чай. Простые, логичные действия, продиктованные заботой. В их мире все понятно. Уважение. Помощь. А что в нашем мире? Что между нами? Ненависть? Соперничество? Непонятное, мучительное влечение, которое взрывается насилием и поцелуями в ледяной могиле? Я не знаю. Впервые в жизни мои аналитические способности пасуют. Нет формулы, которая могла бы описать то, что я чувствую, когда она смотрит на меня. Нет протокола, который бы регламентировал, как мне вести себя после того, как я сама инициировала этот взрыв. Ее прошлое, о котором проговорился Экко. «Не твоя война». Какая война? Кто оставил шрамы не только на ее теле, но и так глубоко внутри? Я смотрю на нее и понимаю, что ничего о ней не знаю. Она — это неразгаданная карта, полная белых пятен и опасных территорий. И я, кажется, добровольно забрела на самую опасную из них.