A Day in the Life

Подошёл к концу первый тяжёлый день после воскрешения. Воскрешение… Так странно звучит. Должно быть, Джованну за это должны причислить к лику святых? Не дай Бог. Аббаккио лежит на чистой отельной постели и грызёт ногти на руке. Он тихо цокает, когда прикусывает язык, и смотрит на свои пальцы. Не похоже, что его ногти отросли после смерти, как часто говорят люди. Похоже, это миф. Тёмно-зелёные шторы скрывают от глаз города скромную двуспальную кровать, две тумбы с электронными часами и телефоном, столик у стены с чайником и небольшой холодильник под ним. Но это всё не имело смысла сейчас. Пыльная лампа светила прямо на смятые простыни рядом, укрывая тенью всё остальное. Леоне покусывает кожу на пальцах в нетерпении, считая свои минуты одиночества. Минуты одиночества без Бруно, который отошёл в душ. Кажется, день был наполнен всеми существующими эмоциями и чувствами, которые можно представить. Такими, которые вряд ли ещё выдерживало человеческое сердце. Всеми, только Бруно так не хватало. Вроде бы, он здесь, рядом со всеми, пытается выглядеть воодушевлённо, что-то обсуждать и поддерживать всех, но Леоне видит. Он видит его бледную кожу, с непривычно выделяющимися сосудами, его еле раскрывающиеся губы, то и дело слипающиеся, и устало опускающиеся плечи, когда никто не смотрит. А вместе с этим его обещающий нежный взгляд и небольшие улыбки, когда Бруно прекращает говорить и на несколько мгновений заглядывает в глаза Леоне, который давно молчит. Но хотелось не мгновений, хотелось минуты, часы, вечность, хотелось в них погрузиться, хотелось прямо там встать и оставить всё, обнять его и расплакаться, целовать его грудь, слушать его сердцебиение… Только на пятнадцать минут им удалось побыть наедине, когда они оба удалились в уборную какого-то кафе, где они (в основном Джорно, Миста и Триш) набивали животы, словно ели последний раз в прошлой жизни. Может, так и было. Бруно не мог перестать трястись и просить прощения, заливаясь слезами. Он судорожно пересказывал всё, что случилось, клянясь в любви, и плакал, плакал, плакал. Леоне никогда не видел его таким. Аббаккио так растерялся, что мог едва сказать кроме постоянных «и я тебя сильно люблю» и «всё хорошо». Он лишь сильнее прижимал Буччеллати к себе, словно пытаясь физически забрать весь тот груз, что он нёс, и целовал его красное лицо. Всё это было так странно, быстро и резко, и душа Леоне всё ещё продолжала сжиматься, так, как сжимается звезда при взрыве, когда в голове всплывало, как он вытирал слёзы с лица Бруно бумажными салфетками, и Аббаккио совсем не знал, что делать с этим всем. Леоне столько ждал, осталось совсем чуть-чуть. Бруно, Бруно, Бруно… Сердце колотится так, будто никогда и не останавливалось, и Аббаккио охватывает паника. Его сознание уже не выдерживает терять Бруно из виду, даже на какие-то минуты. Кончики пальцев немного холодные, но приложив к щеке тыльную сторону ладони, Аббаккио чувствует небольшое тепло. Кровь ещё не успела начать полноценно циркулировать. Необычное ощущение отвлекает его. Пальцы ног знобит, и Леоне шумно трёт ступнями о простынь, и их сразу окутывает жаром. – Ты чего делаешь? – слышится голос Бруно, который наконец вышел из ванны. Аббаккио вздрагивает, поднимая смущённый взгляд на Буччеллати, и чувствует, как щёки краснеют, будто он влюбляется снова. – Ничего, – Леоне кладёт руку на щёку, желая почувствовать её тепло. – Тоже не привык ещё? – Бруно садится на кровать рядом и трогает щёку Леоне, а следом свою, – Твоя пожарче, – Буччеллати снова лучезарно улыбается. Что-то замирает внутри Аббаккио, и он несколько секунд молча смотрит на Буччеллати и его тоненькую розовую полоску от шрама на груди, после чего нежно прикасается к его щеке и убирает волосы за ухо. Капли горячей воды стекают по его телу, но сама кожа чуть теплее камня. Леоне чувствует ком в горле и пытается его проглотить, отчего глаза блестят двумя искринками. Мысль о том, что Бруно так существовал несколько дней, холодный и без пульса, ударяет по Леоне именно сейчас, когда они сидят наедине, почти вплотную друг с другом. Аббаккио бы хотел гордиться им, его силой воли и чувством справедливости, но единственное, чего он по-настоящему хотел в глубине души, это чтобы тело Буччеллати никогда не покидало тепло, чтобы его ладони и ступни никогда не мёрзли, а прислонившись к его груди, можно было бы услышать размеренное биение сердце, ничем не обременённое. Аббаккио сам ещё не полностью восстановился, однако погиб позже, отчего температура его тела была чуть выше. Не задумываясь, будто пытаясь согреть, Леоне прижимает Бруно к себе, гладит его по спине и трётся носом о его чуть тёплое плечо, беспорядочно прижимаясь к нему губами. Буччеллати молча кладёт голову на плечо Аббаккио и проводит рукой о лопатки Леоне, заставляя того вздрогнуть от щекотки. – Боишься? – отстраняется и смеётся Бруно, и под глазами появляются мешки, которые так и хочется поцеловать. – Нет…– врёт Леоне, кладя ладони на плечи Бруно, что оказывается ошибкой. Буччеллати делает подлость и щекочет кожу Аббаккио рядом с подмышкам, отчего тот содрогается и падает на спину, следом подтягивая колени к себе, и обхватывает их руками, пытаясь не улыбаться, хотя тихие смешки всё равно вырывались наружу. – А здесь? – Бруно легонько проводит пальцем за ухом Леоне. – Бруно! – Аббаккио тянется рукой к уху и одновременно обхватывает другой живот, пытаясь прикрыться как можно сильнее. – Чудесно, Джорно и впрямь хорошо постарался, – Буччеллати целует тыльную сторону ладони Аббаккио, которой он накрыл ухо, – Даже щекотку уже чувствуешь. Леоне поворачивается к Бруно, ложась на живот, но всё ещё недоверчиво смотрит на него. – Я не буду больше, честно-честно, – уверяет Буччеллати, улыбаясь, и склоняясь к Аббаккио, – Просто хочу посмотреть как ты улыбаешься, это нечастое зрелище. Леоне прикрывает лицо рукой и отводит взгляд, словно в обиде. Бруно хочет видеть его улыбающимся. Может, когда-нибудь эта мысль перестанет разрывать сердце Леоне на части. Леоне приподнимается и берёт Бруно за запястья, едва проводя большими пальцами по ладоням, и заворожённо смотрит на них. – Бруно… Бруно, дай я расцелую твои руки, – шепчет Леоне. Буччеллати неуверенно поднимает обе руки, словно желая переспросить, когда Аббаккио обхватывает его ладонь и целует её, прижимает к щеке и носу и снова целует, проходя по каждому её миллиметру – кажется, он чувствует текущую кровь в каждой венке и каждом капилляре, чувствует сухожилия, перекатывающиеся туда-сюда, чувствует выступающие косточки, натягивающие кожу – это всё по-настоящему! Это руки его Бруно, его любимые, бронзового цвета, с морщинками между фалангами, смешными тёмными точками, где должны расти волосы, с яркой венкой у большого пальца правой руки и тремя большими линиями на каждой ладони – он может их целовать! Леоне чувствует солоноватый вкус во рту и только тогда понимает, что из его глаз текут слёзы. Он берёт вторую руку Бруно и также расцеловывает её, после чего поднимает мутный взгляд наверх. Силуэт Буччеллати расплывается, и Аббаккио, отморгнув слёзы, видит, что Бруно тоже плачет, сжав губы. – Прости, не о что вытереть даже, – извиняется Леоне, садясь и проводя рукой Бруно о свой живот, чтобы оставить там влагу. – Не извиняйся, – Буччеллати прикрывает рот рукой и зажмуривает глаза, пытаясь сдержаться. — Почему ты плачешь? – спрашивает Леоне, игнорируя собственные слёзы. Буччеллати широко распахивает глаза, удивляясь вопросу, и приоткрывает рот, несколько мгновений думая над ответом. – Наверное… потому что рад, что ты жив? – Бруно неуверенно поднимает взгляд наверх, – Что все живы… Ты рядом… наконец рядом… Я-я не знаю, Леоне, ты слишком внезапно… – Я понимаю… – Аббаккио нависает над Буччеллати, отчего его слёзы капают на щёки Бруно, и Леоне вытирает их, – Я так хотел услышать тебя одного, я… – слова не складываются в предложения, и Аббаккио поджимает губы. Леоне опускается и нежно целует Бруно. Всё до этого не имело никакого значения – только эти пухлые губы, яркие от рождения, с грубо затянувшейся ранкой где-то сбоку – Боже, сегодняшний день буквально вырвал у них этот триумф жизни, обокрал, заставил молча смотреть и мучаться, чувствовать, как нежность сжигает, достаёт до горла и режет его – Леоне стало почти обидно: заместо идиотских разговоров, обсуждения стандов, организации и прочей бессмыслицы он мог просто целовать Бруно несколько часов, не уставая. Может, Аббаккио просто эгоист, а может, ему просто не надо ничего в мире, кроме Буччеллати. – У тебя холодные губы… Не такие как обычно. Наверное, поэтому я тоже плачу, – говорит Буччеллати, отстранившись и откинув голову, при этом довольно улыбаясь. – Всё образуется…– отвечает Аббаккио неожиданно для себя и Буччеллати, пытаясь улыбаться в ответ, но слёзы всё ещё обжигают глаза. Бруно несколько мгновений удивлённо смотрит в глаза Леоне, после чего тянет его на себя и заключает в свои объятия, следом целуя его шею и подбородок. – Я скучал, я скучал, я скучал, я так скучал, – самозабвенно повторяет Буччеллати,  – Я думал, моё сердце разорвётся во второй раз. Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, пожалуйста… – Я не умру, всё хорошо, Бруно, – Леоне кладёт руку на щёку Бруно и поглаживает, – Я здесь. Ты сильно устал. И я, – добавляет он, смотря в глаза Буччеллати. Ярко-синие, радующиеся, смеющиеся, сверкающие на солнце, темнеющие ночью, осуждающие, внушающие страх, в конце концов, любимые глаза. Они уже не плачут. Сейчас они не бушующее море и не ровная гладь штиля. Сейчас через них проходят слабые волны после шторма, снёсшего всё на своём пути. Вода даже не может накрыть песок также далеко, как раньше. Выброшенные камни, ракушки и уже неживые существа – до них теперь не дотянуться. «Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, пожалуйста…» словно в кошмаре или бредовом видении. Но Аббаккио точно знает – Бучеллати в себе. Его Бруно, его любовь сейчас в себе. Он обнимает его, словно наглотавшись воды, цепляется за буёк, держащий на поверхности воды, когда под ногами бездна. Так редко Буччеллати позволяет себе вцепиться в такой буёк. Даже захлёбываясь, он пытается кого-то спасти. Наконец он на берегу. Но на берегу не капо Пассионе. Там маленький мальчик с большими глазами, чёрными ресницами, высоким лбом и чёлкой на две стороны. Бруно вслепую хватает Леоне за волосы и сжимает их, словно дитя. И из-за этого ребёнка поднимали красный флаг? Или, может, благодаря? Есть ли грань между ним и морем? Может, он уже давно слился с ним? Жёлтый, неуверенно, но поднят жёлтый флаг. Уже без помощи Бруно. Не красный, но ещё не зелёный. Обычно люди помогают пляжу восстановится после шторма. Но здесь только Леоне. Аббаккио подкладывает руку под голову Буччеллати и аккуратно кладёт его спиной на кровать. – Такой ты красивый. И живой, – Бруно протягивает руку наверх и гладит щёку Леоне, едва улыбаясь. И когда Бруно так отчаянно просил живого Леоне не умирать, как ему могло прийти в голову что-то другое? Все его выходки, истерики, осколки бутылок на полу, алкоголь со снотворным, Beretta в тумбе, разорванные предсмертные записки, залитые кровью простыни. Как это всё могло быть? Буччеллати невесомо проводит пальцами по шраму на груди Аббаккио и гладит кожу рядом. В голове всплывают моменты, когда Бруно целовал его плечи и бёдра, иссечённые белыми полосками. Какой же Леоне кретин. Ему только недавно отдали забранную многоразовую бритву. Аббаккио опускается вниз и несколько раз целует Буччеллати в щёку, рядом с глазами, на что получает непонимающий улыбающийся взгляд. – Это благодаря тебе, – тихо произносит Аббаккио. – Мне? – переспрашивает Буччеллати, – Это же благодаря Джорно. – Нет. Благодаря тебе, – утверждает Леоне. – Ты… умер «благодаря» мне, Лео – произносит Бруно после паузы и отводит взгляд, следом поджимая губы. – Не делай такое лицо, – просит Аббаккио, – Это был мой выбор. И если бы надо было, я бы умер ещё тысячу раз. – Не надо, пожалуйста… – опухшие глаза Буччеллати снова начинают блестеть от слёз. – Бруно! Бруно, что такое? – пугается Леоне, резко отводя руки, – Я имел в виду… Я не собираюсь… – Пожалуйста, не говори такие вещи больше, – Буччеллати утирает слёзы, проводя по ним рукой. – Прости, прости, пожалуйста, прости… Бруно, Брунетто, caro mio… – паникует Аббаккио, – Я хотел только сказать, что без тебя моей жизни бы не было… – пытается успокоить Леоне, прикасаясь к лицу Бруно. – Пожалуйста, не говори такое больше… – повторяет Буччеллати и приподнимается на кровати, заставляя Аббаккио сесть рядом. – Бруно… – Леоне поджимает колени, вцепившись ногтями за простынь, не зная, что делать. Он видел как Бруно плачет до этого. Но никогда эти слёзы не были из-за действий Леоне. Медленное сердце делает крутой оборот, и Аббаккио чувствует холодный пот на спине. Сколько раз Бруно плакал без Леоне вот так? Испортил, испортил, испортил, ничего не делал, а всё равно испортил. Он в ужасе – в такой момент, и всё испортить! Это из-за него, из-за него, а он даже не знает, хочет ли Буччеллати, чтобы он обнял его, что он должен сказать, что он должен сделать, зачем, зачем это сказал!? – Я думал, тебе и так очевидно, что я чувствовал, когда ты умер, но видимо нет? – Буччеллати смотрит на скрючившегося Аббаккио с какой-то горькой обидой, – Ты хочешь, чтобы я это проговорил это вслух? – Не надо, не надо, если ты не хочешь, то не надо, – Леоне нервно сглатывает, впиваясь ногтями в кожу на голени, чувствуя, что его отчитывают, словно потерявшегося ребёнка, – Это уже в прошлом, я не хочу, чтобы ты снова плакал из-за меня, – проводит по бедру, и там появляются ярко-красные полоски. – Я не могу не… – Буччеллати отворачивает голову, но обрывает сам себя, – Иди ко мне. Глаза Леоне вспыхивают, и он подползает ближе и тут же прижимается к груди Бруно, обнимая его руками, словно желая слиться воедино. Аббаккио всегда успокаивало дыхание Буччеллати – ощущение, как сжимается и разжимается его грудь, когда они обнимаются или просто то, как во сне приподнимается и опускается одеяло на его спине. Если Леоне не мог заснуть, то он наблюдал за этим, иногда пытался подстроить свой ритм дыхания под Бруно – никогда не выходило надолго. – Мне никогда не нравились твои шутки про суицид. И смерть тоже, – Буччеллати смотрит вниз, желая встретиться взглядом с Аббаккио, но он намертво вцепился в Бруно и, кажется, не хочет отлипать. Леоне жмурит глаза, что есть силы, желая куда-то спрятаться от стыда за самого себя. Насколько он ему надоел, что Бруно доводит до слёз даже такая фраза!? Хочется снова вонзить в себя ногти и разодрать, чтобы руки онемели. Но Буччеллати продолжает обнимать его. Он не даст ему. А лучше бы дал. Лучше бы по лицу. Такие шутки были настолько привычны, что Аббаккио их и не замечал – также как и «Прекрати» Буччеллати. Забывал и повторял снова. «Такого точно больше не будет, такого точно больше не будет…» повторяет Леоне в голове словами, чтобы уж точно запомнить. Аббаккио тяжело выдыхает, сжав зубы, так, что Буччеллати почти обжёгается горячим воздухом. – Лео, мне, наверное, надо тебе кое-что сказать, – Бруно поглаживает Леоне по спине, чтобы он поднял голову. – Что такое? – спрашивает Аббаккио, понимая, что такая формулировка никогда о чём-то хорошем не сообщает, даже с его любимым обращением «Лео». – Тебе это будет неприятно, но… Мне кажется, тебе надо это услышать, – Буччеллати несколько мгновений думает, как начать, – Знаешь, о чём я думал, когда тебя… когда ты… – О чём? – не дожидается конца фразы Леоне. – Я вспоминал ночь, когда мы сидели в баре, может, месяца через два после нашего знакомства. Сидели, потом лежали на барной стойке, – Бруно не может сдержать улыбки, – Помнишь, Польпо поручил нам двоим разобраться с каким-то мужиком, который без нас поставлял алкоголь римским богемным ресторанам? И мы после этого пошли в L'antiquario. – Помню. Особенно помню его допельфастер, – Аббаккио наконец посмотрел Буччеллати в глаза, перестав бояться. – Честно, не помню, чем он стрелял, – и снова сдержанная очаровательная улыбка, – Помню, что мы впервые вдвоём очень сильно выпили. – Я тоже не помню, это такой двуствольный… – Леоне хочет объяснить шутку, но понимает, что это будет слишком долго, – Ладно, просто очень старый немецкий пистолет. – Ты только его пистолет помнишь? – Нет! Да такое не забывается… Для меня это было тоже самое, что с апостолом Петром накидаться коктейлями… Конечно я запомнил, – произносит Аббаккио, и Буччеллати смеётся с закрытым ртом, – Я даже помню, вот что мы оба были одеты. – Правда? И во что? – Я был в чёрной водолазке, чёрном плаще и фиолетовых брюках-клёш, а ты в вельветовых бежевых штанах и белой рубашке с вырезом. А пиджак, тоже бежевый, с карманами, ты постоянно клал себе на плечи, и он спадал, а ты снова его пытался накинуть, – рассказывает Аббаккио, погружаясь в воспоминания. – Пиджак я вспомнил… Как ты такое запомнил? Не зря у тебя Moody Blues такой, – Буччеллати гладит Аббаккио по волосам. Бруно задерживает дыхание, чтобы начать говорить, но Леоне успевает раньше него, выбив грамм уверенности, понимая, что сейчас последует «шоковая терапия». – А почему ты именно об этом думал? – Sole, ты мне сказал: «Буччеллати, я умру ради тебя, чтобы тебе не пришлось», – произносит Бруно на одном дыхании, – И я не мог выкинуть это из головы. Леоне почувствовал, как его сердце упало, глядя на Бруно – как он отвёл глаза и поджал губы – а слова тяжестью легли на лёгкие. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но ком сдавил изнутри так, что всё, что он мог выдавить было: – Ты всё ещё это помнишь? – Такое трудно забыть. Краткий ответ на краткий вопрос. Теперь Аббаккио чувствует, что Буччеллати смотрит прямо на него, но он не в силах ответить тем же – найти беспокоящиеся любимые глаза. Беспокоящиеся за кого? За него? За Леоне? Зачем Бруно обременяет своё сердце Леоне? Аббаккио знает почему, понимает сердцем – потому что любит, но зачем? Разумом не понимает. – Понимаешь о чём я? А зачем Леоне любит Бруно? Он сам знает? – Я понимаю. Я очень понимаю, – Аббаккио ложится на спину и закрывает лицо руками, почти физически чувствуя, как что-то больно откусывает куски его тупого, тупого мозга, – Я просто мудак… Он не знает. Здесь не может быть «зачем». – Не говори так, ты не мудак, – Бучеллати хочет прикоснуться к плечу Аббаккио. Тогда для чего он так ищет этот ответ? Какой части его оставшегося, не пропитого мозга это нужно? – Знаешь, почему я помню даже нашу одежду? – Леоне садится и хватает себя за волосы, смотря на Бруно через щели между пальцами, – Потому что я тоже много думал о той ночи потом. Мы впервые так поговорили по душам. А я… такой х, – хочется сматериться, но Бучеллати не любит это, – херни наговорил. Я ненавидел себя на утро. Бруно нужен Леоне. Леоне нужен Бруно. Всё настолько просто. – Ты просто говорил, что чувствуешь, – Буччеллати садится рядом и наклоняется, чтобы посмотреть на Аббаккио. Поэтому. – А не надо было. Надо было заткнуться, – Леоне горбится и обхватывает спину руками с двух сторон, – Я только сейчас понимаю, что это значило для тебя. В моей ёбаной больной голове это было романтично. Это – Не надо было никогда затыкаться, Леоне, – Буччеллати кладёт руку на спину Аббаккио, – Я хотел услышать тебя. Я всегда хотел. Всё. – А что бы я сделал, услышав такое от тебя!? – Аббаккио приподнимается на коленях на эмоциях, – Я бы сошёл с ума просто! – Мне надо было раньше дать тебе понять, как ты для меня важен. Я просто боялся, если честно… – Буччеллати нервно поджимает губы, – Боялся разрушить, что у нас было тогда и напугать тебя. – Ты говоришь, будто это твоя вина, что я был в полнейшем непроглядном дерьме и считал, что будет шикарной идеей обременить тебя ещё мыслями о том, что кто-то хочет умереть за тебя. Не просто умрёт, а именно хочет!!! Ну не пиздец, Бруно, разве нет!? – срывается Леоне и по привычке впивается ногтями в руку и резким движением больно царапает её. – Лео, – Бруно хватает Леоне за руку, – успокойся, не надо мне было это сейчас говорить… – Какое оправдание может быть!? Я хотел сдохнуть и искал повод! И думал, что нашёл! Вот так всё просто! – повышает голос Аббаккио, больно сжимая руки в кулаки. – Леоне… – безуспешно пытается что-то сказать Буччеллати. – Да что!? Тебе это терпеть говно всё!? Сидеть, терпеть и кивать головой!? – выкрикивает Леоне, – Я больной, я больной человек, блять… Я это вижу, смотря на тебя. – Что ты говоришь? – недоумевает Бруно, округляя глаза. Аббаккио быстро дышит, чувствуя плескающийся пульс в висках. Это не то, что он хотел сказать. Не то, что Бруно хотел услышать. Смысл этого всего!? Снова погрузить Буччеллати в эту боль!? В постоянный страх за другого человека!? Давно уже взрослого человека, который должен быть, наверное, в состоянии поддерживать своё существование!? Он уже не Леоне, обнимающий унитаз после того, как в очередной раз доказал, что его не может убить обычная летальная доза алкоголя. Не Леоне, у которого торчат рёбра, а кровь на руках не может прекратить течь и смешиваться со старой сукровицей. Не Леоне, у которого месяцами заживают синяки. Он Леоне, каждый раз смущающийся, когда Бруно дарит ему цветы. Он Леоне, который ставит в конце каждой СМС Бруно «<3». Он Леоне, научившийся готовить рыбу ради Бруно. Он Леоне, который во сне отнимает всё место Бруно на кровати, а потом стыдится этого. Он Леоне, который теперь может говорить «я тебя люблю» сколько угодно раз вслух. – Прости меня. Прости, прости, прости, пожалуйста, выкинь из головы, что я говорил, – просит Аббаккио, смотря Буччеллати в глаза сквозь солёную пелену, ощущая, будто его окатили холодной водой. – Ты снова меня неправильно понял, – Бруно берёт Леоне за руку, но его слова режут как нож, –  Мне не за что прощать тебя, ты ни в чём не провинился. Я не это хотел сказать. – Я правильно понял тебя, клянусь, Брунетто, пожалуйста… Я не хочу умирать… Я не хочу больше умирать… Я хочу быть с тобой… – Аббаккио подносит руку Буччеллати к своему лицу и прижимается к ней, – Бруно… Я всегда просто хотел быть с тобой, но…  Понимаешь… Я думал, я нахер не нужен никому… Что никому не нужна ни моя жизнь, ни моя смерть. Даже, когда… мы… ты… мы полюбили друг друга… Я продолжал, блять, так считать… Я продолжал считать себя уёбком, не достойным ничего, даже когда ты пытался мне доказать обратное… Когда говорил, что любишь… Я не замечал в упор. Блять… – Аббаккио рвано выдыхает и с его щёки течёт одинокая слеза. – Тебе было тяжело, – Бруно утешаеще проводит большим пальцем по лицу Леоне. Аббаккио почувствовал, будто взгляд Спасителя озарил его. Азуритные глаза на фоне покрасневших век, переливались как свет, падающий вглубь морской впадины, и в них Аббаккио наконец увидел не сожаление и горесть, а всевеликое принятие и прощение, и душевное спокойствие, словно в соборе перед святым ликом. Без дефибриллятора, Бруно заставил сердце Леоне биться снова, своим чудесным присутствием рядом. Всё-таки, Леоне однажды примет, что его улыбка очень нравится Бруно. – А тебе не тяжело? Скажи, тебе не тяжело было из раза в раз… доставать меня из петли… – спрашивает Аббаккио уже без надрыва, – Это ты воскресил меня. Ты… – Я не святой, Леоне, я просто показал тебе то хорошее, что ты раньше не замечал. Вот и всё. Я только помог тебе немного, но всё остальное ты сделал сам. Ты прошёл такой путь. Ты не представляешь, насколько я горжусь тобой, – Буччеллати склоняет голову в мягкой улыбке. «Я ничего не сделал» как обычно бы ответил Леоне, но он больше не хотел. – Спасибо, – отвечает он вместо этого и обнимает Буччеллати, скрывая свои трясущиеся губы в изгибе его ключиц. – Я не хочу умирать… Я хочу жить… Я хочу жить ради тебя, Брунетто… – Леоне пытается сдержаться, но всё равно задыхается, пытаясь выдохнуть, – Когда я смотрю на тебя… Когда ты рядом… Мой главный подарок судьбы это то, что ты хочешь быть рядом со мной… Я ни за что это не променяю, – Аббаккио прижимается лицом к плечу Буччеллати. – Ну тише-тише, – Бруно гладит Леоне по волосам, смаргивая слёзы, – Конечно, я хочу быть с тобой. Как могло быть иначе? – Мне жаль… Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять это… – Сколько бы ни понадобилось времени… Я столько думал о том, как бы было хорошо, если бы ты мог посмотреть на себя моими глазами – какой ты любящий, нежный, красивый, умный и просто…. Невероятный, – Буччеллати бесстыдно задаривает Аббаккио комплиментами, – У нас есть всё время мира теперь… –  Бруно… – Леоне смущённо гуляет взглядом по комнате, – Я конченный идиот без тебя… Я бы и не понял, что… – Не говори о себе так. Ты ведь сказал, что чувствовал, – уверяет Бруно и слегка отводит голову, – Я даже тогда… не совсем понял к чему ты это. Я почему-то подумал, что ты что-то не так сделал и винишь себя! А я не идиот разве, что тогда сразу не понял, что ты тоже любишь меня, а? Это же было почти признание в любви. Да даже больше! Правда пьяное и печальное. А я всё думал про работу… – Ты достоен лучшего, чем пьяного признания в баре, – Леоне едва улыбается, – Я потом утром думал, что моя жизнь кончена. – Это ещё почему? – смеётся Буччеллати. – Потому что ты читаешь всех насквозь. –Ну-у, может… Но в своё оправдание могу сказать, что любовь не даёт логически мыслить. Особенно когда любовь – это ты… Ты заставляешь меня забыть обо всём на свете, – мурлычет Буччеллати, приблизившись к уху Аббаккио. – Ну хватит… – Леоне прикрывает лицо руками, не выдерживая напора. – Э-эй, я не разрешаю. Я хочу смотреть на тебя, – Буччеллати нагло убирает ладони Аббаккио, – Неужели смущаю тебя? – Нет… – Аббаккио беспомощно сжимает руки в кулаки. – Я вижу, что уже не плачешь, тогда чего закрываешься? Щёки покраснели, piccolo? – Бруно улыбается зубами и разводит руки Леоне в стороны. – Не издевайся, – Аббаккио пытается осуждающе посмотреть на Буччеллати. – Лео, я помню, что ты легко смущаешься, но настолько! Я ещё раз убеждаюсь, что ты само очарование! Нравится, когда я ласково тебя называю? – Да… – скрепя зубы, признаёт Леоне, отводя взгляд в сторону. – Могу называть тебя как хочешь, sole, zuccherino, coniglietto, gattino, leoncino, как тебе больше нравится? – Ну хватит… – Почему? Я могу тебя даже на людях называть так, хочешь? Кто нам запретит?Представь: «Sole, ты смог узнать имя и фамилию того контрабандиста с Рима, amore mio?» – Леоне смеётся, и Бруно продолжает, – И все сразу знают, что ты мо-ой. – Это подрыв профессиональной этики. – Грош цена боссу, который запрещает такую прекрасную вещь, как любовь, leoncino… – нарочито мечтательно произносит Бруно – Не могу поспорить с тобой в этом, – Леоне наклоняется к лицу Бруно и чмокает его в губы. – Тебе повезло с моим именем. А я не знаю, как мне тебя обозвать можно… – Аббаккио не замечает, как расплывается в улыбке – Может, свет очей моих… Услада моего сердца… Самая горячая точка вселенной! Бруно падает спиной на постель и раздаётся смехом. – Мой романтичный, – Буччеллати гладит Аббаккио по пояснице и следом снова садится, – У меня что-то в горле пересохло. – Посмотри, что там в холодильнике. Бруно встаёт с кровати и встаёт на колени напротив шумящего мини-холодильника и открывает дверцу, словно приклеенную к торцу. – Будешь что-нибудь? – спрашивает он Леоне, обернувшись. – Давай колу. – Тут, наверное, всё по четыре тысячи. Нигде не написано, – Буччеллати оглядывает холодильник сверху и сбоку. Бруно привычным движением открывает молнию на правой руке, где хранил нужные вещи, но… – Я… потерял кошелёк, кажется, – Буччеллати растерянно ищет рукой внутри, но ничего не чувствует. Он дёргает рукой, дорожка молнии разматывается спиралью, но перед ним всё ещё пустое, переливающееся пространство. – Нигде нет. Я что… Бруно садится на корточки, возвращает руку на место и судорожно расстёгивает левую. – Я всё потерял! Где оно может быть!? – встревоженно вопрошает Буччеллати, желая получить поддержку Аббаккио, но тот только прикрывает улыбку рукой. – Аннигилировалось, наверное. – Я серьёзно! – Бруно встаёт напротив Леоне и в доказательство показывает расстёгнутую руку, –  У меня там карты всех магазинов были! – Я думаю, тебе не придётся беспокоиться о магазинах с завтрашнего дня, – Аббаккио медленно ведёт пальцем по молнии Буччеллати, всегда находя в этом небольшой эротизм, и Бруно закрывает её. – Там ещё презервативы лежали… И смазка… – Бруно садится на кровать и обхватывает голову руками, словно это настоящая трагедия. – Ты их вообще когда-нибудь доставал оттуда? – Леоне не может не улыбаться, видя Бруно в такой глубокой фрустрации. – Вообще да. Давно… Либо это выпало в часовне у ублюдка Дьяволо, либо где-то в Колизее, либо… в каком-то пространстве. – Спроси завтра у станда Джорно. Он всё должен знать, – предлагает Аббаккио и садится на пол. – Ладно… Ничего не поделаешь, – Буччеллати расстроенно вздыхает и, достав две банки колы, протягивает одну Аббаккио. – За что выпьем? За победу? – спрашивает Леоне, открывая газировку. – За победу, – Бруно стукает банкой о банку, – Извращение, но что есть. Кола на вкус как живительный нектар посреди пустыни. Может, это правда последствия всего того, что произошло с организмом, а может, Леоне просто очень счастлив быть рядом с Бруно. Аббаккио ощущает себя как дома, хотя здесь нет ничего домашнего – замытый зелёный ковролин, кровать с почерневшими железными ножками, стены, небрежно окрашенные белой краской, – всё это показалось бы неприятным и тоскливым, если бы не то, как сейчас перед ним сидит Бруно, скрестив смуглые ноги и ссутулившись, отпивая колу и покачивая рукой. Леоне не может не любоваться им в такой момент, периодически отводя взгляд для приличия. Город ненавидит его, а Аббаккио ненавидит город в ответ. Он не из тех, кто испытывает высоких чувств по отношению к своей малой родине, но Бруно… Вот где был его дом. И он носил домашний уют с собой, будь то его квартира, дом, машина или даже этот номер. Неудивительно, что этого человека с объятиями встречала вся Италия. …А с поцелуями – только один мужчина. Наверное, такое чувство уюта возникает после нескольких лет брака, и эта мысль заставляет Аббаккио улыбнуться. – О чём задумался? Не расстраивайся из-за карт, возьмём новые,– спрашивает Леоне, отвлекаясь, и ставит колу на пол. – Да ни о чём. Всё в поряд… – не успевает ответить Бруно, когда Леоне внезапно схватает его за бок холодной от колы рукой, – Не напугал! Я не сильно чувствую, что у тебя холодная рука, – Буччеллати переплетает их с Аббаккио пальцы. – Жаль, – Леоне драматично вздыхает, – Я скучаю по тому, как приходил с улицы, когда было холодно, и начинал тебя трогать…. – Угу, я прям заскучался. – Особенно когда сзади подходил или незаметно сбоку, когда ты читаешь что-нибудь… Бруно наигранно закатывает глаза и допивает колу, пытаясь всем видом показать, что ему совершенно не нравится. – И сначала здесь, – Аббаккио кладёт ладонь на грудь Буччеллати, – потом здесь, – кладёт на живот, – и потом здесь, – кладёт на бедро, – …И потом опустился бы на… – Прекрати! – Бруно отталкивает руку Леоне и улыбается, – Я и так еле тёплый, если у меня вся кровь вниз опустится, то Джорно опять придётся меня спасать. Аббаккио хихикает и упирается лбом в грудь Буччеллати, пытаясь сдержаться. – Ты знал, что папа Павел ll в 15 веке умер во время секса? – Леоне становится смешно со своих же слов, и он щекочет спину Бруно. – Что это за факты!? Хватит! Ха-ха-ха, о Господи, ужас! – Бруно разливается смехом, и Леоне издаёт звук, похожий на лопание шарика, полного смеха, – Ты хочешь, чтобы стало на одного несчастного умершего от блуда католика больше? Аббаккио неожиданно для самого себя взрывается неудержимым хохотом, и Бруно продолжает: – А всё содомия! Содомия убивает! – Буччеллати наклоняется к Аббаккио и сверкает зубами. Леоне издаёт какой-то странный, сиплый звук, больше похожий на всхлип, чем на смех, и сгибается пополам, будто его пронзила судорога. – Леоне, успокойся! Ты чего в самом деле? – в голосе Буччеллати начинает проступать тревога, – Настолько смешно? – У меня в глазах темнеет, я сейчас умру, – Аббаккио судорожно хватает воздух, словно он тонет, и хватается за живот. – Я тебе дам умрёшь, ты хоть рот открой. Посмотри на меня, Леоне, – Буччеллати наклоняется к Аббаккио, – У тебя всё лицо красное! Сам пошутил – сам смеётся! – О Боже мой… Я не помню, когда последний раз так смеялся, – Аббаккио утирает проступившие слёзы. – Ты не перестаёшь меня удивлять, – Бруно улыбается, склонив голову, словно изучая лицо Леоне. – Не издевайся, – Леоне делает глоток колы и снова хихикает, но вовремя сдерживает себя. – Это не сарказм, – Бруно проводит пальцем по мокрой дорожке на щеке Леоне, – Я рад, что могу разделить с тобой такие моменты. – Бруно… – Леоне едва смущается, – Это всё на нервной почве… – А мне кажется, я просто очень смешно пошутил про католика, – губы Буччеллати снова изгибаются полумесяцем. – Может-может, – Леоне целится в урну, и кидает в неё пустую банку, – Получилось. – А мою? – Буччеллати протягивает колу Аббаккио, и тот снова попадает, – Молодец! Аббаккио поднимается на ноги и садится на кровать, вздыхая. – Что будем делать? Спать или ещё просто полежим? – спрашивает Леоне, смотря как Бруно поднимается вслед. – Не-ет, только не спать. Я слишком скучал по тебе… Не хочу засыпать. Не могу нарадоваться тебе, – Бруно мягко надавливает на грудь Леоне, заставляя того лечь, и устраивается рядом. – Я… тоже, – Аббаккио обнимает Буччеллати за плечо, и тот начинает играть с его волосами. – По всему скучал. По твоему голосу, по рукам, по губам, по голосу… По твоим волосам… – Бруно разделяет прядь на три тонкие и перебрасывает их друг на друга. – Решил косички мне заплести? – спрашивает Леоне, наблюдая за быстрыми, но плавными движениями пальцев Бруно. – Угу, – Бруно зацепляет одну своей заколкой, лежащей на тумбе. – Я всегда думал, как ты научился заплетать себе волосы, даже не глядя в зеркало? – А ты не умеешь? – Нет. – Тут нечему учиться, просто надо приноровиться, – Буччеллати берёт ещё одну прядь, – Совсем никогда не заплетал себе волосы? У тебя же такие длинные и красивые. – Нет… Я бы выглядел очень странно. – Не странно, очень мило выглядел бы.. – «Мило» – это не совсем то, как я хочу выглядеть. – Для меня ты всегда милый, Леоне, – Буччеллати одаривает Аббаккио своей лучезарной улыбкой, – Особенно, когда ты это отрицаешь. Леоне ничего не остаётся, кроме как тяжело вздохнуть и положить голову на плечо Бруно. – Хорошо, может, попробую когда-нибудь, – соглашается Аббаккио. – На какое-нибудь торжественное событие было бы отлично, не хочешь? – Бруно переплетает их пальцы. – И на какое? – Подумай… – Чего-то ничего не приходит в голову, – Леоне хитро улыбается и гладит безымянный палец Бруно – Слушай, я знаю, что мы будем делать, если уйдём из мафии, – Буччеллати резко сжимает ладонь Аббаккио в своей. – В смысле? Чтобы в Нидерланды переехать? – недоумевает Леоне. – Нет, ха-ха! Мы будем работать в свадебном салоне. Я буду стилистом по причёскам, а ты – визажистом. – Неплохая идея, – Аббаккио отводит взгляд в сторону, словно он серьёзно задумался, – Заляжем на дно и уедем… в Милан какой-нибудь. – Накрасишь меня на нашу свадьбу? Внезапный вопрос Буччеллати заставил Аббаккио опешить на секунду и покраснеть. – Тебе не нужен макияж, –смущённо отвечает Леоне, –  Ты и так хорошо выглядишь. – Я хочу быть самым красивым женихом на свете. После тебя, конечно. – И так будешь. Но если захочешь, конечно накрашу, – Аббаккио целует Буччеллати в щёку, – А кто будет кидать туфлю? – Хм… Но если мы будем Нидерландах, то такой проблемы не будет. – На голландцев мы точно не похожи. Да и ни на кого, кроме итальянцев. – Я думаю, ты. У тебя красивые, длинные, элегантные ноги. Женские туфли тебе пойдут, – Буччеллати ехидно улыбается. – Что за фетиши, о которых ты мне не рассказывал? – Я всегда пою оды твоим бёдрам и икрам. – У тебя тоже красивые элегантные ноги. – Не спорю, но тебе не придётся их брить. – Да чтоб ты! – шутливо возмущается Леоне, – Лучше букет, а то я выбью кому-нибудь глаз. – Зато мы точно сможем разрезать два галстука и получить сразу за оба деньги, – подмечает Бруно – И как думаешь, за сколько их выкупят? Кого мы туда пригласим, кроме наших оболтусов? – А кого бы ты хотел пригласить? – Только их наверное… Не знаю. Я бы не хотел при всех целоваться. – Думаю, у нас ещё достаточно времени, чтобы всё обдумать. – Не хочу делить твоё внимание с кем-то. И нашу любовь. Меня все будут раздражать там. – Мой ревнивый Леоне снова проснулся. Мы сделаем так, чтобы это был наш праздник, не волнуйся. – Доверюсь тебе. Со своими способностями лидера у тебя точно получится. – Мм, угу, – Бруно зевает, прикрыв рот рукой. – Всё-таки спать? – Угу… – прижимается Буччеллати к Аббаккио, удобно устроив собственные ноги поверх его. – Давай. Спокойной ночи, – Леоне приподнимает чёлку Бруно и целует его в лоб, следом выключая ночник. – Спокойной ночи, dolce, – уставши улыбается Буччеллати, прежде чем закрыть глаза. Но Леоне не торопится закрывать глаза – он всё рассматривает Бруно, хотя тот и закутался в одеяло. Как же ему не хватало тепла. Эта миссия перевернула с ног на голову не только всю итальянскую мафию, но и взгляды Леоне на жизнь. Аббаккио и так невероятно любил Буччеллати, но сейчас он почти готов пустить слезу счастья лишь от того, как лежат влажные волосы на голове Бруно, как расслаблены его брови и как периодически двигаются его веки. Верх самых страшных, самых невозможных мечт Леоне из прошлого прямо сейчас греет ему грудь тёплым дыханием. Нужно ли ещё что-то в жизни? Как, как можно было желать, даже гипотетически, выбрать что-то другое, помимо того, как стремиться к тому, чтобы каждый день желать спокойной ночи любимому? Даже если что-то пойдёт не так… Если, если… Оставшись наедине со своими мыслями, Леоне настигает тревога. Бруно шутил про уход из мафии? Или он настроен серьёзно? Будет ли он боссом? Или консильери? А как они найдут все залежи денег Дьяволо? А сколько людей останутся верны ему? Будет ли Джованна так же скрывать свою личность? В конце концов, где будет место Аббаккио во всей этой иерархии? По хорошему, Леоне был уверен, что Бруно достоин Реквиема намного больше чем Джорно. Хотя он не совсем-то понял, что это, если честно. Может быть, было бы понятнее, если бы это не пытался разъяснить Наранча, который вольно пересказал слова Мисты, который сам ничего не понимал, но рассказал, что видел, потому что Джорно, видимо, сильно много объяснить ничего не смог. В любом случае, если бы у Буччеллати был Реквием, то, учитывая, что он как-то связан с душой владельца, его способности были бы намного шире и полезнее. Хотя пока об этом лучше помолчать, если не хочется спать дома раздельно. Но, наверное, Moody Blues бы расстроился, если бы больше никогда не увидел Sticky Fingers.Реквием Джорно страшный до ужаса. Аббаккио научился легко понимать, когда Буччеллати спит, а когда нет, поэтому тихо позвал его: – Бруно… – Да? – Буччеллати приподнял голову. – А ты правда хочешь уйти из мафии? – настороженно, еле слышно спрашивает Аббаккио. – Не знаю. Если ты про салон, то это была шутка. Думаю, нет… – отвечает Бруно, – А ты? – Нет… Я не мог даже подумать о таком. Я буду там, где ты. Голова взрывается от осознания, что всё это произошло на самом деле, – признаётся Леоне. – Не задумывайся о таком на ночь. Всё будет хорошо, – уверяет Буччеллати. – Я надеюсь… Тебе не страшно? – Нет. Чего мне бояться? Ты рядом со мной, босса больше нет, все в безопасности. Мне большего и не нужно. – Да, но… теперь всё будет по-другому. Хоть убей, не доверяю Джованне. С какой-то стороны я хочу, но… Это всё безумие, – неуверенно произносит Леоне. – Я понимаю. Ты не любишь перемены, а тут такое… Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе. Нам предстоит огромная работа, но зато какая, Лео, только представь… Я в предвкушении, – несмотря на явную утомлённость, в голосе Бруно слышится искренняя радость и оптимизм. – Ты светишься как солнце, Брунетто, – Леоне кладёт ладонь на щёку Бруно, – Спасибо, что ты есть. – Спасибо, что ты есть, Леоне. Без тебя всего этого не было, – Буччеллати прикасается губами к ладони Аббаккио, – Давай займёмся разговорами о работе завтра? А теперь надо выспаться. Ребята, наверное, уже давно спят. – Давай. Мне стало чуть спокойнее, – Леоне обнимает Бруно и утыкается ему в грудь. – Я рад, sole. Спокойной ночи ещё раз. – Спокойной ночи. Спи сладко, пусть ничего тебе не мешает, – Аббаккио быстро целует Бруно в губы и закрывает глаза. Как хорошо засыпать, зная, что на утро нет будильника. .     Аббаккио просыпается на удивление легко и, еле приоткрыв глаза, смотрит несколько секунд на парящие пылинки на свету в разрезе штор. Буччеллати спит рядом, переплетя руки и положив на них голову. Мокрые с вечера волосы растрепались по всей подушке и встали вихрем в некоторых местах, а всегда идеальная чёлка и вовсе как-то зачесалась назад, полностью обнажив лоб. Буччеллати почти всегда просыпался раньше Аббаккио, поэтому увидеть его спящим утром редкость, и Леоне наслаждается каждым таким моментом. Очень хочется потрепать его по волосам, но Леоне держится, чтобы не разбудить. Аббаккио медленно приподнимается, чтобы посмотреть время, и кровать предательски скрипит. – Разбудил? – оборачивается Леоне, слыша, как Бруно встаёт. – Да, но ничего страшного. Сколько времени? – 10:21. – Ого! Это мы 14 часов проспали! – Заслуженно проспали. Как себя чувствуешь, sole? – Ещё не знаю, – Бруно тянется, словно кот, – Думаю, хорошо. А ты? – Тоже. Из полудремоты Леоне и Бруно вырывает стук в дверь, и они оба одновременно поворачиваются в её сторону. – Ты же сказал, что мы сами постучим, как встанем, – раздражённо выдыхает Аббаккио. – Откроешь? Только чтобы меня не было видно, – просит Буччеллати. – Сейчас! – громко произносит Аббаккио и достаёт из шкафа халат, наспех перевязывая его и открывая дверь. – Аббаккио? С добрым утром, – приветствует Джорно, – Всё хорошо? Я  не разбудил? – Доброе. Всё нормально. – Приходите к нам завтракать. Все вас очень ждут. Мы взяли для всех круассаны и брускеты. – Когда успели? – интересуется Аббаккио. – Только что, мы с Мистой сходили вниз в пекарню, – объясняет Джованна, – Сейчас кофе сварится. – Хорошо, – Леоне облокачивается о дверной косяк, стараясь прикрыть вид на кровать. – А Буччеллати ещё спит? Позовёшь его? – Джорно смотрит вперёд и мигом смущается, отводя взгляд, – В общем мы вас ждём. Леоне кивает и закрывает дверь, направляясь к Бруно, достающему для себя халат из шкафа. Стоило ему обернуться, чтобы посмотреть в зеркало, как… – Ай! – Аббаккио пугается, когда Бучеллати внезапно щипает его за ягодицу. – Придерживай как мини-юбку, когда будешь садиться, а то все увидят твою шикарную задницу, – Буччеллати оттягивает ткань вниз, и она подпрыгивает наверх, оголяя бёдра Леоне, и довольно улыбается. – Спасибо и на том, а то бы пришлось сидеть в одних кровавых брюках, – говорит Леоне, начиная расчёсываться . – Ну, все свои. Хотя там Триш… Тогда не получится. – Не хочу показывать плечи, – Аббаккио передаёт расчёску Буччеллати – У тебя прекрасные плечи. Нечего стесняться, – отвечает Бруно, на что Леоне только вздыхает. Аббаккио открывает дверь в ванную и снимает с полотенцесушителя две пары брюк. – Смотри, высохли. У тебя, конечно, сильно их потрепало… У меня только кровь. Теперь в химчистку только их. А плащ выкинуть, наверное, придётся. – Ты о них только думаешь? – Бруно улыбается, беря в руки штаны и надевает их, следуя примеру Леоне. – Нет. Думаю, как хочу поскорее домой, – признаётся Аббаккио. – Я тоже. – И потом в Libeccio, м-м… Бруно смотрит в зеркало и следом выправляет пряди волос Леоне из под ворота его халата. – Как думаешь, меня испугаются? – спрашивает Аббаккио. – Почему тебя должны испугаться? – Ну, потому что я продолжал краситься все эти дни, после каждого пиздеца, и мне кажется, никто кроме тебя без макияжа меня никогда не видел. – Леоне, – грозно произносит Бруно, показывая недовольство бранью, – Ты ни разу не смывал тушь, твоим ресницам надо отдохнуть, а то будет нечего красить. Никто не напугается. – Я выгляжу как призрак, – Аббаккио рассматривает свои веки, приблизившись к зеркалу. – Слава Богу, что ты нет. Кончай это. Пошли. – Ладно, давай, – Леоне вынимает карточку номера, и свет гаснет. . –Доброе утро всем… – Привет! – Миста подскакивает со своего места – Доброе… – в унисон начинают Триш и Джорно. – Буччеллати-и-и! – кричит Наранча и бросается к Бруно в объятия. От неожиданности (и удара) Буччеллати опешил и расставил руки, но быстро обнял в ответ. – Да-да, я, – Бруно гладит Наранчу по волосам и опускает голову, улыбаясь, – Давно не виделись. – Я тоже здесь, – Аббаккио кладёт тяжёлую руку на голову Гирги, отчего тот пригибается, – Вы тут нормально? – Аббаккио! – Наранча обхватывает руку Леоне и смеётся, следом прижимаясь к нему. – Эй, эй, – Аббаккио едва улыбается, кладя руку на плечо Гирги, – отцепись от меня, ты не ребёнок уже. – Ну и что-о? – Наранча специально ещё сильнее сжимает Леоне, на что тот сдержанно проглатывает боль в районе груди. – Давай вали, – Аббаккио отцепляет голову Наранчи от себя и встречается взглядом с улыбающимся Бруно, который уже занял своё место рядом со столом, и Леоне садится рядом Перед ним кружка с небольшим количеством чёрного кофе и пустая тарелка, а на середине стола – чайник и маленькие пластиковые упаковки с молоком, некоторые уже открытые. Леоне наливает себе кипяток из чайника и следом протягивает Бруно упаковку с молоком, как тот любит. – Что ж… – Джорно явно хочет что-то сказать, но его сразу перебивают. – Буччеллати, как ты спал с Аббаккио!? Он такой огромный, я не представляю, – удивляется Наранча, на что Леоне чуть не смеётся в голос, но держится, прикрыв лицо кружкой, – Я думал, я придушу Мисту ночью!!!  Почему мы не могли взять побольше номер? – возмущается он, поворачиваясь к Джорно. – Других не был… – отвечает Джованна, но его снова перебивают. – Ты придушишь!? – возмутился Миста, – Да ты пинал меня всю ночь, какого хрена!? Я, конечно, рад, что в тебе столько сил и всё такое… – Чё ты несёшь, ты отрубился через пять минут и храпел как кабан! Сделай себе маммопластику! Бруно который всё это время пытался не смеяться, просто взрывается, следом за ним Триш, а потом и Аббаккио, который стукает кружкой по столу, тем самым заставляя всю посуду подпрыгнуть. – Это ринопластика..! Это немного другое… – Триш пытается сдержанно вытереть слёзы салфеткой. – Вроде септопластика, нет? – Джорно едва улыбается, – С перегородкой. – Да как угодно нахрен, – Наранча обиженно отводит взгляд и кусает брускетту, – суть понятна, чё вы докапываетесь… – Наранча, я бы честно взял тебя спать на кровать третьим, но ты бы не вместился, – Бруно кладёт руку на плечо Гирги, желая его подбодрить. – Вы тут страдали оба, а наш босс спал на личном диване? Уже иерархию строит, – Аббаккио ставит ногу на стул и отпивает кофе. – Не-е, он на раскладушке спал с нами, мы её, кстати, сломали немного… – отвечает Наранча. –Я спала здесь, – добавляет Триш. – Да-а, да тут задницу сломать можно, – Наранча хлопает по обивке и подпрыгивает на нём. – Мы пытались достать раскладушку, но вообще мы… её сломали. У неё оторвался подголовник, мы сейчас её просто обратно запихнули, – Джорно едва улыбнулся и кивнул головой в сторону шкафа. – Ну, это правильно, – Леоне поворачивается  к Бруно, снова чувствуя его взгляд на себе. Буччеллати только улыбается ему, как он это всегда делает для него, и подмигивает.  Аббаккио впадает в ступор. Таких знаков внимания ему ещё не оказывали. Бруно кладёт себе на тарелку ещё одну брускету, и, даже не смотря на Леоне, легко проводит рукой по его бедру и продолжает как ни в чём бывало пить кофе. Аббаккио хмурится в недоумении, смотрит под стол – может там что? Нет, и на коленях Буччеллати тоже. Бруно бы не стал просто так дразнить его, тем более, когда рядом другие. Тогда что он хочет сказать!? Они оба молчат, слушают своих более разговорчивых товарищей – обсуждают, что теперь будут останавливаться только в королевских люксах. Аббаккио отвлекается от странных жестов Буччеллати и кусает круассан, вслушиваясь в споры, что круче: президентский или королевский люкс. Бруно снова смотрит на Леоне, ждёт, пока он дожуёт и поставит кружку на стол. – Подай мне сахар, dolce, – просит Бучеллати самым непринуждённым тоном. И точно так же непринуждённо Аббаккио начал тянуться за сахаром, пока не осознал. Может Леоне и дожевал и допил, но Наранча, видимо, нет, потому что недожёванный кусок полетел обратно в тарелку – хорошо, что в свою. Тишина не продлилась и секунды. – Чё? Да ну-у! – Наранча пинает Мисту по плечу, мол, посмотри, будто тот сам не услышал. – Охренеть, ребят, вы чё… Вы чё реально? – Миста от удивления разводит руками, смотря поочерёдно то на Буччеллати, то на Аббаккио. – Мы реально, Миста, да, – отвечает Леоне, всё же протягивая сахар Бруно, на что тот кивает в знак благодарности, быстро понимая, что к чему, и ухмыляется шокированным лицам этих двоих, – По мне несложно угадать мою ориентацию, мне кажется. – Но ты же тоже любишь Монику Белуччи! – в недоумении вспоминает Гвидо. – Меня больше, – отвечает Бруно, прислонив к лицу ладонь, словно рассказывая секрет, – Я надеюсь, Джорно и Триш не сильно разочарованы, – Буччеллати смеётся и кладёт руку на плечо Леоне, замечая тишину с их стороны. – Кхм, да нет, просто… Ну да, теперь всё складывается… – Джорно прикладывает ладонь к губам. – А это была тайна? – спрашивает Уна. – В смысле? – переспрашивает Бруно. – Я просто думала, все знают. Ну, учитывая, что даже я это поняла… – Ха-ха, Триш, ну… Девушки лучше понимают  чувства других, – предполагает Буччеллати – Просто ты больше всех волновался за Аббаккио, всё время держал его на коленях и гладил по волосам и плечам, держал за руки, говорил с ним, пока он не открыл глаза, а потом заплакал и прижал его к себе и не отпускал… – Э-э, ну, посмотри на них, что они могут понять, ха-ха, да? – смущённо пытается ответить Бруно. – Эй, мы здесь, вообще-то! – прикрикивает Миста. – Такова природа, – Бруно пожал плечами, – Но я правда рад, что вы не разочаровались. – Да конечно нет, Буччеллати! Мне кажется, ты единственный на земле, кто по своей воле бы захотел встречаться с Аббаккио, поэтому за него я особенно рад, – Леоне замахнулся, чтобы дать подзатыльника, но Миста вовремя подставил руку, – Да за что!? – А с тобой много кто хочет, да? – иронизирует Леоне. – Не ссорьтесь, – Бруно усмехается, – Я сам за себя рад. И рад, что вы спокойно к этому отнеслись. – Я рад, что мне не надо скрывать отношения от начальства, когда ты в отношениях с начальством, – добавляет Аббаккио. – Аббаккио уже погрузился в бюрократию, – Джорно улыбается, – Давайте обсудим что-то более насущное. – А давайте все выпьем тост!!! – предлагает Наранча. – Тост кофе? – оборачивается Триш. – Отметить-то надо! Давайте, все делаем глоток за Буччеллати и всех нас! – Спасибо, – Бруно смущённо улыбается. – Оо! Вот это я понимаю! – Миста встаёт со своего места, желая чокнуться кружками со всеми. – Ура, Буччеллати! – Ура, Бруно, – мягко произносит Леоне, – Не буду чокаться, это идиотизм. Потом отпразднуем с тобой, – Аббаккио хитро улыбается. – Обязательно, Лео.