Следов не оставляя, сквозь тьму | Trackless Through the Shadows

12 апреля 1998 г. В момент сильнейшей душевной травмы разум не в силах отвлечься — он цепенеет, застывает в обжигающей агонии, в глубокой, всепоглощающей боли, вырывающейся из плоти. Изнутри, из самых глубин души. Каждый крик срывался с ее горла, оставляя его изодранным. Каждый разрез ножа, каждый взмах палочки... С каждой новой волной мучительной пытки Гермиона Грейнджер медленно угасала. На полу гостиной поместья Малфоев она смотрела, как ее собственная кровь сочилась в щели между досками, чувствовала, как непроизвольно содрогается ее тело. Последние остатки сил ускользали, а она оставалась хрупкой, обессиленной, сломанной. Превращалась из целого — в нечто меньшее. И с каждым сдавленным рыданием, с каждым всплеском горькой, всепоглощающей боли, Гермиона ощущала, как каждая частичка, которая делала ее ею, выскальзывает из ослабевших пальцев, словно песок из разбитых песочных часов, исчезая в безбрежной пустоте вечности. Она цеплялась за остатки самой себя, даже когда зрение мутнело по краям, тонуло во тьме отчаяния и мук, готовых разорвать ее пополам. Когда слезы лились по ее лицу, какая-то глубинная часть ее сущности ударила в ответ. Дикая, отчаянная попытка удержаться — не дать разуму оторваться от тела в жестокой, насильственной агонии. Она почувствовала это, хоть и не смогла понять. Импульс. Вспышка. Дрожание света в надвигающейся тьме — тяжелой, глухой, непреложной. Боль. А потом — пустота.

***

1 сентября 1998 г. Холодная, вязкая меланхолия наваливалась на нее все чаще — глухая боль, сжимающая грудную клетку изнутри. Иногда она ощущалась как легкий укол, а иногда Гермиону скручивало пополам от одной лишь ее остроты. Призрачная боль, которую невозможно было ни объяснить, ни успокоить — но она точно знала, откуда эта боль родом. Точно чувствовала точку в груди, где все начиналось. Напоминание о том, что некоторые вещи изменились и никогда не станут прежними. Бывали дни, когда эта боль сваливала ее с ног. Не только физически — она пронзала каждую клетку, каждый уголок ее существа. Сознание затягивало вуалью, и Гермиона не могла думать, не могла говорить. Эти дни были хуже всех. Хуже, чем те, в которые дыхание перехватывало от воспоминаний о тех, кого они потеряли. Хуже, чем бесконечная череда похорон, когда Гермиона уже не была уверена, остались ли у нее слезы. Но они все лились и лились, потому что сердце было разбито. Да, эти дни были хуже всех. Потому что без разума она перестанет существовать. А если ее не будет, значит, она исчезнет и из памяти тех, кого любила. Родители ее не помнили. Друзья начали взрослую жизнь, разошлись каждый своей дорогой. А Гермиона осталась, замкнутая в четырех стенах с книгами, учебой и отчаянным желанием доказать, что она — нечто большее, чем ей страшно было о себе думать. Она сходила с ума — Гермиона чувствовала это. Потихоньку. День за днем. Но «потихоньку» могло запросто превратиться в «стремительно», как намотанный на горло рассудка канат, нити которого когда-нибудь да оборвутся, утягивая ее в бездну. Она ощущала на себе чужие взгляды. Повсюду. Куда бы ни пошла — взгляды. Гермиона Грейнджер, золотая девочка, подруга Гарри Поттера. Может, ее вообще больше не существовало. Ни той Гермионы, что была, ни той, кем она пыталась стать. Может, ее никогда и не было, а вся ее магия дана была ей лишь для одной цели — исполнить предназначение и исчезнуть, в безумии или в тени — что ее раньше поглотит. Может, магия никогда и не была благословением. Может, с самого начала это было только проклятие. Один взгляд выделялся особенно. Он выражал не благоговение, не страх и не восхищение, которые она привыкла видеть... В нем был холод. Палящий, ледяной. И отвращение. В Большом зале гудела нервная суета: студенты болтали, делились сплетнями, готовились к началу занятий, будто за плечами у них не было войны. Для большинства эта война и правда была просто чужой, прошедшей мимо них бедой. Гермиона ковырялась в еде, ведь аппетита уже много месяцев не было. Она до боли хотела снова почувствовать себя собой, хоть на миг. Но дни шли, ничего не менялось, и ей начинало казаться, что все это — ложь, и без той борьбы, что вела ее вперед, она никто. Тот самый взгляд все не отступал, а она боялась встретиться с ним. Поднявшись со своего места прямо посреди пира, Гермиона направилась к выходу. Проходя мимо стола Слизерина, она сама не заметила, как взгляд метнулся вбок — точно зная, куда смотреть. И встретился с суженными, настороженными карими глазами. Теодор Нотт. Слизеринец, сын Пожирателя Смерти, один из немногих со своего курса и факультета, кто вообще вернулся в школу. Неудивительно, что он пялился на нее, будто хотел прожечь взглядом дыру. Она сдержала дрожь, отвела глаза и пошла дальше. Теперь, когда Гермиона снова была в замке, она знала: надеяться на то, что хотя бы на ночь воспоминания отступят, — глупо.

***

3 ноября 1998 г. Она постоянно ощущала его присутствие, и это пугало. На занятиях она чувствовала его, как будто он был продолжением ее самой. В этом не было никакой логики, и Гермиона не могла этого понять. Он в основном ее игнорировал, что делало их странную связь еще более необъяснимой. А когда все же смотрел, то его карие глаза были остры, как лезвие, холодны, поза — напряжена, лицо — непроницаемо. И каждый раз внутри нее что-то срывалось с места, как вспышка, которую Гермиона не могла контролировать. Теодор Нотт никогда не был с ней добр, но и жестокости за ним тоже не водилось. Он всегда просто... был. Отчужденный, даже среди своих, молчаливый, сосредоточенный. Она видела его на занятиях — он один из немногих вернулся на необязательный восьмой год, чтобы сдать Ж.А.Б.А. Видела его за едой, где он обычно сидел в одиночестве и почти не разговаривал. Видела в коридорах, в негромких разговорах с разными людьми, мальчиками и девочками, в табачном дыму на территории замка, за стаканом в Хогсмиде. И все равно не могла вытравить из памяти, как он смотрел на нее в первый день в Большом зале, и его карие глаза, прищуренные, будто он видел в ней ответ на вопрос, который сам еще не мог сформулировать. В прошлые годы Гермиона едва ли на него смотрела, зато теперь знала, как он держит перо. Видела разницу между моментами, когда он действительно слушал лекцию, и теми, когда только делал вид, а сам витал где-то в облаках. Они никогда не разговаривали, но она безошибочно узнавала его низкий голос, даже сквозь шум голосов, даже находясь в другом конце помещения. С каждым днем Гермиона все отчетливее замечала тени под его глазами и думала: а может, и его тоже мучают кошмары? Может, война не прошла бесследно и для такого, казалось бы, невозмутимого человека? Она пыталась найти хоть какое-то объяснение, но все было впустую. Раньше Теодор Нотт был для нее пустым местом, и она для него — тоже. А теперь что-то в ней словно натянулось до предела. И при одной лишь мысли о нем начинало ныть. Будто она вот-вот должна была лопнуть. Гермиона пробиралась между книжных стеллажей в библиотеке. Когда вышла из-за одного из рядов, увидела его. Он сидел в одиночестве за длинным столом. Завидев ее, Нотт чуть вздрогнул и поднял взгляд. Она замерла, крепче прижав к груди стопку книг. И прежде чем успела ретироваться, он чуть склонил голову набок. Выдохнул сквозь губы, откинув челку, и его глаза — те самые карие, пронизывающие — встретились с ее. А потом он молча кивнул на стул перед собой. Где-то в глубине души Гермиона знала: нужно просто развернуться и уйти. Рядом никого, а Гермиона не доверяла ему несмотря на то, как долго на него пялилась. Он заставлял ее чувствовать тревогу, напряжение, странное влечение, похожее на наваждение, будто сюрреалистичное. Словно она смотрела на него сквозь воду, смуту и понимание, которого она пока что не достигла. Пока Гермиона колебалась, он тяжело вздохнул. — Садись уже, блядь, Грейнджер. Нотт впервые заговорил с ней напрямую, и ее удивления хватило, чтобы она зашевелилась. Против воли, против инстинкта, что орал ей уйти, Гермиона уронила сумку на пол и села. Осторожно выложила книги в угол стола. С такого расстояния — ближе, чем когда-либо — она увидела, насколько глубоки тени под его глазами. Но он был удушающе красив. Темные волосы, пронзительный взгляд, резко очерченная, будто вылепленная из мрамора линия челюсти. Он отвел глаза и начал постукивать кончиком пера по столу. — Скажи, — протянул он лениво, негромко, — почему ты постоянно на меня пялишься? В груди вспыхнула паника, стиснула так, что стало нечем дышать, но все же, прежде чем она смогла придумать хоть какую-то жалкую отговорку, сорвалось: — Я не знаю. — Не знаешь, значит, — пробормотал он, поджав губы, и покачал головой. Вновь посмотрел ей в глаза. Гермиона чувствовала: тени внутри него тянутся к ее собственным. И это одновременно пугало и... притягивало. Она прочистила горло и тихо сказала: — Я не могу это объяснить. — Уж попробуй. В его голосе не было ни капли насмешки, на лице ни намека на тепло. Только пустота. Пустота и терпеливое ожидание. Когда Гермиона не ответила, тщетно перебирая в голове хоть что-нибудь, что можно было бы ответить, и одновременно борясь с желанием убежать, Нотт снова вздохнул, раздраженно и резко. Провел рукой по волосам, и сдержанная отрешенность дала трещину. — Мне нужно, — выдавил он сквозь зубы, — чтобы ты постаралась. Потому что мне нужно понять, что здесь происходит. По спине прошла дрожь, но вместо того чтобы отстраниться, Гермиона только захотела еще больше приблизиться. — Я правда не знаю, — сказала она, прочитав на его лице разочарование. — Все, что я чувствую — иногда меня тянет к тебе. И я не знаю почему. Будто… я всегда ощущаю твое присутствие. Даже когда не хочу. Линия его челюсти напряглась. Глаза подернулись тенью, веки опустились. Ресницы — темные, почти нереально длинные. Наконец он усмехнулся. Знак веселья, которого она не могла понять и не могла увязать с тем лицом, каким оно было минуту назад. — Если это такой извращенный способ подкатить ко мне, Грейнджер, то не могла бы ты, блядь, не вести себя так стремно... — Неправда это, — прошипела она, заливаясь краской, и фыркнула: — Поверь, совсем не правда. Уголки его губ все еще дергались, но через секунду он посерьезнел. Закрыл глаза, будто предпочел бы быть где угодно, только не здесь, не с ней, и не в этом разговоре. Он наложил на стол серию чар, которые она узнала: заглушающие, отводящие, защитные. Потер виски длинными пальцами. Голос опустился до шепота: — Что случилось двенадцатого апреля, Грейнджер? Гермиона много чего от него ожидала, но не этого. Часто она пыталась вытеснить события того дня, хоть они и неизменно жили в ее памяти. — В тот день нас схватили в поместье Малфоев, — сказала она, и голос вышел крепче, чем она ожидала. — Меня, Гарри и Рона. Мы сумели сбежать, но едва-едва. — Что случилось, — повторил он, — с тобой. Это было словно сорвать пластырь с того, что она хранила под кожей, упрямо не давая никому прикасаться. Словно обнажить себя перед кем-то, а она этого не хотела, тем более с незнакомцем. Но в его взгляде, где-то там, в тенях, таилась настойчивость, перед которой Гермиона не смогла устоять. — Меня пытали. — Как именно? — голос Нотта остался ровным, лицо — без эмоций. Щеки Гермионы обожгло стыдом. — Беллатриса. Она... — Гермиона сглотнула. — Проклятие Круциатус. И у нее был нож, она резала им мою руку... — Какой именно нож? — Не знаю я! — резко бросила она, от его давления ее раздражение просто дошло до точки невозврата. — Просто нож, ясно? Какой-то проклятый нож. — Насколько все было плохо? — спросил Нотт, откинувшись на спинку стула. — Типа, ты просто отдохнула и оклемалась? Или чуть не сдохла? Гермиона уставилась на него, потрясенная. Его попытка оценить пережитое ею казалась жестокой, неестественной — ей эти воспоминания не давали покоя месяцами. Она сжала губы, не позволяя себе ни единой эмоции. — Забудь, — выплюнула она. — Не знаю, что за игру ты тут устроил, но я играть не собираюсь. Она резко встала, пальцы дрожали, пока она нащупывала ремень сумки. Нотт же чуть приподнял бровь. — Грейнджер, — что-то в его голосе заставило ее замереть. Когда она снова взглянула на него, выражение на его лице изменилось — достаточно, чтобы остановить ее. — Сядь. Это важно. Я не пытаюсь быть жестоким. Ухватившись за спинку стула, Гермиона смотрела на него. Челка снова упала ему на глаза, и он нетерпеливо отбросил ее назад. — Все было плохо, — наконец выговорила она. — Я... я в итоге отключилась. — Прости, — сказал Нотт тихо. — Я забываю, что не все относятся к Круциатусу так... спокойно. Она поморщилась от этой фразы. — А что, тебе знакомо? — К несчастью, да. — Его глаза мельком коснулись ее лица. — Мой отец не самый добрый человек. Садись, Грейнджер. Голоса в ее голове, требующие бежать, замолчали перед напором рвущегося наружу любопытства. Сердце застучало быстрее. — Это было ужасно, — сказала она, вновь опускаясь в кресло. — Беллатриса думала, что я украла у нее кое-что, и... У него дернулось веко. — Белла всегда любила пытки. Не завидую тебе. — Что это значит? — спросила Гермиона, прикусывая губу и подаваясь вперед. — Как ты узнал про тот конкретный день? Он долго смотрел на нее, будто решая, стоит ли говорить. Молчание затянулось настолько, что Гермиона начала сомневаться, ответит ли он вообще. — То, что случилось тогда, — сказал он, — заставило тебя потянуться. Ко мне. — Что ты имеешь в виду? Он развел руками, глаза уставились куда-то вверх, в потолок: — Это... своего рода связь. Между двумя душами: одной — здоровой, другой — умирающей. Гермиона резко втянула воздух носом. — Что, типа какой-то... союз душ, или... Нотт нахмурился и снова поймал ее взгляд. — Ничего настолько романтизированного. Иногда, когда разум вот-вот сломается, он тянется наружу. Эта хрень нестабильная, является в результате полного отчаяния, и это считается вообще последней, блядь, мерой. Но связь, если она формируется вовремя, может оказаться спасением, — Нотт прикусил нижнюю губу. — И это совсем не светлая магия, Грейнджер. — Я не умею пользоваться темной магией, — возразила она. — Ты, должно быть, ошибаешься. У меня даже палочки не было. — Это неважно. Круциатус, что проходил через тебя, и сам по себе был бы более чем подходящим проводником тьмы. — И что это значит? — спросила Гермиона, уже испугавшись ответа. — Для меня? — сказал он. — Для меня это ничего не значит. Но для тебя... Часть тебя умерла в тот день, Грейнджер. А вот это вот, — он неопределенно махнул в ее сторону, — чем бы ты сейчас не являлась, результат того, что жив я. Ее пронзили страх и шок. Гермиона почувствовала, как желудок скрутило, подступила тошнота, горло обожгло желчью. — Я не мертва. — Это я вижу, — его губы чуть дернулись, но это не была улыбка. В его взгляде не было ни тепла, ни сочувствия. — Пока не мертва, по крайней мере. — Ты хочешь сказать, что я умру? — Я говорю, — отчеканил Нотт, — что ты жива, но с оговоркой. Пока смысл этих слов оседал внутри, Гермионе становилось все холоднее. Услышать правду — настоящую, страшную, о том, что почти произошло в тот день в поместье Малфоев — было само по себе пугающе. Но Нотту она не доверила бы даже домашнюю работу, не то что собственную жизнь. — И как это влияет на тебя? — наконец спросила она. — Не думаю, что ты в восторге. Он закатил глаза. — Я не в восторге. Ничего личного, Грейнджер, но вечной связи с тобой я точно не просил, — Нотт замолчал, разглядывая ее, и Гермиона почувствовала, как к лицу приливает жар. — Влияет это на меня примерно так же. Если один из нас умрет — умрет и второй. Ее глаза расширились. — Но ты сказал, что это тебя не касается. С легким, почти рассеянным пожатием плеч, Нотт откинулся назад в кресле. — Никому не важно, жив я или мертв, Грейнджер. Даже мне. Так что... нет, большого значения это не имеет, — он щелкнул языком, уставившись в потолок, и Гермиона задумалась, всегда ли он был таким рассеянным. — А вот что все усложняет, так это мой отец. Если он узнает, тебе конец. — Но тогда погибнешь и ты. — Если ты думаешь, — протянул он, — что ему на это не плевать, значит, ты явно никогда с ним не встречалась. Для него я ничего не стою. А если он узнает, что меня связало с кем-то вроде тебя, буду стоить еще меньше. Гермиона внутренне напряглась, но постаралась не принимать это на личный счет. От его однокурсников она за годы слышала и похуже. Но Нотт поспешно добавил: — С кем-то с другой стороны. Ты же подруга Поттера. Я не про твою... мне насрать на твою кровь или что-то такое, но вот моему отцу — нет. — Разве он не в Азкабане? Я вроде слышала… В его глазах сверкнуло нечто похожее на веселье. — В Азкабане. Не то чтобы это убережет тебя от его гнева... Я не собираюсь снова объяснять, почему тебе лучше не иметь с ним никаких дел. Так что в наших же интересах держать это в секрете. Это был их самый долгий разговор за все время. И Гермиона все равно не знала, что думать о нем. Теодор не был откровенно груб, но и доброты в нем не чувствовалось. Хотя ей следовало бы встать и уйти, потому что голова шла кругом, она не могла понять, правда ли все это. У нее просто не было никакой опоры, чтобы осознать происходящее. Но Нотт внезапно дернулся, его взгляд устремился за ее плечо, и он снял чары со стола. Гермиона проследила за его взглядом и увидела между полок Майкла Корнера, прислонившегося к стеллажу со скрещенными на груди руками. Нотт раздраженно выдохнул, глянул на часы и поджал губы. — Я сейчас занят. Дай мне, — он бросил взгляд на Гермиону, — час. Встретимся через час. Последнее, чего хотела Гермиона — мешать какому-то его свиданию, но она неловко поерзала, когда взгляд Корнера скользнул по ней. Он кивнул, не сказав ни слова, и исчез. Нотт снова наложил заклинания. Хотя Гермиона боялась ответа, она не могла уйти, не спросив: — Что все это значит для нас? Для тебя и для меня? Он фыркнул, лениво окидывая ее взглядом. — Ничего не значит. Это не романтика, не секс и ничего подобного, Грейнджер. Темная магия — это выживание, а не любовь. Я бы извинился за то, что разочаровал тебя, но уверен, что ты была бы еще больше разочарована, если бы это было так, — его губы растянулись в кривой улыбке. — Если, конечно, это не то, что ты ищешь. Несмотря на себя, Гермиона подняла брови. — Ты же буквально только что... с Майклом Корнером... Нотт на мгновение нахмурился. — Ах, — наконец протянул он, — Корнер хочет наркотиков, Грейнджер. Не секса. Гермиона не была уверена, что это намного лучше. — Оу. — Конечно, — сказал Нотт, снова откинувшись на спинку стула, — для меня это не имеет значения. Если бы он хотел секса, то... — Ты гей, — предположила она, не понимая, почему ей так интересно узнать больше об этом человеке. Это не ее дело и не ее место. Он только пожал плечами. — Бисексуал. У меня нет определенных предпочтений, Грейнджер. У всех нас свои способы справляться с жизнью, — покрутив шеей, Нотт сложил учебные материалы в сумку. — Еще какие-нибудь бессмысленные вопросы, прежде чем я уйду? Потому что я бы предпочел, чтобы мы не обсуждали эту маленькую ситуацию больше, чем строго необходимо. Голова Гермионы закружилась, и она выпалила: — Откуда ты так много знаешь обо всем этом? Его пристальный взгляд снова остановился на ней. — Я всю жизнь провел в окружении темной магии. Я просто знаю вещи, которые тебе будет трудно найти в твоих драгоценных книгах. Хотя можешь попробовать. — В Запретной секции? — спросила Гермиона, жаждая получить больше информации, чем дал ей Нотт, но вряд ли он был бы рад, настаивай она с расспросами. Нотт сморщил нос. — Сомневаюсь, но, возможно, — он встал, снял защиту и перекинул ремень сумки через плечо. — Я пошел наверх. Хочешь, вместе пойдем? Гермиона широко раскрыла глаза от такого откровенного предложения, но покачала головой. — Нет, спасибо. Но тебе приятного времяпрепровождения. — Береги себя и оставайся в живых, пожалуйста, — он подмигнул ей на прощание. Несмотря на серьезность ситуации, она усмехнулась. — Я думала, ты сказал, что тебе плевать, живой ты или нет. Он обошел стол, когда она встала, и на мгновение посмотрел ей в глаза, почти улыбнувшись. — Ну ладно, ладно, не плевать мне. Просто не делай глупостей. Типа, не кидайся спасать снова мир, хорошо? Гермиона выдохнула. Его близость странно на нее действовала, и она почувствовала запах его одеколона. — Больше такого не будет, — наконец прошептала она. — Обещаю. Нотт на мгновение задержался рядом с ней. Он не был слишком высоким, но все же на несколько сантиметров выше ее, и вблизи его глаза просто завораживали. Между ними пульсировала странная, непонятная ей энергия, и Гермиона заставила себя сосредоточиться на дыхании. Он высунул язык, чтобы увлажнить губы, и резко вдохнул. Интересно, почувствовал ли он это тоже? Нотт наклонился, прошептал ей на ухо: — Спокойной ночи, Грейнджер, — и вышел из библиотеки. Оставшись одна, Гермиона не знала, что делать дальше.