2.
17 июля 2025 г., 16:58
27 декабря 1998 г.
Гермиона начала чувствовать, будто в ней появилась трещина, и вся ее сила, энергия, мотивация понемногу утекали в никуда.
Хуже всего было то, что она знала: это связано с Ноттом. Потому что стоило ей лишь взглянуть в его сторону, и давление немного спадало, дышать становилось легче. Но он редко обращал на нее внимание.
С их первой встречи в библиотеке они больше не разговаривали, а его скудных объяснений Гермионе было недостаточно. Она пару раз пыталась поймать его наедине, но в конце концов сдалась. Ее последующие поиски в библиотеке не помогли подтвердить сказанное Теодором.
Кроме того, что глубоко внутри она чувствовала правду. Что какая-то часть ее зависела от него.
И даже сейчас она не была уверена, что чувствует по этому поводу.
Нотт был странным. И не в том смысле, что Гермиона не могла этого понять.
Просто казалось, что ему по-настоящему плевать, что о нем думают. Какая-то часть Гермионы была им заинтригована, но она не могла понять, это настоящий интерес или его вызывает какая-то странная часть их связи.
Он остался в Хогвартсе на рождественские каникулы, как и Гермиона, но коридоры в остальном были почти пусты.
Будто притянутая его присутствием, после ужина она прошла через вестибюль и вышла наружу. День был теплым, но к вечеру в воздухе повис холод, а небо темнело. Она нашла его на крепостных стенах, в джинсах и черном худи с натянутым на голову капюшоном.
Его взгляд скользнул к ней, когда она оперлась на стену рядом, а он сделал долгую затяжку косяка. Его ногти были выкрашены в зеленый, цвета Слизерина.
— Что ты тут делаешь? — спросил он, выпуская дым изо рта.
Гермиона пожала плечами: она сама задавала себе этот же вопрос.
— Не знаю.
— Для человека, который знает так много, — протянул он лениво, — ты тоже многого не знаешь. — И хотя она чуть напряглась, Нотт лишь поджал губы и протянул ей косяк. — Куришь?
— Такой привычкой похвастаться не могу, — произнесла она четко и аккуратно. — Тебе не холодно?
Он махнул рукой неопределенно, небрежно, и снова затянулся.
— Да. Наверное. — Когда он скрестил другую руку на груди, Гермиона увидела легкую дрожь, пробегающую по его телу. — В замке же особо не покуришь, да?
Нотт выдохнул облако дыма, и резкий запах обжег ей нос.
— Полагаю, да.
— Так если ты не пришла кайфануть со мной и тебе холодно, — перечислил он, отклоняя голову к стене, чтобы взглянуть на нее, — то какого черта, Грейнджер? Я же знаю, что я не настолько интересен.
— Ты уж точно не упрощаешь ничего, правда? Я думала… — Гермиона прикусила нижнюю губу и отвела взгляд. Дым от его косяка висел вокруг нее в воздухе, и она невольно подумала, не накурится ли от этого сама. — Не знаю, что думала. Что ты, может, хочешь чем-то заняться.
— Что, — он хмыкнул, — мы теперь друзья? Я должен облегчать тебе задачу?
— Забудь, — фыркнула она, обхватив себя руками.
Метнув на него взгляд, Гермиона оттолкнулась от стены и засобиралась обратно в замок.
Нотт посмотрел на нее еще секунду, а потом вздохнул.
— Грейнджер… — она застыла. Он снова тяжело выдохнул. — Я не знаю, что с этим делать, ладно? Это не… Очевидно, все это дело далеко от идеального расклада, но мне нечего сказать тебе больше того, что я уже сказал. Тебе же лучше держаться от меня подальше.
Медленно повернувшись обратно к нему, она выхватила косяк из его выкрашенных пальцев. Брови Нотта чуть изогнулись от удивления.
— Иногда, — тихо начала Гермиона, — я чувствую странное притяжение к тебе.
Аккуратно поднеся косяк к губам, затянулась. Едкий дым обжег легкие, и она задержала его на секунду, прежде чем выдохнуть.
Нотт сжал челюсть, уставившись на нее, его карие глаза не моргали. На лице мелькнула какая-то непонятная Гермионе эмоция, и он провел рукой по темным волосам, сдвигая капюшон.
— Я знаю это чувство, — сказал он наконец, дождавшись, пока она сделает еще одну затяжку. Потом забрал косяк обратно, едва коснувшись ее пальцев своими. — Как будто все становится чуть лучше. Цвета чуть ярче. Может, ты даже сегодня, блядь, уснешь нормально.
— Да, — хрипло подтвердила Гермиона.
Его взгляд потемнел.
— Думаю, ты научишься это игнорировать.
— Почему ты так упорно отталкиваешь меня? — вырвалось у нее. — Что бы это ни было, оно явно…
— Манипулирует нами? — перебил он, его голос стал жестче, чем обычно. — Заставляет? Все это не настоящее, Грейнджер. В любом другом мире ты и я бы никогда не стояли здесь вместе. Это то, чего ты хочешь? Постоянно задаваться вопросом, что реально, а что — какая-то выдумка темной магии, которая однажды спасла тебе жизнь?
Его слова осели внутри нее холодом, и Гермиона не была уверена, что это от зимнего воздуха.
— Да, наверное, ты прав.
Голова казалась мутной от травки, и она чуть прищурилась на него.
— Слушай, Грейнджер, — протянул Нотт, делая еще одну длинную затяжку. Его веки дрогнули, когда он выдохнул дым. — Тебе не нужно, блядь, романтизировать все это. Я не твоя, черт возьми, вторая половинка. Если бы все зависело от меня, я бы избавился от всей этой херни, ясно? Ничего личного против тебя — я бы сказал то же о любом. Я всю жизнь чувствовал себя привязанным к обстоятельствам, которые не контролирую, и это последнее, что нам с тобой нужно.
Слова скользнули по ее сознанию, размытые и туманные.
— Да, ты прав, — снова признала она, промаргиваясь. С ее губ сорвался смешок, и, хотя она знала, что не стоит, но снова взяла у него косяк. Сделала более глубокую затяжку, чувствуя жжение дыма в горле, прежде чем выдохнуть с легким кашлем. — Но теоретически, — она помахала косяком, — разве ты не думаешь, что иногда вещи происходят не просто так? Почему именно ты спас меня?
— Задавал себе этот вопрос миллион раз, — пробормотал Теодор, выхватывая косяк, прежде чем она его уронила. Он сделал последнюю затяжку и затушил кончик. Медленная, ленивая улыбка растянулась на его лице, и он чуть рассмеялся. — Сначала думал, может, меня наказывают. Какое-то божественное возмездие?
Когда она сдвинулась к стене, касаясь его плеча своим.
— Ты веришь в такое?
— Хер там, — его улыбка стала шире, веки словно отяжелели. — Я ни во что не верю. Слишком много видел. Мы просто… — он пожал плечами, небрежно махнув рукой. — Мы просто существуем, отыгрываем это дерьмовое распределение ролей, пока не окажемся в земле.
— Ты невероятный пессимист, — сказала Гермиона, усмехнувшись.
— Реалист, — поправил он, полностью поворачиваясь к ней. — Скажи тогда, во что мне, по-твоему, верить? — он хлопнул ресницами, в его голос пробралась издевка. — В любовь?
Гермиона фыркнула и закатила глаза. Она чувствовала, как мозг постепенно затуманивается от травки, и язык стал как-то заплетаться.
— Нет, конечно нет. Любовь не стирает всего, через что мы прошли. Но ты мог бы попробовать хотя бы немного надеяться.
— Надежда, — эхом повторил он. Покачал головой. Его карие глаза были стеклянными и налитыми кровью. — Скажу тебе вот что, Грейнджер… Если ты хочешь переспать или типа того, я не против. Буду на это надеяться. Но я не собираюсь давать тебе ложные надежды и позволять думать, что здесь есть что-то большее. Ты не убедишь меня, что это — лучшее для тебя.
— Я не хочу спать с тобой, — сказала она почти шепотом. — Я едва тебя знаю.
Его губы скривились в ухмылке.
— Жаль. В любом случае, эта странная связь между нами — херня. Ты ловишь себя на том, что смотришь на меня, я ловлю себя на том, что думаю о тебе. Ты находишь меня в самой темной части территории по какому-то ебанутому внутреннему, блядь, компасу, и все равно, это не то, чем оно тебе кажется.
Нотт привалился к стене, сползая вниз, чтобы сесть на холодный каменный пол; вопреки себе, Гермиона села рядом, голова кружилась. Он повернулся к ней, в его взгляде была какая-то странная напряженность.
— Хочешь знать, что я на самом деле думаю случилось тогда, в тот день?
— Да. — Ее пробрала дрожь, и она обняла себя руками.
— Я думаю… — выдохнул он, на мгновение замолчав. — Ты была под палочкой, под ножом. Боялась. Не боли, а мысли, что боль может закончиться. И на этом все. Что твое тело просто… сдастся и перестанет бороться, и ты больше никогда не увидишь солнца или не почувствуешь свежий, блин, воздух. — Гермиона смотрела на него, завороженная, накуренная, словно загипнотизированная. — Человеческая душа не хочет умирать в одиночестве. Раствориться в ничто, во тьме, словно ее никогда не существовало. Душа жаждет связи. И, может, твоя душа, умирающая, сломанная и испуганная, нашла мою, потому что моя была почти такой же несчастной, как твоя.
Он замолчал, и Гермиона едва слышала сквозь стук собственного сердца, кровь гудела в голове. Она смотрела на него, его слова звенели в ушах, а глаза защипало от влаги.
— Что случилось с тобой? — прошептала она. — В тот день.
— Двенадцатого апреля, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. — Он выдохнул. — День, когда моя мать умерла от руки моего отца. Мне было почти восемь. Когда я почувствовал, как ты тянешься ко мне в тот день, я смотрел на бутылку и думал, сколько еще я хочу таскать свою жалкую задницу по этому гребаному миру.
— Ты не собирался…
— Я подумывал об этом, — Теодор пожал плечами, — но нет. Думаю, я бы этого не сделал. Но одного желания уже было достаточно, чтобы встряхнуться, — он провел рукой по волосам и понизил голос. — Так что, может, в каком-то смысле ты спасла меня тоже.
Каждая ее часть замерла, пока она смотрела на него; видела, как напряжение мелькает на его лице. Его карие глаза были тусклыми, темные круги под ними говорили о том, что он тоже не спит.
— Нотт, я… — Гермиона замолчала, голова кружилась слишком сильно, с первого раза составить предложение не получалось. — Спасибо. Даже если это было не специально, ты помог мне тогда.
— Не надо, — простонал он, запрокидывая голову к камню. — Просто не надо, ладно? Я не умею в это сентиментальное дерьмо. Я уже сказал тебе, как к этому отношусь. Я не особо хочу быть друзьями, но, думаю, было бы неплохо хоть иногда не чувствовать себя таким, блядь, одиноким.
Веки казались тяжелыми. Гермиона наклонила голову, опираясь на его плечо, наполовину ожидая, что он оттолкнет ее. Он напрягся, выпрямился, но не сдвинулся.
— Я часто вижу тебя с другими. Часть твоих механизмов выживания?
— Ну уж, — фыркнул он с оттенком сухого юмора. — Не веди себя так, будто я переспал со всей школой или что-то такое. Никто по-настоящему не хочет проводить со мной время, и если бы у меня не было травки, список был бы нулевым.
— Я хочу. Проводить с тобой время, — выдохнула Гермиона, слова были тяжелыми на языке. Ее пробрала дрожь, и его скептичный взгляд скользнул к ней.
Наконец Нотт тяжело вздохнул, словно ему было в тягость, и набросил руку ей на плечи.
— Ты еще, блядь, простудишься. И я польщен. Но если бы не эта связь, ты и я оба знаем, что ты бы никогда не сказала мне и двух слов.
— Не уверена, что это правда. — С усилием распахнув глаза, она моргнула на него, его лицо было ближе, чем она ожидала. — Я не думаю, что ты такой уж плохой.
— Прямо комплимент на века, — протянул он. — Я тоже, наверное, не против тебя.
Из ее губ сорвался смех, когда Гермиона устроилась поудобнее в его объятиях. Как-то так, его рука вокруг нее дарила тепло и комфорт, которых она давно не чувствовала. Он провел ладонью по ее противоположной руке, и это ощущение будто пускало по ней мелкие разряды энергии. Ее глаза закрылись, убаюканные непривычным спокойствием от его компании и марихуаны.
Он разрушил легкую атмосферу через несколько минут, пробормотав:
— У меня задница замерзла.
— У меня тоже, — признала Гермиона, резко поднимая голову. Она несколько раз моргнула на него. — Может, нам стоит зайти внутрь.
— Стоит, — Нотт посмотрел на нее еще мгновение, прежде чем отнять руку, и она ощутила эту потерю глубоко внутри. Но он просто поднялся на ноги и протянул ладонь, чтобы помочь ей встать. — Ты в порядке? Хочешь, я тебя провожу?
— Я в порядке. Все будет в порядке, — с ее губ сорвался смешок, когда она чуть пошатнулась. Пришлось прикрыть рот рукой, чтобы не захихикать как идиотка.
Нотт хмыкнул, его лицо озарилось кривой улыбкой.
— Ты такая накуренная. Чувствую себя развратителем. Не знаю, стоит ли тебя сейчас одну оставлять.
Гермиона ткнула его локтем в ребра, когда они начали возвращаться ко входу в замок.
— Все со мной нормально.
Он поднял бровь.
— Точно?
— Да.
Поджав губы, он заглянул ей в глаза на секунду.
— Наверное, лучше, чтобы нас не слишком… ну, ты понимаешь. Не слишком часто видели вместе.
— Да, — снова сказала она, и часть ее натянутого веселья растворилась. — Это нормально.
Нотт сжал ее плечо, кивнул коротко и ушел.
***
18 февраля 1999 г. Гермиона дернулась, ошеломленная, когда чья-то рука схватила ее за предплечье и втянула в пустой класс. Глаза округлились, завидев Тео Нотта. Она не видела его так близко с рождественских каникул: кожа казалась еще бледнее, темные круги под глазами — еще глубже. Когда он отпустил Гермиону, она заметила, что у него трясутся руки. — Нотт? — спросила она, сморщив нос. — Ты в порядке? Он был нервным, оглядывался в коридор, прежде чем запереть и запечатать чарами дверь. Еще одним ленивым движением палочки он превратил парту в диван и обессиленно рухнул на него. — Да. Все нормально. Несмотря на то, что она шла в библиотеку делать задания, Гермиона села рядом. — Ты не выглядишь нормально. И чем внимательнее она смотрела, тем сильнее убеждалась, что это правда. Его глаза были налиты кровью, темные волосы потускнели. Нотт стиснул челюсти, подняв взгляд к потолку. — Прости, что отвлекаю. Я недолго. — Я не была занята, — ответила она. Это был первый раз за год, когда Нотт сам к ней подошел, и что-то подсказывало, что он не сделал бы этого без причины. Грудь сжалась от этой мысли, и следующий вдох дался с трудом. — Что случилось? Словно делая сознательное усилие не смотреть на нее, он протянул: — Не знаю. Не могу объяснить. Просто чувствую себя… хреново. — Ты ходил в больничное крыло? Он фыркнул недобро. — И что мне Помфри скажет? Я же не могу нормально объяснить это. Так же, как Гермиона чувствовала притяжение между ними из-за этой связи, она верила, что он тоже это признает. — Ты спал вообще? — Нет. Почти нет. Гермиона видела, как ему тяжело даже признаться в этом. И хотя она сама чувствовала некую тягу к нему — особенно после их встречи на каникулах, — ей казалось, что Теодор справляется с этим притяжением еще хуже. Она не понимала, почему так. Ее плечо слегка коснулось его, когда она подтянула колени к груди, сидя на диване. — Что я могу сделать, чтобы помочь? — наконец спросила она. Веки Нотта дрогнули от этого легкого прикосновения. — Не знаю, — пробормотал он. — Я пытался найти информацию, но любые сведения об этом дерьме почти невозможно достать, даже в старых журналах в поместье. — Когда ты ездил домой? По ее воспоминаниям, он провел все рождественские каникулы в Хогвартсе. — Две недели назад, — протянул он, сдвигаясь чуть ближе к ее боку. Вздох сорвался с его губ, будто контакт приносил облегчение, да и она сама не могла этого отрицать. Что-то в его присутствии, несмотря на то, как мало они знали друг друга, приносило странный, но все же покой. — Всего на ночь, посмотреть, что смогу найти. Гермиона не была уверена, хочет ли знать, но, как всегда, любопытство взяло верх. — И ты что-то узнал? Его слова заглушил рукав ее мантии: — Ничего, чего бы я уже не подозревал. Она не совсем поняла, что он имеет в виду, и часть ее боялась даже спрашивать. Теодор был так непостоянен и почти не смотрел в ее сторону на уроках. Иначе она бы заметила, как ему тяжело. — И что же ты подозревал? — Подозревал… — протянул он, поднимая голову. — Или боялся? Что эта связь не различает добро и зло. Я же говорил, что она основана на темной магии, но она… — он медленно покачал головой, и тревога на его лице ее встревожила. — Это нехорошо, Грейнджер. Это паразитизм. Слово, слетевшее с его губ, пронзило ее, сжав холодным ужасом. — В каком смысле? — шепнула Гермиона. — В том смысле, что ты и я не… симбиотны, — он покачал головой, выражение лица чуть застыло, будто он искал правильные слова. — Это игра в «бери и отдай», но не в хорошем смысле. Пока твоя душа крепнет… — Твоя слабеет, — закончила она, угадав его мысль. Гримаса на лице Теодора запечатлелась в самой подкорке ее сознания. — А если я попробую залезть в твою, чтобы черпнуть в ней сил, то… — Я поняла. Гермионе не нужно было, чтобы он дальше объяснял этот обмен. — И… что будет? В долгосрочной перспективе? — Вот это мне и нужно было выяснить, — веки Нотта дрогнули, будто он едва мог их держать открытыми. — И, как я сказал, описаний таких случаев мало, потому что это редкость, но насколько я понял, в итоге одна сторона связи просто… истощит другую. Горло сжалось, грудь будто стянуло. Адреналин глухо в ушах. — Истощит, — повторила она. — Ты имеешь в виду… высосет? — Именно это я и имею в виду. Она выдохнула рвано. — Я думала, ты сказал, что если один из нас умрет… Взгляд Нотта метнулся к ее глазам. — Да. Ужас осел где-то в глубине ее существа. Гермиона попыталась подавить панику, поднимающуюся внутри. — Ну так зачем этой связи было спасать меня, если в итоге она убьет нас обоих? Он пожал плечами, слишком уж небрежно для такой темы. — Ты проворонила момент, когда я сказал, что это темная магия, да? Энергия и магия возвращаются в землю. Это все, что волнует связь. Гермиона почувствовала, как горячие слезы обжигают глаза, невыносимая волна печали накрыла ее. — Мне так жаль, Тео. Что втянула тебя в это. Кривая усмешка дернула его губы, даже когда он держал глаза закрытыми. — Это не твоя вина. Думаю, мне просто стоит быть осторожнее с желаниями. Я бы сказал «прости за то, что я втянул тебя», но… ну, я этого не делал. Давай все спишем на Беллатрису, если тебе так легче. — Не легче, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы ты умер из-за меня. Она и сама не хотела умирать. Какая-то наивная часть ее верила, что теперь, когда война закончилась, она сможет начать исцеляться и восстанавливаться после всего и, может быть, когда-то прожить полную, свободную жизнь. — Я сказал тебе это не для того, чтобы ты чувствовала вину, — его веки медленно приподнялись, и его карие глаза встретились с ее. — Просто чтобы ты знала. Чтобы все успела расставить по местам, если нужно. Я не знаю, есть ли выход из этого, не знаю… — Если есть, — прошептала Гермиона, — я его найду. Нотт фыркнул, но сразу не ответил. — Я бы был поосторожнее, прежде чем что-то обещать. С такой магией лучше не шутить. И все же отчаяние висело в волокнах ее существа, покалывало нервы. — Найду, чего бы мне это ни стоило. — Перестань это говорить, — пробормотал Нотт, уткнувшись лицом в ее плечо, — потому что ты об этом пожалеешь, а я больше не смогу снова спасти твою задницу. Она молчала долгое время, и только когда открыла рот, чтобы снова заговорить, поняла, что Теодор уже спит.
