fallen angels.

Три дня. Семьдесят два часа тишины, прерываемой лишь хриплым дыханием и звуками, от которых у обычного человека кровь застыла бы в жилах. После того как Минхо буквально выпал из своей превращённой в пепел машины на холодный асфальт, мир для него сузился до размеров его собственной квартиры. Он дополз до дома на одних инстинктах. Это было жалко. Великий демон, могущественный мучитель, скреб пальцами по ступенькам, оставляя за собой мазки черной, густой сажи. Машина, его гордость, осталась догорать на обочине — бесформенная груда металла, которая больше никогда не взревет мотором. Первые двое суток Минхо гнил. По-другому это состояние назвать было нельзя. Регенерация — это не чудо из сказок, это болезненный, грязный и невыносимо долгий процесс, когда твоё тело буквально пересобирает себя по кирпичикам. Кости не хотели срастаться. Они издавали противный, сухой треск глубоко под кожей. Ожоги от черного пламени матери были особенными: они не просто пузырились, они пульсировали ядом. Кожа слезала пластами, обнажая сырое, ярко-красное мясо, которое тут же покрывалось новой, тонкой и нежной плёнкой, чтобы через час снова лопнуть от внутреннего жара. Минхо лежал на полу в гостиной, уткнувшись лицом в холодный паркет. Он чувствовал каждый шорох в пустом доме. Ему казалось, что он слышит, как течет кровь по его венам. Мысли о Джисоне, о матери, о Вивиан перемешались в одну тягучую массу. Злость сменялась апатией, а апатия — диким, первобытным голодом. Но он не мог пошевелиться. Он просто ждал, когда его падшая сущность закончит ремонт этой изломанной оболочки. На третье утро он смог встать. Ноги подкашивались, в коленях всё еще что-то подозрительно щелкало, но Минхо уже не мог оставаться в этих четырех стенах. Ему нужно было действие. Ему нужно было снова почувствовать себя хозяином положения. Он подошел к зеркалу. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, которые не смог бы скрыть ни один консилер в мире. Но Минхо лишь усмехнулся своему отражению. Он решил, что сегодня будет выглядеть безупречно. Это была его личная месть этому миру за пережитую слабость. Он не стал надевать скучный прокурорский костюм. К черту правила. Минхо достал из гардероба коричневый кожаный бомбер — мягкая кожа пахла дороговизной и уверенностью. Под него он надел идеально отутюженную белую рубашку и повязал красный галстук. Снизу — широкие коричневые джинсы, которые скрывали его все еще подрагивающие ноги. И, конечно, его любимица — огромная сумка-мессенджер, в которую поместилась бы половина его офиса. Глядя на себя, он понимал: он выглядит не как прокурор, а как модный школьник-переросток или модель с подиума. Но в этом и была фишка. Ли Минхо было плевать на дресс-код. Один его взгляд заставлял судей затыкаться, а адвокатов — потеть. Его стиль был частью его власти. Зал суда встретил его запахом старой бумаги, пыли и дешевого парфюма присутствующих. Минхо прошел к своему месту прокурора. Его шаги по деревянному полу отдавались глухим, уверенным эхом. Он сел, лениво бросил сумку на соседний стул и открыл папку с делом. Это было скучное дело о наркоторговле. Какого-то мелкого дилера поймали на перевозке крупной партии, а в довесок обвиняли в продаже детей. Минхо взял его просто чтобы убить время. Он листал документы, даже не вчитываясь в имена. Ему было всё равно, кто сядет в тюрьму, а кто выйдет. Его интересовал только процесс. Люди потихоньку заполняли зал. Скрипели скамьи, кто-то перешептывался, судья настраивал микрофон. Минхо сидел неподвижно, глядя в одну точку на полированном столе. И тут двери открылись снова. Он почувствовал это раньше, чем увидел. Воздух в зале будто стал гуще. Повеяло тем самым ароматом — сладким, глубоким, обволакивающим. Минхо медленно, нехотя, поднял голову. В зал вошел Хан Джисон. Минхо начал осматривать его медленно, сверху вниз, смакуя каждую деталь. Черные ботинки на неприлично высокой платформе, которые добавляли парню роста и какой-то готической статности. Черные брюки, идеально подчеркивающие линию бедер. Но взгляд Минхо замер на черной водолазке. Она была такой тонкой и облегающей, что через ткань отчетливо проступал рельеф мышц — не перекачанных, а сухих, рабочих, живых. Сверху на Джисоне был накинут черный пиджак, завершая образ элегантного, но опасного хищника. Джисон прошел к столу защиты. Он поздоровался с присутствующими коротким, вежливым кивком. И в этот момент их взгляды встретились. Минхо ожидал чего угодно: страха, замешательства, узнавания. Но Джисон... Джисон просто посмотрел ему прямо в глаза и коротко, незаметно для окружающих, подмигнул. У Минхо внутри всё перевернулось. Глаза округлились, став похожими на две пятикопеечные монеты. Он едва не выдал себя, подавшись вперед. Какая дерзость! Этот парень, этот смертный, который три дня назад был его потенциальным ужином, сейчас ведет себя так, будто они старые друзья, делящие общую тайну. Внутри Минхо больше не было той слепой, испепеляющей ненависти, которая вела его в квартиру Хана. Теперь там росло нечто иное. Интерес. Кто ты такой, Хан Джисон? Почему мама защищает тебя? Почему из-за тебя она вернулась из бездны, чтобы пытать собственного сына? Минхо непроизвольно растянул губы в улыбке. Она была странной, какой-то идиотской для прокурора в зале суда. Но он ничего не мог с собой поделать. Он чувствовал, что сейчас, прямо здесь, он начнет получать ответы. Глаза Минхо начали темнеть. Он решил, что не будет ждать. Ему нужно было заглянуть в эту черепную коробку прямо сейчас. Он сосредоточил всю свою волю, готовясь скользнуть в мысли Джисона. Но стоило ему только коснуться ментального поля адвоката, как... … Дикий, оглушительный писк взорвался прямо в его мозгу. Это было похоже на ультразвук, от которого лопаются барабанные перепонки. Боль была такой резкой и внезапной, что Минхо не выдержал. Он схватился за виски, его голова дернулась, а тело затряслось в коротком спазме. — Прокурор Ли? — раздался голос судьи. — С вами всё в порядке? Вы выглядите...неважно. Минхо несколько секунд сидел, зажмурившись, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Перед глазами плыли красные пятна. Он медленно выпрямился, тяжело дыша, и провел ладонью по лицу. — Да...Да, ваша честь. Просто голова заболела. Погода меняется. — выдавил он через силу. Ему это ужасно не нравилось. Он — демон, существо высшего порядка, не может пробраться в голову к какому-то человеку? Может, это из-за слабости после регенерации? Или Джисон — это не просто человек, а нечто большее? Минхо сжал кулаки так, что костяшки побелели. Хорошо. Если он не может влезть в голову к адвокату, он поиграет с судьей. Внушение всегда давалось ему легко. Он мягко, как тень, скользнул в сознание старика в мантии и просто попросил его начать процесс пораньше. Хватит ждать. Ему не терпится увидеть Хан Джисона в деле. Судья кивнул сам себе и ударил молотком. — Начинаем слушание по делу господина Пака. В зале суда повисла тишина, которую спустя мгновение разорвал резкий, надрывный крик. На скамье подсудимых забился в путах наручников человек по фамилии Пак. Его лицо, красное от натуги и отчаяния, было залито потом, а глаза метались по залу, ища хотя бы каплю сочувствия. — Я не виноват! — выл он, и этот звук резал уши не хуже того писка, что только что мучил Минхо. — Это подстава! Я никогда не трогал детей! Вы не понимаете, меня подставили те, кто по-настоящему заправляет районом! Судья раздраженно ударил молотком по столу. Глухой стук дерева о дерево эхом разнесся под высокими потолками, но Пак не унимался. Его крики превращали серьезное заседание в дешевую драму, и Минхо, сидящий напротив, лишь брезгливо морщил нос. Для него этот человек был просто еще одной пылинкой в вихре хаоса. Виновен или нет — какая разница, если процесс должен идти по плану? Минхо перевел взгляд на Хана Джисона. Тот стоял спокойно, сложив руки на папке с документами. В его позе не было ни капли суеты. Он дождался, пока конвоиры силой усадят Пака на место, и только тогда начал говорить. Его голос был ровным, глубоким, удивительно уверенным для такого молодого адвоката. «Сейчас я заставлю тебя замолчать» Прокурор Ли снова сосредоточился. Он не стал пытаться пробить голову адвоката, как в прошлый раз. Теперь он действовал тоньше. Он попытался мягко обвить волю Джисона своими ментальными нитями, внушить ему нужные фразы. Минхо хотел, чтобы вместо оправдательной речи Джисон начал запинаться, чтобы он признал косвенную вину своего подзащитного, чтобы он проиграл это дело с треском. Ли сжал кулаки под столом, его вены на шее напряглись. Он буквально вливал свою темную волю в пространство между ними. Но...ничего не происходило. Джисон продолжал говорить именно то, что хотел. Его речь была безупречной. Он приводил факты, указывал на нестыковки в деле, и каждое его слово вбивало гвоздь в гроб обвинения, которое подготовил Минхо. Злость начала закипать в груди демона, обжигая внутренности. Как это возможно? Какой-то смертный, пахнущий ванилью, просто игнорирует его мощь? Минхо почувствовал, как его демоническая натура требует выхода. Ему хотелось встать, перевернуть этот тяжелый дубовый стол и разорвать всех присутствующих на куски, начиная с этого дерзкого адвоката. Его пальцы уже впились в край стола, оставляя на дереве глубокие борозды. И в этот момент мир замер. Звуки внезапно затихли, превратившись в ватный гул. Воздух вокруг Минхо стал ледяным, а затем резко, в одно мгновение, потеплел, наполнившись ароматом весеннего сада и чистого неба. Минхо обмяк. Его тело стало непослушным, будто его сковали невидимые, но бесконечно прочные цепи. Он не мог даже повернуть головы. Из воздуха, прямо перед ним, соткался силуэт. Это была она. Мать. Азалия. Она не была плотной, скорее призрачным видением, сотканным из мягкого света и воспоминаний. Белые волосы струились по плечам, нежно-зеленое платье колыхалось, хотя в зале не было сквозняка. Она выглядела точно так же, как в его детстве, миллиарды лет назад. Минхо почувствовал, как его сердце, которое он давно считал холодным камнем, пропустило удар. Его губы дрогнули, и в тишине его застывшего мира сорвался едва слышный шепот: — М...мама...Мама? Азалия посмотрела на него. В её глазах не было злости, только бесконечная, щемящая печаль и строгость. Она протянула руку и коснулась его подбородка. Минхо почувствовал тепло, исходящее от её ладони, но не ощутил самого прикосновения к коже — она была лишь призраком, эхом его прошлого. — Ёнхо... — её голос прозвучал прямо в его мозгу, мягкий и обволакивающий. — Mon Amour, мой маленький луч. Ты снова забыл своё обещание? Минхо хотел зажмуриться, сбежать от этого взгляда, но не мог. — Ты обещал мне выбирать свет. — продолжала она, и в её голосе послышались нотки разочарования, которые ранили его сильнее любого черного пламени. — А сейчас ты сидишь здесь, переполненный ядом, и хочешь напасть на того, кто является твоим единственным шансом. Ты меня разочаровал, мой мальчик. Ты стал так похож на тех, от кого я пыталась тебя защитить. Она чуть наклонилась к нему, её лицо оказалось совсем рядом. — Послушай меня внимательно, Ёнхо. Я не могу рассказать тебе всей правды. Еще не время, и многое скрыто даже от меня в чертогах вечности. Но этот мальчик...Хан Джисон...он не просто человек. Он хороший парень, и он — ключ ко всему. Он поможет тебе найти Солейю. Он поможет найти Вивиан. Минхо замер. Имя сестры подействовало на него как удар тока. — Он всё знает, Ёнхо. Хотя, возможно, сам этого еще не осознает. Он — тот самый избранный проводник, которого ты искал тысячи лет. И если ты правда любишь сестру, если ты хочешь вырвать её из тьмы, ты должен побороть то зло, что грызет тебя изнутри. Ты не демон по своей сути, ты — свет. Ты чистый, ты мой луч. Посмотри на этого парня...он ничего не сделал тебе плохого. За что ты его ненавидишь? За то, что он напоминает тебе о твоей собственной слабости? Минхо слушал её, пребывая в глубочайшем шоке. Весь его мир, выстроенный на боли и мести, трещал по швам. Он хотел спросить о многом, но смог вытолкнуть лишь один вопрос: — И что...что мне делать? Азалия мягко улыбнулась, и эта улыбка на мгновение осветила серый зал суда. — Вспомни, что ты не всегда был один. — прошептала она. — В твоей долгой жизни были хорошие люди. Были те, кого ты называл друзьями. Я всегда наблюдала за тобой, Ёнхо. Я видела, как ты умеешь любить. Не кажись чудовищем там, где нужно быть просто человеком. Джисон может стать тебе другом. Вы поладите, если ты уберешь свои когти. В памяти Минхо на мгновение всплыл образ из далекого прошлого. Молодой китаец с добрыми глазами, который когда-то давно, в другой жизни, не побоялся заговорить с существом. Его единственный настоящий друг-человек, который умер от болезни легких, оставив в душе Минхо тихий, незаживающий след. Мать намекала именно на это — на его способность к привязанности. — Этот человек, которого сейчас обвиняют, — Азалия кивнула в сторону Пака, — он не виноват. Как ты мог не проверить это, прокурор Ли? Твоя ярость ослепила тебя. Ты готов отправить невиновного на каторгу просто от скуки? Она начала медленно растворяться, её свет становился всё бледнее. — Джисон должен выиграть это дело. Помоги ему. А после суда...отправься к нему. Верни ему берет. Просто поговорите. По-человечески, без глупостей и внушений, Ёнхо. Обещай мне. С последним словом она исчезла. Звуки зала обрушились на Минхо как лавина. Судья что-то спрашивал, Джисон заканчивал свою фразу, Пак всхлипывал. Минхо сидел, тяжело дыша, его сердце колотилось в ребра. Он быстро взял себя в руки. — Прокурор Ли? Ваше заключительное слово? — судья смотрел на него выжидающе. Минхо взглянул на Джисона. Тот смотрел на него спокойно, ожидая атаки. Но Минхо больше не хотел атаковать. Он быстро сосредоточился, скользнул в голову судьи — на этот раз легко, как по маслу — и внушил ему одну-единственную, железную мысль: «Доказательств недостаточно. Обвиняемый должен быть свободен». — У прокуратуры нет дополнительных замечаний. — произнес Минхо ровным голосом. — Мы полагаемся на мудрость суда. Спустя десять минут оглушительной тишины судья ударил молотком. — За отсутствием прямых улик...обвинения с господина Пака сняты. Он свободен в зале суда. Зал взорвался криками. Пак упал на колени, рыдая. Джисон замер на секунду, его глаза расширились от удивления — он явно ждал от Минхо жесткого сопротивления. Он медленно повернул голову и посмотрел на прокурора. В его взгляде теперь было не только любопытство, но и глубокое непонимание. А Минхо уже не смотрел на него. Он схватил свою огромную сумку, в которой лежал тяжелый, пахнущий ванилью берет, и быстрым шагом вышел из зала. Ему нужно было остаться одному. Минхо ворвался в свой кабинет, захлопнул тяжелую дубовую дверь и прислонился к ней спиной, и его грудь тяжело вздымалась. Сердце, которое обычно билось ровно и холодно, сейчас колотилось, как безумное. Кожа под белой рубашкой всё еще казалась слишком чувствительной после недавних ожогов, а в висках пульсировала затихающая, но всё еще острая боль от того самого писка. Он швырнул свою сумку на кожаный диван. Мессенджер глухо приземлился, и из его недр высунулся край черного берета. Минхо замер, глядя на этот лоскут ткани. В кабинете, пропахшем старой бумагой и горьким кофе, вдруг отчетливо проступил чужой аромат — сладкий, нектарный. Запах Хан Джисона. — Кто же ты такой..? — прошептал Минхо в пустоту, и его голос сорвался, превратившись в хрип. Он медленно прошел к своему массивному креслу и буквально рухнул в него, позволяя темноте кабинета поглотить себя. Глубоко вздохнув, он закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же вспыхнул образ матери. Её прозрачные руки, её печальный голос: «Вспомни, что ты не всегда был один…Вспомни, что такое дружба». Минхо горько усмехнулся. Дружба. Для демона это слово всегда отдавало пеплом. Ты привязываешься к смертному, зная, что его жизнь — это лишь искра, которая погаснет прежде, чем ты успеешь досмотреть свой сон. Но мать знала, куда бить. Она напомнила ему о том, о ком он запретил себе думать больше ста лет назад. Его мысли невольно унеслись в конец XIX века. Тогда Минхо, израненный очередной войной, пытался просто исчезнуть, раствориться в человеческой толпе. Он был зол на весь мир, его душа была покрыта коркой льда. Именно тогда в его жизни появился Линь Фэн. Это был молодой китаец, сын мелкого торговца лечебными травами. Минхо помнил их первую встречу до мельчайших подробностей: шел проливной дождь, он стоял в узком переулке, зажимая рану в боку, которая никак не хотела заживать. Фэн просто шел мимо с огромным зонтом. Он не испугался мрачного парня с безумными глазами. Он просто подошел, накрыл Минхо зонтом и сказал на ломаном английском: «Тебе нужно тепло. Идем». Минхо часто спрашивал себя позже: почему он пошел? Наверное, потому что в голосе этого мальчишки не было ни капли страха, только чистая, детская забота. Фэн привел его в крошечную аптечную лавку, пропахшую сушеным жасмином, имбирем и землей. Он промывал раны Минхо своими странными настоями, и хотя Минхо знал, что его исцелит только время и демоническая кровь, он позволял Фэну заботиться о себе. Ему нравилось ощущение человеческих рук — теплых, живых, несовершенных. Фэн стал его единственным настоящим другом. Он был тем светом, который не давал Минхо окончательно превратиться в чудовище. Фэн смеялся над его хмуростью, учил его играть в го и заставлял пить горький чай, утверждая, что тот «чистит дух». Минхо видел, как Фэн взрослел. Он видел его свадьбу, он качал на руках его первенца. В кругу этой шумной, бедной, но бесконечно любящей семьи Минхо впервые за тысячелетия почувствовал себя...дома. Не прокурором, не карателем, а просто Ли Минхо. А потом пришло время прощаться. Фэн умирал долго и мучительно от опухоли в легких. Минхо сидел у его постели каждую ночь. Он мог бы забрать его боль, мог бы продлить его жизнь, нарушив все законы, но Фэн, уже почти не дыша, сжал его ладонь и прошептал: «Не надо, Минхо. У каждого плода свое время падать. Просто помни меня...и оставайся человеком». Минхо сам закрыл ему глаза. Он сам похоронил его на холме, откуда была видна Хиросима. Это была потеря, которая выжгла в его сердце дыру, которую он потом годами пытался заполнить яростью и льдом. Минхо открыл глаза в своем темном кабинете. — Линь Фэн... — прошептал он. — Мама, ты играешь нечестно. Он снова посмотрел на сумку с беретом. Ярость, которая до этого гнала его вперед, вдруг начала оседать. Если Джисон — ключ к Вивиан, если он тот, кто поможет найти сестру...то Минхо не имел права его ненавидеть. Напротив, он должен был сделать то, чего не делал больше века. Сблизиться. По-настоящему. «Джисон ничего не сделал плохого» — эти слова матери теперь казались единственной истиной. Парень просто выполнял свою работу, он просто защищал человека. Это Минхо был агрессором. Это Минхо ворвался в его жизнь с мечом наперевес. Внутри Минхо что-то дрогнуло. Его сущность ангела, погребенная под слоями демонического пепла, вдруг подала голос. Это было странное чувство — как будто в ледяной пустыне пробился первый росток. Если Хан Джисон поможет ему найти сестру, Минхо готов был пойти на любые унижения. Он готов был сменить гнев на милость, а когти — на открытую ладонь. — Я попробую. — твердо сказал он себе. — Я попробую не быть чудовищем. Он резко выпрямился в кресле, его глаза на мгновение вспыхнули не адским пламенем, а чистым серебристым светом. Он схватил папку с делом Джисона, и начал жадно искать информацию. Ему нужно было знать, где найти этого парня прямо сейчас. Листая страницы, он наткнулся на небольшую заметку на полях, сделанную его помощником: «Часто посещает ресторан «Обливион». Семейный бизнес». Минхо зацепился за это название. Ресторан семьи Хан. Мафия. Опасные люди, живущие по своим законам. Это было именно то, что нужно. Он знал, что такие люди, как отец Джисона, ценят силу, но еще больше они ценят уважение. Он вскочил с кресла, чувствуя, как энергия возвращается в его тело. Боль в висках отступила, уступив место азартному предвкушению. Он набросил сумку на плечо. — Ну что ж, Хан Джисон... — Минхо подошел к зеркалу, поправляя красный галстук и взъерошивая волосы. — Посмотрим, сможем ли мы с тобой поладить. Минхо вышел из здания прокуратуры, и прохладный вечерний воздух Хиросимы тут же ударил ему в лицо. Город уже зажигал свои первые огни. Вывески магазинов, фары машин, спешащие люди — всё это казалось Минхо декорациями к какому-то странному спектаклю, в котором он вдруг перестал понимать свою роль. Он не поехал сразу в ресторан. Внутри всё еще бушевал тихий шторм, и ему нужно было время, чтобы окончательно надеть на себя маску спокойствия. Он завернул в небольшую кофейню за углом. В нос ударил густой аромат обжаренных зерен и выпечки. — Латте. Без сахара. Парень за стойкой лишь неловко улыбнулся, принимая заказ. Минхо стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и вертел в руках телефон. Когда стакан наконец оказался в руках, обжигая пальцы через картон, Минхо сделал первый глоток. Раскаленная горечь мгновенно обожгла рецепторы и разлилась по языку тяжелым, терпким послевкусием, которое наконец выбило из головы остатки тумана и немного прояснило путающиеся мысли. «Зачем я это делаю?» — в сотый раз спросил он себя. Но ответ уже был готов. Мама. Вивиан. И то странное чувство в груди, которое шептало, что Джисон — это не просто человек. Это шанс вернуть то, что было потеряно миллиарды лет назад. Допив кофе одним глотком, Минхо решительно вышел на улицу. Пора. Ресторан «Обливион» находился в элитном районе, где здания дышали историей и деньгами. Это не было современное стеклянное строение. Ресторан располагался в старинном особняке из темного камня, обвитом плющом, который в свете уличных фонарей казался безумно черным. Минхо подошел к тяжелым дубовым дверям. На них не было кричащих вывесок, только небольшая табличка с каллиграфической надписью «Oblivion». Как только он толкнул дверь, звуки города исчезли. Его встретила тишина, разбавляемая лишь приглушенным джазом и звоном хрусталя где-то в глубине. Интерьер был вызывающим в своей мрачной роскоши. Бордовый бархат на стенах, черный полированный мрамор пола, в котором отражались тусклые огни хрустальных люстр. Но главной деталью была лестница. Огромная, винтовая, она уходила вниз, создавая иллюзию спуска в преисподнюю — изысканную, дорогую и смертельно опасную. Минхо начал спускаться. Каждый его шаг по мягкому ковру цвета спелой вишни был бесшумным. Он чувствовал на себе взгляды охраны — крепких мужчин в идеально сидящих костюмах, чьи руки всегда были на виду. Здесь пахло не только едой, здесь пахло порохом, властью и тайнами. Спустившись в основной зал, Минхо сразу нашел его. В самом дальнем углу, за столиком, скрытым от посторонних глаз, сидел Хан Джисон. На нем всё еще была та черная водолазка, но пиджак он небрежно бросил на соседний стул. Напротив него сидел мужчина. Пожилой, с седыми висками и лицом, вырубленным из гранита. Господин Хан. Они говорили тихо. Джисон выглядел напряженным: его пальцы нервно постукивали по столу, а взгляд был опущен. Отец же сидел неподвижно, извергая холодную ауру авторитета. Минхо замер у бара, делая вид, что изучает винную карту. Он видел, как старший Хан что-то коротко сказал, от чего Джисон заметно вздрогнул. Затем мужчина встал, бросил на стол пачку купюр и, не удостоив сына даже прощальным кивком, вышел из зала. Джисон остался один. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, роняя голову на руки. Он выглядел так, будто проиграл не дело в суде, а всю свою жизнь. Минхо выждал минуту, наблюдая, как спина старшего Хана скрывается за дверями ресторана. Воздух вокруг столика Джисона, казалось, стал немного легче. Минхо глубоко вздохнул, загоняя демона поглубже под ребра, и уверенным шагом направился через зал. Подошвы его ботинок мягко утопали в ворсе дорогого ковра. Он подошел бесшумно, как тень, которую не ждали. — Надеюсь, в этом заведении подают что-то покрепче, чем остывший кофе. — голос Минхо прозвучал мягко, но с той ноткой уверенности, которая заставляла людей оборачиваться. Джисон резко вскинул голову. Его глаза, обычно скрытые за пеленой безразличия, на мгновение расширились от неподдельного шока. Он явно не ожидал увидеть здесь прокурора Ли — не в этом месте, не в это время, и уж точно не в таком неформальном виде. — Вы..? — Джисон моргнул, быстро натягивая привычную маску вежливости, и выпрямился. — Прокурор Ли Минхо. Что вы здесь делаете? Слежка за адвокатами в нерабочее время теперь входит в ваши должностные обязанности? В его голосе звучала сталь, но Минхо уловил за ней усталость. Он не стал ждать приглашения. Отодвинув тяжелый стул, обитый бархатом, он опустился напротив Джисона, по-хозяйски закинув ногу на ногу. Его коричневый кожаный бомбер тихо скрипнул, и этот звук показался чужеродным, слишком живым в давящей тишине ресторана. — Я здесь по делу, Хан Джисон. — Минхо небрежно полез в свою бездонную сумку. — Вы забыли это в доме господина Чона. Помните? Тот вечер, когда вы решили поиграть в героя. Он медленно вытащил черный берет и положил его на белоснежную скатерть. Ткань темным пятном легла между ними, как символ перемирия. Джисон замер. Его взгляд, скользнувший по берету, мгновенно потеплел, теряя всю колючесть. Пальцы парня невольно потянулись вперед, он осторожно коснулся мягкой шерсти. — Спасибо... — тихо произнес он, не поднимая глаз. Голос его больше не звучал враждебно. — Я думал, он потерян навсегда. Но...почему вы принесли его лично? Могли бы передать через курьера или оставить на вахте в суде. Зачем такая честь? — Решил, что это отличный повод поздравить вас с победой. — Минхо чуть склонил голову набок, внимательно рассматривал лицо парня. — Вы сегодня были чертовски убедительны в суде. Пак должен поставить вам памятник, а не просто заплатить гонорар. Джисон горько усмехнулся, бросив короткий, мрачный взгляд в ту сторону, где еще недавно сидел его отец. — Не все разделяют ваш восторг, прокурор. — глухо отозвался он. — Для некоторых победа — это лишь выполнение плана. Сухая статистика. Если бы я проиграл, этот разговор был бы совсем другим. Между ними повисла пауза. Тягучая, плотная. Но напряжение, которое раньше искрило враждой, теперь изменилось. Это было странное, неловкое прощупывание почвы. Знакомство двух существ из разных вселенных, которые случайно оказались за одним столом. Минхо вдохнул воздух и снова почувствовал этот аромат — ваниль, смешанная с горечью кофе и какой-то едва уловимой человеческой грустью. «Давай, Минхо. Просто поговори с ним. Будь человеком», — прошептал голос матери где-то на задворках сознания. — Вы кажетесь...другим. — внезапно сказал Джисон, поднимая взгляд и вглядываясь в лицо Минхо. — В суде вы выглядели так, будто хотели убить меня взглядом. А сейчас...сидите здесь, в этом нелепом, но стильном коричневом бомбере, возвращаете мне вещи и пьете воображаемый алкоголь. Кто вы на самом деле, Ли Минхо? Минхо улыбнулся. В этот раз не оскалом демона, а уголками губ — искренне, немного устало. — Я тот, кто сам пытается это понять, Джисон. И тут Минхо решил рискнуть. Древняя привычка взяла верх над осторожностью. Ему нужно было знать. Что скрывается за этими пустыми глазами? Почему мать выбрала его? Минхо сосредоточился. Очень аккуратно, тонкой иглой сознания он попытался скользнуть в мысли Хана, просто чтобы почувствовать эмоцию, фон... Он заглянул в расширенные зрачки парня, проникая глубже... … Звук взорвался в голове мгновенно, без предупреждения. Это был не просто писк — это был вопль тысячи сирен, скрежет металла о стекло, усиленный в сотни раз. Боль ослепительной вспышкой пронзила виски, отдаваясь вибрацией в зубах и позвоночнике. Минхо не выдержал. Его тело дернулось, как от удара током, он резко согнулся, обхватив голову руками, и из горла вырвался сдавленный, полный муки стон. Он зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали черные и красные круги. Мир вокруг поплыл. — О боже! Минхо! Что с вами?! Сквозь гул в ушах он почувствовал прикосновение. Чья-то рука резко, но крепко сжала его предплечье. Касание было горячим, твердым, заземляющим. Джисон перегнулся через стол, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Минхо. В голосе адвоката не было ни капли насмешки или злорадства — только чистый, неподдельный испуг. — Вам плохо? Эй, посмотрите на меня! Вам вызвать врача? Вы меня слышите? Минхо с трудом разлепил веки. Боль начала медленно отступать, сворачиваясь в тугой ком на затылке. Он увидел лицо Джисона совсем близко — без маски безразличия, живое, взволнованное. В его глазах сейчас плескалось такое глубокое, человеческое сострадание, что Минхо на секунду забыл, как дышать. Его никто так не касался уже сотни лет. С такой тревогой. — Всё...всё в порядке. — прохрипел Минхо, пытаясь отстраниться, вернуть себе контроль, но рука Джисона всё еще цепко держала его за рукав куртки. — Просто...мигрень. Бывает. Старая травма. — Это не похоже на мигрень. — Джисон не отпускал его, пытливо всматриваясь в бледное лицо прокурора. — Вы позеленели за секунду. У вас руки ледяные. Может, всё-таки воды? Или скорую? — Нет. Не надо. — Минхо мягко, но решительно накрыл ладонь Джисона своей, убирая её с предплечья. Кожа к коже. Тепло к холоду. — Мне просто нужно посидеть. Тишина и покой. Это пройдет. Джисон медленно, неохотно сел на место, но взгляд его оставался тревожным, сканирующим. — Вы очень странный, Ли Минхо. Пугающий и странный. Но...спасибо за берет. Правда. Знаете, я ведь действительно хотел с вами познакомиться поближе. Вы не похожи на других прокуроров, которых я встречал. В вас есть какая-то...тайна. И я не уверен, что хочу её знать, но меня почему-то тянет. Минхо усмехнулся, массируя виски кончиками пальцев. — Осторожнее со своими желаниями, Хан Джисон. Тайны могут быть опасными, они кусаются. Но...раз уж мы здесь, и я не умер прямо за вашим столом...расскажите мне что-нибудь. — Что именно? — Джисон чуть расслабился, откидываясь на спинку стула. — Не о законах. И не об этом месте. — Минхо обвел взглядом мрачный зал. — О себе. Почему парень с такой фамилией, наследник такой...империи, работает адвокатом? Защищает мелких дилеров и бродяг? Это ведь бунт, верно? — Бунт? — Джисон сухо усмехнулся и отвел взгляд, крутя в пальцах ножку бокала с водой. — Вы романтик, прокурор Ли. В моем мире бунт — это роскошь, которую мало кто может себе позволить. Он замолчал на секунду, словно взвешивая, сколько правды можно выдать человеку по ту сторону баррикад. Решил ограничиться верхушкой айсберга. — Если честно, я никогда не хотел стоять в зале суда. — произнес он ровным голосом, глядя не на Минхо, а куда-то сквозь него, на темные портьеры. — Я хотел быть ландшафтным дизайнером. Проектировать сады. Камни, вода, тишина...Знаете, создавать места, где хаос превращается в порядок. Но у моего отца на этот счет было другое мнение. Джисон сделал глоток воды, смывая горечь признания. — Семье нужен щит. — так он сказал. — Нам нужен свой человек, который знает законы лучше, чем те, кто их пишет. Чтобы защищать наших людей. Не мир спасать, Минхо, а конкретных людей отца. Я просто хорошо выполняю свою работу, чтобы...чтобы не было лишних вопросов. Он пожал плечами, закрываясь. Больше никаких откровений. В его позе читалось: «Я сказал тебе достаточно, не лезь дальше». Минхо слушал, не перебивая. Внутри него боролись две сущности. Демон удовлетворенно хмыкнул: «Сломанная кукла в руках папочки. Как предсказуемо». Но та часть, что помнила Линь Фэна, почувствовала укол странного сочувствия. Сады. Тишина. Порядок. Это было так далеко от грязи криминального мира, в которой Джисону приходилось вариться. Этот парень мечтал о созидании, а его заставили разгребать чужие грехи. — Ландшафтный дизайн... — задумчиво протянул Минхо, глядя на Джисона новым взглядом. — Это неожиданно. Иронично, что вместо того, чтобы сажать цветы, вы теперь пытаетесь не дать посадить людей. — Кто-то должен вырывать сорняки. — парировал Джисон, и в его голосе прозвучала холодная нотка профессионала, скрывающая несбывшуюся мечту. — А кто-то — удобрять почву. Вы ведь тоже не просто так стали прокурором, Ли Минхо? Я вижу, что для вас это не просто карьера. — Для меня? — Минхо хмыкнул, оценив, как ловко Джисон перевел стрелки. — Скажем так...я люблю порядок. В любом его проявлении. Они просидели там еще около часа. Время текло незаметно, но теперь разговор стал легче, поверхностнее. Они не касались глубоких ран, обсуждая нейтральные вещи: архитектуру города, странности судей, кофе. Джисон держал дистанцию, но Минхо видел за этой броней живого человека. Ему было...интересно. Просто и интересно наблюдать за тем, кто мечтал о садах, но вынужден был жить в аду. Когда вечер подошел к концу и официант принес счет, Джисон потянулся за картой. — Я угощаю. Это меньшее, что я могу сделать за возвращение берета. — Нет. — Минхо накрыл счет ладонью. Его пальцы на секунду коснулись руки Джисона — холодной и твердой. — Пополам. Я настаиваю. Я старомоден в этих вопросах. И не люблю быть должным. Джисон не стал спорить, лишь коротко кивнул. Когда они вышли на улицу, ночной воздух был свеж и прохладен. Город шумел, но здесь, у тяжелых дверей «Обливиона», казалось, существовал вакуум тишины. — Давайте обменяемся номерами. — Джисон достал телефон, и экран осветил его лицо призрачным голубоватым светом. — Мало ли. Если вам снова станет плохо...или если захотите еще раз вернуть мне вещи. Или просто выпить кофе, который не остыл. Минхо кивнул, диктуя цифры. Внутри него разливалось странное, давно забытое тепло. Это было не пламя адской печи, а скорее тлеющий уголек в камине. Сущность ангела внутри него будто сделала глубокий, свободный вдох, расправляя помятые крылья. — До встречи в суде, прокурор Ли. — Джисон легко махнул рукой, садясь в свой черный седан. — Берегите голову! Минхо остался стоять на тротуаре. Он долго смотрел вслед удаляющимся красным огням машины. Затем медленно развернулся и пошел в сторону набережной. Река Хиросимы в этот час была похожа на ленту из жидкого золота, отражая огни большого города. Он шел, глубоко засунув руки в карманы бомбера, и слушал шум воды. Он вспоминал Линь Фэна, вспоминал требовательный голос матери и тот факт, что Джисон хотел строить сады, а не защищать бандитов. Это делало его не героем, а заложником. Таким же, каким был сам Минхо. «Я пообещал». — подумал он, глядя на темное небо. — «Я пообещал найти Вивиан. И если этот парень — ключ...я сделаю всё. Я стану ему другом, братом, тенью. Кем угодно». Он еще не знал, что эта встреча изменит не только его планы, но и саму структуру его вечной души. Но сейчас, под этими звездами, он впервые за сотни лет чувствовал не ледяную пустоту, а робкую, хрупкую надежду.