Исповедь мертвеца

Боль была адской. Огненной, рвущей, пульсирующей синхронно с едва бьющимся сердцем. Луцион лежал на холодном кафельном полу церковной уборной. Боль была адской. Огненной, рвущей, пульсирующей синхронно с едва бьющимся сердцем. Луцион лежал на холодном кафельном полу церковной уборной, не в силах пошевелиться. Каждый вдох отзывался лезвием в сломанной ключице, каждый выдох – хриплой агонией в горле. Липкая лужа собственной крови смешалась с мочой и хлоркой, пропитывая сутану, прилипая к коже. Он чувствовал себя дерьмом. Не в переносном смысле, а буквально – разбитым, униженным, выброшенным отбросом на грязном полу. Физически – сломанным куском мяса. Духовно – оскверненным сосудом. Время растянулось в вечность. Тени от тусклой лампочки плясали на потолке, сливаясь с темнотой, накатывавшей из-од двери. Он слышал только собственное хриплое дыхание, гул в ушах и навязчивый звук – тот самый, влажный хлюпящий звук, с которым оно пило его жизнь. Стыд жёг изнутри сильнее боли в ключице. Он зашёл сюда сам. Он позволил. Грех пал на него тяжёлым свинцовым плащом. Но тело, закалённое годами истязаний, медленно начало брать верх над шоком. Хоть он и был очень слаб, обескровлен и разбит, такие ранения – для него не новость и не смертельный приговор. В детстве... В детстве за малейшую провинность, за невыученную молитву, за случайно уроненный взгляд на девочку. его отец-фанатик хватал тяжелый железный крест, висевший в их лачуге, и избивал им до посинения. За "допустимые" грехи вроде лени или лишнего куска хлеба – резали подушечки пальцев ножом, чтобы "выпустить дурную кровь". Религия была вбита в него не любовью, а страхом и болью, стальными скобами. И эта боль, эта привычка к страданию, к тому, что твоё тело – всего лишь объект для наказания, сейчас оказалась его спасением. Стиснув зубы, сквозь волны тошноты и головокружения, Луцион заставил себя двигаться. Сначала – перекатиться на бок. Потом – встать на колени. Каждый микродвижение отзывался костной болью во всем теле, заставляя черные точки плясать перед глазами. Он опёрся здоровой рукой о стену, потом о раковину. Поднялся. Мир поплыл. Он схватился за край раковины, чтобы не рухнуть снова. В мутном зеркале отразилось его лицо – мертвенно-бледное, с запавшими глазами, запачканное кровью и следами грязи. Сутана на левом плече и груди была пропитана темно-алым, почти черным. Никому. Никогда.Мысль пронеслась четко и холодно. Кто поверит? Что священника в церковном туалете искусал вампир? Его сочтут сумасшедшим. Или, что хуже, грешником, навлекшим на себя демона своим неправедным сердцем. Его вина была очевидна для него самого: он поддался искушению, последовал за тенью, позволил ему прикоснуться...Даже будучи жертвой нападения, он видел корень зла в своей слабости, своём падении. Дрожащими руками, одной здоровой и одной почти бесполезной (двигать сломанной ключицей было пыткой), он начал обрабатывать рану. Холодная вода из-под крана обожгла, но смыла часть крови. Аптечка первой помощи висела над унитазом – йод, бинты, пластыри. Он полил йодом рваные отверстия на плече – глубокие, синие по краям. Боль заставила его вскрикнуть, и прикусить губу до крови. Потом, стиснув зубы, туго, со знанием дела, забинтовал плечо и ключицу, стараясь зафиксировать сломанную кость. Повязка получилась кривой, неидеальной, но она сдавила рану и хоть как-то зафиксировала перелом. Невозможно.Каждое движение было пыткой. Но он сделал это. Как делал в детстве, пряча синяки и порезы. Он снял окровавленную сутану и рубашку, завернул их в полиэтиленовый пакет для мусора, стоявший в углу. Под низом у него была простая футболка. В церковной тумбочке он нашел старую, выгоревшую рабочую робу, оставленную кем-то из уборщиков. Натянул её поверх футболки. Скрыл пакет с окровавленной одеждой в шкафчике за вёдрами – выбросит позже, где-нибудь подальше. Потом началась самая тяжелая часть. **Уборка.** Он взял ведро, тряпку, щётку, едкий чистящий порошок. Стал на колени на том самом месте, где только что лежал в луже собственной крови и мочи. Стирал. Тер. Отдраивал кафель щёткой, пока пальцы не онемели от боли и химикатов. Каждая тряпка становилась розовой, потом красной. Он менял воду, снова тер. Утром никто не должен был увидеть ни капли. Ничего. Как будто ничего и не было. Как будто он не был здесь почти убит. Как будто его вера не была растоптана и выпита на этом самом полу. Он драил, пока кафель не засиял болезненной, ненатуральной чистотой. Только закончив, полностью уничтожив все следы, Луцион позволил себе выйти. Он шел к своему дому, прижимая здоровой рукой сломанную ключицу под робой, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отдавался молотом в виске, каждый вздох – ножом в груди. Он был пуст. Выжжен. Пепелище. Но в этой пустоте, под пеплом стыда и боли, тлел уголёк самообвинения, раздуваемый годами навязанного фанатизма: Это я виноват. Я позволил. Он добрался до своей маленькой, аскетичной хатки возле церкви. Запер дверь. Прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Тихие, бессильные рыдания наконец вырвались наружу. Не от физической боли. От боли души, которая верила, что даже будучи искусаным монстром, он всё равно виноват больше него. (2 часть 4 главы) Рыдания прервал резкий, требовательный стук в дверь. Ледяной ужас пронзил Луциона сильнее боли в ключице. Он узнал этот стук. Отцовский стук. — Луцион! Открывай! — громовой голос пробился сквозь тонкую дверь. — Сейчас же! Сердце Луциона упало в пятки, а потом забилось с бешеной скоростью, отдаваясь болью в переломе. Он боялся отца. Панически. До тошноты. Детские кошмары накрыли волной. Он вскочил, забыв на мгновение о боли, инстинктивно попытался пригладить волосы, спрятать окровавленную футболку под рабочей робой, поправить повязку на ключице, но было поздно. Дверь затряслась от ударов. — Открывай, нечестивец! Или я вышибу дверь! Дрожащими руками Луцион отпер замок. Дверь распахнулась, и на пороге встала массивная фигура его отца, Тобиаса. Человека с лицом, высеченным из гранита недовольства, и маленькими, свиными глазками, полными привычной ярости. За его спиной маячила тень матери, Агаты – вечно сгорбленная, с потухшим взглядом, лицо, застывшее в маске покорности и страха. — Где шастал? — рявкнул Тобиас, переступив порог без приглашения. Его взгляд, как сканер, прошелся по сыну. Задержался на грязной, пахнущей хлоркой робе, на бледном, изможденном лице, на неестественной выпуклости под тканью на плече. — Что это?— он ткнул толстым пальцем в повязку. — И в чем ты вывалялся? Словно свинья из лужи! — Я... я убирался, отец... — начал было Луцион, голос дрожал. — После службы... было много... — Убирался?— Тобиас фыркнул, его лицо побагровело. — Вот как убирается слуга Господа? В грязи, с перевязанной дланью? Какой позор! Ты оскверняешь нас! Он шагнул вперед, его дыхание, пахнущее дешевым самогоном и гневом, ударило Луциону в лицо. — Покажи! — Отец, нет, это просто... — Луцион инстинктивно отшатнулся, прикрывая больное плечо. Это движение стало искрой. Тобиас взревел. Его тяжелая рука, привыкшая к железу и гневу, взметнулась и со всей силы ударила Луциона по больному плечу, прямо по месту перелома и укуса. ослепляющая боль взорвалась в мозгу. Луцион вскрикнул, нечеловечески высоко, и рухнул на колени, схватившись за плечо. Мир померк. Его вырвало прямо на пол, слюной и желчью. — Смотри, Агата! — Тобиас орал, не обращая внимания на корчащегося от боли сына. — Смотри, во что превратилось наше чадо! Грязное, немощное, позорящее нас перед Господом! Его ключица! Он, наверное, дрался как последний пьяница! Или с бабами шлялся!(Если что, отец бухой.) Агата стояла, как статуя. Ее глаза скользнули по Луциону, по его рвоте, по лицу, искаженному мукой. В них не было ни капли материнской жалости. Только укор и... облегчение, что гнев мужа направлен не на нее. Она кивнула, тихо, покорно. — Да, Тобиас...— прошептала она. — Бес в него вселился... Грязь... позор... — Видишь? Мать твоя права! — Тобиас навис над Луционом, который, сжавшись в комок, пытался перевести дыхание сквозь слезы и боль. — Тебе не место в церкви в таком виде! Тебе место в чистилище, чтобы огонь выжег эту нечисть! А пока...Он огляделся, его взгляд упал на тяжелый, стальной крест, висевший на стене Луциона – подарок отца на день рукоположения, символ его "свободы". Тобиас сорвал его со стены. — ...пока я выбью из тебя эту дьявольскую гордыню и грязь! Удары посыпались один за другим. Тяжелый металл обрушивался на спину, на плечи, на руки Луциона, прикрывавшего голову. Каждый удар отзывался кошмарным эхом в сломанной ключице, выбивая хриплые стоны. Луцион не кричал больше. Он сжался, приняв боль, как принимал ее тысячи раз в детстве. Это была знакомая, страшная нормальность. Им было плевать на его здоровье, на его боль. Их тревожило только "осквернение" чистоты, "позор" для их фанатичного представления о вере. Мать стояла и молча кивала, одобряя каждый удар, ее лицо было каменным. — Чистилище! Вот твоя доля! — орал Тобиас, замахиваясь снова. Луцион закрыл глаза. Между ударами креста, сквозь боль и унижение, в его сознании всплыл образ. Не Христа. Не спасения. Голодные черные глаза Себастьяна. И странно, в этом аду, устроенном отцом, мысль о вампире, о той нечеловеческой боли в туалете, казалась... почти понятной. Чистой. Без лицемерия. Демон, по крайней мере, не притворялся святым. Он просто был голоден. А отец... отец был воплощением того ада, который он сам проповедовал. Удары прекратились так же внезапно, как и начались. Тобиас тяжело дышал, вытирая пот со лба. — Прибери эту мерзость! — он пнул ногой валявшуюся на полу робу. — И явись завтра в дом Господень чистым! И чтобы повязки этой я больше не видел! Стыд! Он швырнул окровавленный стальной крест на пол рядом с Луционом. — Молись, нечестивец! Молись о прощении! Он развернулся и тяжело зашагал к выходу. Агата бросила на сына последний бесстрастный взгляд и пошла за мужем, как верная тень. Дверь захлопнулась. Луцион лежал на полу среди грязи, рвоты и собственной крови – от укуса и от свежих побоев. Стальной крест лежал рядом, холодный и тяжелый, как его детство. Физическая боль слилась в один огненный шквал. Но душевная... душевная была глубже. Он был брошен. Предан. Осквернен дважды – монстром из тьмы и монстром, прикрывающимся ликом святости. Он подполз к стене, прислонился к ней. Взгляд упал на крест. Не на тот, стальной. На маленький, деревянный, висевший напротив. На лик страдающего Христа. Священник будет винить себя еще сильнее.Виноват перед Богом за то, что "привлек" вампира своими греховными помыслами. Виноват перед отцом за то, что "осквернил" его. Виноват просто за то, что существовал. Он закрыл глаза. В темноте снова вспыхнули голодные глаза Себастьяна. До воскресенья оставалось шесть дней. Шесть дней боли, стыда и ожидания новой встречи с тем, для кого он был едой. И в этом была какая-то ужасающая, извращенная простота.