singularity

Мальчику из кошмаров Сухо не досталось ни рта, ни носа — только глаза. Чернильно-чёрные, окаймлённые густыми ресницами, и взгляд такой притягательный, что Сухо падает в каплю зрачка, как в бездну. Он падает вниз, вниз, вниз — пока его не проглатывают целиком, до последней кости. Сухо никогда не может понять, где заканчивается безликий мальчик и начинается он сам. Может, они изначально были одним и тем же. Ты — это я. А я — это ты. Когда он просыпается, то давится и захлёбывается именем, застрявшим в горле, как тайна… Ён Шиын. Звуки ударов кулаков о боксёрскую грушу в ММА-зале обычно действуют на Сухо как медитация. Тумп, тумп. Тумп, тумп. Он не думает о мальчике из своих снов, о потерянных воспоминаниях или о том, как слабеет его бабушка. Ан Сухо превращается в сжатый кулак. Всё его внимание сужается до костяшек пальцев, снова и снова врезающихся в плотный пеноматериал. Тумп, тумп. Тумп, тумп. Сегодня он на взводе. Сегодня ему хочется ломать кости и вгрызаться зубами в плоть. Сегодня Сухо хочет крови. Он не помнит, кто оставил его избитым и окровавленным в том ринге. Но он помнит больницу. Трубки, торчащие из рук, носа и рта, капельницы, резкий запах дезинфекции, дрожащие ноги, не выдерживающие собственного веса, и миллион незнакомых лиц, повторяющих одно и то же: тебе повезло, что ты ещё жив. Уши звенят. Чья-то рука ложится на его плечо, тянет вниз — вниз, в те самые чёрные глаза. Тело Сухо реагирует само. Он разворачивается, кулак летит точно в цель… — Хён! — пискнул Нам Донсик. — Это же я! Кулак Сухо останавливается в миллиметре от носа младшего. Он моргает. Успевает разглядеть созвездие подростковых прыщей на лбу Донсика и брекеты на зубах. Он знает его. Это не… Он опускает руку. Та дрожит. Доктор Чон сказал, что память может вернуться в любой момент. А может и не вернуться вовсе. Только время покажет. Сухо чувствует, что ждать — это не его. — Прости, не хотел тебя напугать, — неловко смеётся Донсик. — Я просто принёс тебе вот это. Он протягивает бутылку воды, вся в капельках конденсата из холодильника. Сухо берёт её, открывает и пьёт молча. Нам Донсик — водонос в зале. Щуплый пацан, лет четырнадцати или пятнадцати, с перебором геля в волосах и серьгами по всей длине ушей — будто пытается казаться круче, чем он есть. Любой с парой глаз видит, что за этой гангстерской позой — пустота. Донсик не опасен. Он тряпка. Остальные тоже это знают. Они гоняют его за полотенцами, водой и бинтами. Поэтому и зовут его Водонос. Это бесит Сухо. Он не хочет ни за кем приглядывать. — Ты сегодня особенно яростно долбил, — говорит Донсик. — Я думал, ты сейчас дыру в груше пробьёшь. Сухо не отвечает, и тот улыбается глуповато: — Всё в порядке? — Всё нормально, — отвечает Сухо глухо. Он наткнулся на этот зал в Ёндынпо три месяца назад во время одной из велосипедных прогулок по выходным. Ему здесь понравилось — далеко от Сеула. Никто ничего о нём не знает, и он сделает всё, чтобы так и осталось. — Ты не мог бы научить меня бить так же? — Донсик неловко машет руками, изображая нечто среднее между джебом и ужасным аперкотом. — Я не учу, — отвечает Сухо. Сухо ставит бутылку на пол и снова начинает бить. Тумп, тумп. Тумп, тумп. Донсик не уходит. Когда Сухо даже не отводит взгляда от груши, тот неловко прочищает горло: — Ладно, не буду мешать… Сухо не дурак. Он знает — Донсик хочет с ним подружиться. Младший ходит за ним по пятам, как щенок, засыпает вопросами и с надеждой пялится из другого конца зала. Но на Сухо смотрят и другие глаза. Глаза безликого мальчика — они преследуют его повсюду, всё время маячат на грани сознания. Тёмные. Следящие. Непробиваемые. Сухо ускоряется. Джеб, кросс, хук. Джеб, кросс, хук. Он долбит грушу, пока пот не начинает стекать по лицу, груди и спине. Ён Шиын. Бабушка — женщина, называющая себя его бабушкой — рассказала, что знала. Говорит, он часто упоминал Шиына. Твой Шиын — тихий мальчик с добрыми глазами, — сказала она. — Он плакал, как будто душу потерял, когда увидел тебя. Я никогда… — бабушка запнулась, с трудом сдерживая слёзы. Сердце Сухо будто терзала стая волков. Они вместе играли в бильярд, катались по городу на мотоцикле по выходным. Ходили по кафе, дурели в караоке, а Сухо вставал пораньше, чтобы забрать его перед школой — и они вместе бегали по утренним улицам. Когда бабушка вспоминала об их отношениях, Сухо почему-то становилось неловко. Если они были так близки, почему Шиын его не искал? Должно быть, с ним что-то случилось. Только так Сухо мог это объяснить. Он искал Ён Шиына месяцами. Он будто испарился. Никаких следов в интернете. Ни одной фотографии. Инстаграм. Твиттер. Фейсбук. Что за семнадцатилетний подросток живёт вообще без соцсетей? Старый телефон Сухо исчез, так что надежды на фотогалерею — пшик. На его инстаграм-странице — ни одного поста. Бабушка сказала, раньше с ними жила какая-то девушка по имени Ёни. Он нашёл её в подписках, но и там — пусто. Аватарка удалена. Фотографий нет. Всё стёрто. Она исчезла. Шиына нет даже в школьном альбоме Пёксан. Девятый класс. Десятый. Одиннадцатый. Сухо пролистал каждую страницу. Компьютерный клуб. Лучный. Дискуссионный. Футбол. Бейсбол. Волейбол. Нигде. Такое чувство, будто Шиына стерли с лица Земли. Будто его никогда и не было. …А может, это Шиын хочет стереть Сухо. Эта мысль сводит живот в узел. Что, чёрт возьми, произошло? Бабушка ничего не знала о том, что произошло в ту ночь на ринге. Полиция пришла с заученной версией — мол, Сухо сам упал во время тренировки с друзьями. Наглая ложь. Здоровый подросток не падает без причины от переутомления. Плевать, что говорят врачи. Сухо готов поспорить на всё — это «друзья» попытались закопать его заживо. — Это в прошлом, — говорила бабушка, когда он не находил себе места и метался по комнате. — Главное, что ты жив и восстанавливаешься. Но Сухо не чувствует себя в безопасности. Ни в больнице. Ни на улицах Сеула. Ни в собственной голове. Те ублюдки всё ещё где-то рядом. Они знают его лицо. А он не знает их. Сухо не в безопасности нигде. Джеб. Кросс. Хук. Джеб. Плечи и бицепсы горят. Сухо не останавливается. Тумп, тумп. Тумп Вдруг двери спортзала распахиваются, со стуком ударяясь о стены. — Чёрт возьми, Хёман! — кричит Донсик. — Что с тобой случилось? — Этот псих из 2 класса, вот что! Сухо отводит взгляд от груши. Этот Хёман — высокий, даже выше Сухо, с широкими плечами и засаленными волосами. Его лицо еле напоминает человеческое — опухшее, сине-чёрное от синяков, левый глаз полностью заплыл, а правая рука в гипсе, подвешена в повязке на груди. Сухо часто видит в зале всяких гопников. Парни с серьгами, неоновыми волосами и пятнами крови на синих школьных формах. Хёман — определённо из таких. И, судя по его виду, ему сегодня знатно досталось. — Из 2 класса? — переспросил Донсик, наклоняя голову. — А, это тот новичок, Ё.. — Не называй его по имени, — оборвал его Хёман, губа у него расколота, и она скривилась в злой усмешке. — А то он вылезет из тени, как сраный Бугимен. Сухо замирает. Удерживает грушу, а потом вбивает в неё кулак с такой силой, что гремит цепь. Донсик вздрагивает от шума и краем глаза смотрит на Сухо. — Ты серьёзно его боишься, да? — шепчет он. — Я не боюсь, — бурчит Хёман, хотя боится явно, — Я в ярости. Ты бы видел, что он сделал с Хонсоком и Чихолем. Этот мелкий психопат — бомба замедленного действия. Нужно разобраться с ним, пока не стало слишком поздно и Бэкджин о нём не узнал. Он начинает шарить по карманам: — Чёрт, куда я сигареты засунул? Хонсок. Чихоль. Бэкджин. Незнакомые имена, но Сухо машинально запоминает их. Он стал делать это часто — слушать и не слушать одновременно. Смотреть и не смотреть. — Есть зажигалка? — Конечно, босс. — Донсик вытаскивает из кармана золотую зажигалку и щёлкает ею. Хёман наклоняется, держа сигарету между пальцами. Огонёк вспыхивает. Серый дым медленно вырывается из его ноздрей. — Знаешь, эти школьные шестерки уже дали ему кличку, — продолжает Хёман, — Белая Мамба. Сухо едва не фыркает. Белая Мамба? Это что — средняя школа или рестлинг по телевизору? Глаза Донсика округляются: — Он что, такой крутой? — Он просто везучий, — хмыкает Хёман. — Ростом метр с кепкой, весит килограммов сорок пять. Красивый, как девочка. Он застал меня врасплох — вот и всё. У Сухо загорается раздражение. Так руки не ломают. Так не превращают лицо в кашу. Для этого нужна сила. И намерение. Хёман крупный, но только и всего. Ни формы, ни техники. Сухо уверен — он всегда дрался за счёт массы, а не ума. Вот этот «красивый, как девочка» и размазал его по полу. Красивый, как девочка. В ладонях Сухо вспыхивает боль. Он разжимает кулаки. На белом бинте проступают крошечные красные полумесяцы. Он так сильно вонзил ногти в ладони, что прокрал кровь. Странно. Сухо надо остыть, прежде чем он сорвётся. Врач говорил — после черепно-мозговых травм такое бывает: вспыльчивость, перепады настроения. Но эта ярость не чувствуется нормальной. Иногда кажется, что внутри него живёт другой Сухо. Настоящий. С памятью. Сильный. Готовый всё разнести. И он хочет выбраться наружу. Найти себя. Настоящего. Освободить. — А это кто там? — бурчит Хёман. Сухо не поднимает глаз. Он всё ещё смотрит на бинты. — Это Сухо. Он недавно у нас. Круто дерётся, — говорит Донсик, а потом громче: — Хён, иди сюда! тебя познакомить хочу! Сухо игнорирует его. Разговоров не хочется. Надо принять душ. Поехать домой. Прийти в себя до смены. Хёман фыркает: — Он тебя проигнорил, что ли? — Да не. Он не такой. Наверное, не услышал. — Донсик снова кричит: — Хён, пожалуйста! На секунду! Сухо выдыхает. Он аккуратно перематывает бинт, заправляя край под ленту, вытирает полотенцем лицо и грудь. Если продолжит их игнорировать, Хёман разозлится, даже со сломанной рукой. А Сухо не хочет лишних проблем. Он любит этот зал. Он закидывает полотенце и футболку на плечо и неторопливо идёт к ним. Хёман следит за каждым его шагом. Оценивает походку. Выражение лица. Поза. Молчит, но Сухо чувствует — его взвешивают на весах. Хищник или жертва? И по тому, как Хёман отворачивает взгляд и стряхивает пепел, всё ясно: Хищник. — Это Ан Сухо, — весело говорит Донсик, — Он с нами с весны. Зверь на ринге! — Он похлопывает Сухо по плечу и подмигивает. — Зверь, да? — усмехается Хёман, и от его улыбки кожа на лице натягивается, как будто змея пытается разинуть пасть. — Я Чхве Хёман. Приятно. Сухо молча кивает. Вблизи у Хёмана слишком много зубов. И взгляд скользкий. Что бы ни сделал этот тип, чтобы ему сломали руку — он это заслужил. Возможно, заслужил и хуже. Сухо уже хочет придумать повод, чтобы уйти, когда Донсик выдает: — Эй, расскажи ему про подпольный клуб. Сонджэ ведь ищет новых? Сонджэ. Сухо и это имя кладёт в копилку. — Да, собственно, поэтому я и пришёл, — ворчит Хёман. — Он меня уже достал со своим клубом. Как будто у меня и без этого проблем мало. Особенно с этим чертовым новичком. Он снова смотрит на Сухо, взгляд скользит по телу. По плечам. Груди. Прессу. Руки блестят от пота. Сухо долго строил это тело. Заново. Раньше он был слабым. Теперь — его тело это оружие. — Ты, кстати, неплохо выглядишь, — нехотя признаёт Хёман. — Хотя не так круто, как я. Но на ринге, может, не опозоришься. Сухо тихо хмыкает. Смех без улыбки. Такие, как Хёман, все одинаковые. Неуверенные в себе червяки. Один в один. — Да ладно тебе, Хёман, — ворчит Донсик. — Ты видел, в какой он форме? У него двенадцать кубиков пресса, и он двигается как… как никто другой! Ты бы ему шанс дал — сам увидишь! — Может, ты ему отсосать хочешь? — хохочет Хёман, выдыхая дым прямо в лицо Донсику. Тот краснеет до ушей. — Ничего такого! — бормочет Донсик, — Я просто… — Он бросает взгляд на Сухо и замолкает. Одного избиения Хёману явно было мало. — Бойцовские клубы — это не моё, — говорит Сухо ровным, сдержанным тоном. Он не понимает, зачем Донсик вообще старается произвести на Хёмана впечатление — будто это он сам тренировал и открыл Сухо. — Ты уверен? — Хёман поднимает брови. — У нас как раз есть свободное место. Можешь попробовать себя в настоящем бою, да и заработать можно неплохо. — Пас. Но спасибо за предложение. — отвечает Сухо. Плечи Донсика поникают. Хёман откидывает голову назад, глядит на него прищуром. Сухо смотрит прямо в ответ. Ему плевать, чем занимаются эти отбросы. Лишь бы не втягивали его. Он хочет тренироваться. Спокойно. Без лишней грязи. Иногда спарринги, да — но никаких официальных боёв. Никаких клубов. Сухо должен держаться чисто. Он обещал бабушке. После всего, что она для него сделала. Он уже поворачивается, чтобы уйти, когда Хёман щёлкает языком: — Ан Сухо, Ан Сухо… Ты ведь не тот самый Ан Сухо, а? Сухо замирает. Перестаёт дышать. — Ты меня знаешь? — старается он звучать спокойно и безразлично, но сердце стучит как бешеное. В задрыпанной провинции, за сотни километров от Сеула — кто-то его узнал. Чхве Хёман, из всех людей. Он. — Знаю ли я тебя? — Хёман смеётся, потом морщится от боли — морда у него, похоже, до сих пор болит. — Бро, тебя весь ММА знает. Ан Сухо — Красный Дракон средней школы Сонгиль. Сухо хмурится. Красный Дракон? Что за идиотские клички? Это что аниме? И почему у него вообще есть прозвище? Хёман, наверное, путает. Таких, как он, может быть сотни. Но он и правда учился в средней школе Сонгиль. Бабушка говорила. Когда перебирала старые альбомы, пытаясь пробудить его память. — Ты ведь тогда надрал зад Кан Уёну, — добавляет Хёман. У Донсика отвисает челюсть: — Физиотерапевт Кан Уён?! Тот самый с Ютуба? Он же чуть в Союз не попал, пока не ушёл на пенсию в прошлом году! Союз? Что за Союз? Сухо чувствует, как в голове щёлкают шестерёнки. Кан Уён. Кандидат в некий «Союз». И он — единственная зацепка за последние десять месяцев. Может, они знали Шиын тоже. Но Сухо не может показать, насколько он заинтересован. Слишком рано. Он должен держать лицо. Он быстро морщит лоб, потом расслабляет мышцы, сглаживая напряжение. Лицо становится скучающим. Безразличным. Будто всё это он уже слышал. Будто всё это — старые новости. — Ага, точно он, — Хёман ухмыляется. — Бой был — огонь. Погоди, у меня где-то видео было. На, подержи сигарету. Он протягивает дымящуюся сигарету Донсику и достаёт телефон. У него есть видео? Сухо чувствует, как кровь стучит в ушах. Хёман пролистывает галерею. Мелькают кадры с бухлом, клубами и порнухой в миниатюре. Даже не удосужился спрятать в приватную папку. Сухо его ненавидит. И с амнезией, и без — они точно никогда не были близки. Наконец, Хёман подносит экран к Сухо и нажимает «Play». — Это ты, не так ли? Донсик тоже наклоняется поближе. На видео — дата четырёхлетней давности. Тьма. На ринге — два мальчишки. Один лежит в луже крови. Другой — сидит сверху и бьёт его кулаком в лицо. Снова. И снова. И снова. Тумп. Тумп. Тумп. Хруст. Это, наверное, ломается челюсть. Или нос. Мальчик не останавливается. Сухо не может оторвать взгляд от экрана. Это жестоко. Дико. Почти нереально. Но он смотрит. Судья оттаскивает бойца за плечо. И тогда Сухо видит лицо. Это — он. Четырнадцатилетний Ан Сухо выпрямляется и стряхивает судью с запястья дерзким, раздражённым движением. Ублюдок. Вот первое слово, что приходит ему в голову. Этот пацан — настоящий ублюдок. Самоуверенный. Агрессивный. Уверен в себе до безумия. Сухо не верит глазам. Кровь брызгами расплескалась по его лицу и груди. Руки по локоть в багровом — словно в перчатках. И всё это — не его кровь. На видео Сухо скользит взглядом по толпе, шумящей вокруг ринга, будто всё это его вообще не касается. Он смотрит прямо в камеру. Глаза — холодные, как лезвие ножа. Видео обрывается. Сухо едва дышит. Под шоком и ужасом того, что он только что увидел, в его венах течёт что-то ещё. Руки подрагивают. Это не от страха. Не от отвращения. Это адреналин. Чистый, жгучий адреналин. — Хён, это… это правда ты? — выдыхает Донсик, потрясённый. Сухо отводит взгляд. Уголки его губ чуть дрогнули. Он собирался улыбнуться. Парень на экране — Кан Уён — выглядел мёртвым. Голова бессильно запрокинута, лицо — залитая кровью маска. А он… он улыбался. С ним что-то не так. Очень не так. Другой Сухо, тот, что внутри, сейчас царапается изнутри, скрежещет зубами, пытается выбраться наружу. Сухо должен взять себя в руки. — Ты был настоящим зверем, — ржёт Хёман. — Я всё думал, куда ты пропал. Все были уверены — станешь профессионалом. А ты как сквозь землю провалился. А теперь мы встретились снова — может, это судьба? Он подмигивает, но с перекошенным лицом выходит какая-то дьявольская гримаса. Сухо едва слышит его. Перед глазами всё ещё стоит лицо Уёнга: полузакрытые глаза, перекошенный нос, кровь, сочащаяся из ушей. — Скинь мне это видео, — просит он. — Да без проблем! — Хёман довольно кивает. — Надо же как-то вспоминать свои звёздные времена, да? Какой у тебя номер? Сухо не горит желанием делиться личным телефоном с этим отморозком, но иначе видео не получить. Он диктует. — Нам такие, как ты, в клубе просто необходимы, — бормочет Хёман, набирая номер, — Возвращение Красного Дракона — только представь, какие толпы на это придут! Сонджэ в восторге будет. Сухо почти слышит, как в его голове звенят деньги. Ну, в том, что осталось от этой головы — глаз-то у него один теперь. — Пошли пожрём, заодно всё обсудим? — В другой раз. Мне пора. — Сухо стягивает футболку через голову. Ткань липнет к телу, пропитанному потом. Лицо Хёмана дергается от раздражения, но он быстро натягивает маску дружелюбия. — Как скажешь. Я человек терпеливый. Но не слишком. Такая возможность — раз в жизни, братан. Не упусти её. Он вытаскивает сигарету из пальцев Донсика и затягивается медленно, глубоко. Сухо молчит. Он даже не прощается с Донсиком, который с момента видео не закрывает рот от изумления. Сухо разворачивается и уходит. Он сомневается, что теперь Донсик будет таскать ему воду после тренировок. Может, раньше он думал, что Сухо — супергерой. Крутой хён, который защитит от уличных ублюдков, что только и ищут, на ком сорваться. Но тот пацан на видео — не герой. Он — чудовище. Сухо был чудовищем. — Эй, Красный Дракон, — вдруг окликает Хёман. Сухо замирает. Медленно оборачивается через плечо. Хёман, с лицом, похожим на фарш, ухмыляется как змея. — Не пропадай, слышишь?