Деформация ткани смерти

«Срочные новости! На нашу часть планеты «ХХХХХ» надвигается ужасный катаклизм. Внимание всем жителям, либо покинуть свои дома и спрятаться в надеждое убежище до отмены опасного режима, либо **** ** **** то ***. Просьба…» Именно эти слова слышал Ноа когда только проснулся. И, естественно, это не совсем то, что он хотел услышать утром. —опять что ли?!, -пробормотал парень с грохотом скидывая старое, уже почти сломанное радио со стола., —сколько можно… -протерев глаза, он нехотя встал с кровати. Это был не первый раз, когда объявляли тревогу вот так, на месте. Никто не знал, почему происходят катаклизмы. Одни говорили, что это все взрывы на солнце, другие утверждали, что такова воля Богов. Ноа же придерживался своего мнения: ему было все равно. Все равно, кто это делает, зачем, почему, но, черт возьми, это довольно-таки мешает повседневной рутине, между прочим. Проснулся — тревога, собираешься погулять — тревога, готовишь еду — тревога, моешься — тревога. Однако, несмотря на всю безвыходность, к этому можно было привыкнуть. Сложно, но возможно. Встав с кровати, Ноа направился на кухню, чтобы взять еды на ближайшие 12 часов. Примерно столько занимало это бедствие. Все таки, «война — войной, а обед по расписанию». Сонно сложив в пакет три бутылки воды, хлеб, бананы, яблоки и пачку орехов кешью, он направился к «убежищу». На самом деле, по телевизору и по радио их так называют, потому что слово «подвал» звучит не очень героически. Ноа понимал, что этот день он злополучно просрал, и планы, которые он строил, с грохотом провалились. В подвале уже было все необходимое: матрас, плед, подушка, много теплых одеял, стол, и многое другое. Это место можно было назвать полноценной однокомнатной квартирой. Такие большие подвалы в домах начали строить чуть меньше полувека назад, именно тогда, когда начались эти катастрофы. Тогда погибло много людей, и власти все-таки додумались хоть что-то предприрять. Поставив пакет на стол, Ноа вернулся наверх чтобы забрать телефон и альбом с красками. Он очень любил рисовать. Или, скорее всего, ему приходилось это делать от скуки, пережидая всю эту херню. На последок взглянув в окно, парень понял, что надвигается буря. Огромные потоки воздуха вещали о чем-то очень плохом. О чем-то, что будет отличаться от прошлых случаев. Подходя к окну, чтобы закрыть форточку, парень мельком заметил рыжего кота, сложившегося комочком, лежа на земле. Он был настолько маленьким, что было чувство, будто его вот-вот унесет этот ветер. Не раздумывая, Ноа выбежал на улицу, несмотря на то, что по правилам этого делать нельзя было, и, взяв кота в руки, побежал в дом, прижимая того к себе. На улице действительно была ненормально ветренная погода. Если человека чуть не унесло от его силы, то что же будет с такими же бедными животными, как и этот кот. Ноа мог только думать об этом, ведь всем помочь не возможно, как бы того не хотелось. Парень очнулся от своих мыслей когда котенок радостно пискнул, будучи в объятиях того. Закрыв асе окна и двери специальной платой блондин невольно выдохнул. «Думаю, пора уже идти», -подумал про себя он, направляясь ко входу в подвал, по пути захватив тот несчастный альбом с красками. Войдя, блондин удобно устроился на матрасе вместе с котиком. Малыш тихо мурчал, забираясь к нему под одеяло, заставляя Ноа умиляться. —думаю, стоит дать тебе имя, -сказал тот, нежно поглаживая кота по голове. Время было 05:00. Парень невольно уснул с котенком в обнимку. Кажется, никто из них не возражал… ..... Ноа и котенок пролежали так неопределенное количество времени. Парень спал очень чутко, и поэтому не проснуться от шипения животного было довольно сложно. Встав с матраса и сонно протерев глаза, Ноа подошел к коту, сев рядом с ним на корточки. У того был очень агрессивный вид: взъерошенная шерсть, хвост трубой и обороняющая поза. Малыш смотрел на дверь подвала. Прислушавшись, парень мог услышать чьи-то громкие шаги и тяжелое дыхание. Сердце забилось как бешеное. Он точно помнит, что намертво закрыл все двери и окна. Да и кто в такое время будет вообще ходить по улице, тем более вламываться в чужие дома. ........ Ноа судорожно взял в руку перочинный нож, пытаясь хоть как-то себя обезопасить и отошел подальше от двери. Руки и ноги парня дрожали как осенний лист. Страх обвил его, словно холодный, липкий туман. Он просочился под кожу, сковал мускулы, превратив их в тугую, негнущуюся проволоку. Он поселился в груди, тяжким, ледяным комком, не давая дышать полной грудью. Ноа рисовал в воображении картины ужаса, настолько реальные, что от них перехватывало дыхание. Он был липким, сладковато-гнилым запахом, исходящим от неизвестности, ожидающей за дверью. Паническая атака обрушилась на него внезапно, как цунами. Сперва — легкое беспокойство, словно комар зудит возле уха. Потом — нарастающее, необъяснимое напряжение в груди, предчувствие беды, будто земля вот-вот разверзнется под ногами. Затем — взрыв. Сердце заколотилось бешено, вырываясь из груди, как раненая птица. В горле пересохло, дышать стало трудно, словно кто-то завязал веревку на шее. Виски сдавило так, что казалось, голова расколется на части. Мир вокруг поплыл, стал размытым и нереальным, словно сквозь толстое стекло. Пот прошиб, липкий и холодный. Руки дрожали, ноги подкашивались. Мысли неслись с бешеной скоростью, в голове — каша из обрывков фраз, образов и пугающих предчувствий. «кто там может быть? Он пришел сюда… для чего? Что мне делать? Как мне быть? Это тупик» Время растянулось, каждая секунда казалась вечностью. Он был в ловушке собственного тела, беспомощный и испуганный, утопающий в волнах паники, не имея сил выплыть. Все, чего он хотел в этот момент — чтобы это прекратилось. Немедленно. Хоть как-нибудь. А звук шагов становился все ближе, все настойчивее. И вдруг остановился. Прямо за дверью. Сердце Ноа пропустило удар, он взглянул на кота, но того уже след простыл. Наверняка спрятался где-нибудь за шкафом, под тумбочкой, в коробке. Но парню было некуда бежать или прятаться, он просто стоял, с широко раскрытыми глазами глядя на дверь. «.............................» «я тебя нашел…», -прохрипело что-то снаружи. Этот голос проникал в самое нутро, словно ледяной сквозняк, задувающий последние искры тепла. Это был не просто звук, а скорее ощущение — вибрирующий холодок в костях, эхо пугающей тишины, заполняющее вакуум страха. Он звучал неестественно — искаженный, механический, лишенный всякой человеческой теплоты. Будто кто-то — или что-то — пытается говорить голосом, ему не принадлежащим, создавая жуткую, неестественную какофонию, в которой угадывается лишь одно — обещание невообразимой боли. Услышав эти слова, Ноа замер, словно попал под ледяной душ. Мир вокруг съежился, превратившись в точку, сконцентрированную на источнике звука, который, казалось, резонировал прямо в его черепе. Первым чувством был парализующий ужас. Не животный страх, бессознательный и инстинктивный, а осознанный, леденящий душу кошмар, знание того, что чего-то ужасного, чего-то, чего он боялся больше всего, наконец произошло. Ноги словно приросли к земле, не в силах сдвинуться с места. Все мышцы сковало, а разум наполнился диким, паническим ожиданием худшего. Дыхание перехватило, в легкие словно насыпали песок. Он попытался сглотнуть, но горло свело спазмом. В глазах потемнело, а виски запульсировали от напряжения. Он не мог закричать, не мог пошевелиться, не мог даже отвести взгляд от места, откуда донесся голос. По спине пробежала волна мурашек, словно тысячи ледяных пауков расползались по коже. В голове закрутилась бессвязная мешанина из образов — ночных кошмаров, детских страхов, воспоминаний о самых ужасных моментах своей жизни, в разы усиленных и искаженных. Он ощутил себя загнанным зверем, застигнутым врасплох хищником. В нем, в самой глубине его существа, проснулся древний, первобытный страх, страх перед неизвестным, страх перед неизбежным, страх перед небытием. Казалось, сама смерть пришла за ним, и этот голос — лишь предвестник ее ледяного прикосновения. В этот момент Ноа был готов на все, лишь бы это закончилось. Но он знал, что это только начало. За словами последовал громкий стук, от которого парень невольно вздрогнул. Первый, второй, третий раз. С каждым ударом настойчивость человека за дверью только увеличивалась. Ноа был не в силах что-либо сказать, двинуться, отвести взгляд. Его как будто парализовало. Это не могло продолжаться вечно. В дверь со всей силы влетел топор. Это был полностью окровавленный топор. Через отверстие, проделанное оружием в комнату заглянули пара красных глаз. Остальное лицо было спрятано за маской. Еще пара ударов и от двери остались только деревяшки, а в комнату медленно вошло оно. Да, это было похоже на человека, все конечности на месте, походка, да даже голос можно было свести под охриплость. Можно было оправдать что угодно, только не его рост. Чтобы смотреть существу в лицо Ноа приходилось запрокидывать голову наверх, с учетом того, что он сам 172 сантиметра в высоту. В то время как парень задумался человек начал медленно приближаться. От страха Ноа не мог сдвинуться с места. Да и был ли смысл? Огромный шкаф с топором в руке против хиленького мальчишки с перочинным ножом. Воля жить подала сигнал. «к…кто вы?», -дрожащим голосом просил Ноа, крепко сжав нож перед собой. Дыхание парня становилось еще более прерывистым и паническим. «ч…чт… что ваммм… нужно?». Сперва была тень. Неуклюжая, громадная, она накрыла Ноа, словно саван. Он поднял глаза и увидел возвышающуюся над ним фигуру, гору мышц и шрамов, с лицом, выражение которого было сложно понять за плотной маской. В руке этого гиганта поблескивал огромный топор, размером с мачете. Затем — тишина. Звенящая, оглушительная, предваряющая неизбежное. И вот удар. Не быстрый, нет. Медленный, рассчитанный, полный силы и веса. Топор врезался в плоть между локтем и запястьем с влажным, хлюпающим звуком, словно прорубали кусок сырого мяса. Ноа завопил, коротко и отчаянно, но крик тут же захлебнулся в его же собственной крови. Боль взорвалась ослепительной вспышкой, как ядерный взрыв в нервных окончаниях. Но было и кое-что похуже боли — осознание, что рука… не отделилась. Она висела. Болталась на клочке кожи и разорванных сухожилиях, кости раздроблены и торчат, как осколки стекла из разбитой вазы. Из зияющей раны хлестала кровь, теплая и липкая, окрашивая пол под ногами Ноа в багровый цвет. Куски мяса и осколки костей смешались с кровью и свисали с обрубка, напоминая оторванный кусок грязной тряпки. Боль была такой сильной, что парень перестал ее чувствовать. Его тошнило. Он смотрел на свою руку, свисающую словно мертвая рыба на леске, не веря своим глазам. Он видел, как сокращаются мышцы, дергаются нервы, как поблекла и стала восковой кожа. Обрубок дергался в такт с пульсом, пульсируя кровью, а болтающаяся рука раскачивалась, касаясь земли своими окровавленными, скрюченными пальцами. Запах железа и гнилого мяса заполнил воздух, смешиваясь с запахом страха и отчаяния, источаемого самим Ноа. Это было зрелище, пропитанное отвращением и безысходностью, картина распада и разрушения, запечатлевшаяся в его памяти навечно. И осознание того, что рука, эта часть его самого, висит, полумертвая, лишь добавляло жуткую издевку в эту кошмарную сцену. За мгновение до следующего удара была только тишина и сталь, сверкающая в лучах тусклой лампы. Потом — грохот, словно рухнуло старое дерево. Топор вошел в живот не просто как лезвие, а как разверзнувшаяся пасть, готовая поглотить все живое. С сопротивлением, похожим на то, как прорубают мерзлое мясо, топор вошел в плоть. Кожа лопнула, как перезрелый плод, обнажив под собой кровавое месиво жира и мышц. Под напором лезвия внутренности содрогнулись, будто испуганные зверьки, застигнутые врасплох. Звук был отвратительный — хлюпающий, булькающий, влажный, словно вскрыли мешок с водой, наполненный кишками. Кровь хлынула фонтаном, теплая и густая, омывая лезвие топора и заливая землю под ногами багровым потоком. Кишки — розовые, влажные, скользкие — выпали наружу, переплетаясь между собой, как клубок змей. Некоторые лопнули, извергая переваренную пищу, смешанную с кровью и желчью. Запах был тошнотворный — кислый, гнилостный, трупный. Печень, разорванная напополам, слабо пульсировала, словно еще пыталась жить. Куски мяса и обломки ребер торчали из зияющей раны, как обломки кораблекрушения. Внутри виднелись остатки позвоночника, обглоданные топором. Желчь — ярко-зеленая, едкая — растекалась по кишкам, оставляя за собой выжженные следы. Воздух наполнился тошнотворным запахом гниения и разложения. Ноа забился в конвульсиях, пытаясь удержать выпавшие внутренности руками, но это было бесполезно. Кровь била фонтаном из разорванных сосудов, заливая лицо и одежду. Глаза закатились, а изо рта пошла пена, смешанная с кровью. Топор, глубоко засевший в животе, дернулся еще раз, разрывая остатки плоти. Жизнь покидала тело, оставляя за собой лишь окровавленное месиво разлагающихся органов. Зрелище было невыносимым. Тело рухнуло на пол с глухим стуком, словно выброшенный мешок с песком. Глаза еще моргали, полные ужаса и агонии, но уже теряли фокус, устремляясь в пустоту. Изо рта вырывались хрипы, перемежающиеся с булькающими звуками крови, захлестывающей горло. Ноа дергался в предсмертных конвульсиях, судорожно пытаясь ухватиться за жизнь, но хватка слабела с каждой секундой. Можно было услышать, как парень тихо шептал себе под нос из последних сил одно лишь слово — «о, Великий..». Но это был не конец. Последовал знакомый свист лезвия. Первый удар топора обрушился на ногу, словно раскаленный молот на наковальню. Парень вздрогнул всем телом, из горла вырвался хриплый, полный отчаяния крик, который тут же захлебнулся в крови. Глаза широко распахнулись, в них отразился нечеловеческий ужас и непонимание. Боль была такой острой, такой всепоглощающей, что сознание на мгновение померкло. Но затем, словно волной, вернулось, усиливая агонию до предела. Разрубленная кость хрустнула, словно сухая ветка, а кровь хлынула фонтаном, обжигая кожу. Ноа попытался отползти, дергая всем телом, но оставшаяся нога предательски подгибалась, не давая опоры. В глазах мелькнула надежда, жалкая, обреченная, но она тут же угасла, когда увидела, как убийца заносит топор для следующего удара. Второй удар пришелся по другой ноге. Боль вспыхнула с новой силой, взрываясь в голове, словно бомба. Крик сорвался с губ, превратившись в нечленораздельное мычание. Жертва почувствовала, как силы покидают ее, как тело становится чужим, непослушным куском мяса. Но сознание, мучительно живо, продолжало фиксировать каждую секунду этого кошмара. Он чувствовал каждое движение топора, каждый хруст костей, каждое мгновение, когда лезвие пронзало плоть. Чувствовал, как утекает жизнь, как мир вокруг меркнет и расплывается. В глазах стояла пелена, в ушах звенело, а в голове пульсировала одна мысль: «За что?» Ноа продолжал дергаться, тщетно пытаясь вырваться из лап смерти. В глазах еще теплилась искра жизни, жалкая, но упрямая. Он боролся до последнего вздоха, до тех пор, пока боль не сломила его окончательно, погрузив в беспамятство. Но даже в беспамятстве тело продолжало судорожно вздрагивать, словно эхо пережитого ужаса. Наконец, убийца взялся за торс. Он рубил с остервенением, проходясь лезвием по ребрам, позвоночнику, внутренностям. Хруст сломанных костей, чавканье разрезаемой плоти, бульканье вытекающей крови — все это слилось в адскую симфонию смерти. Кишки выпали наружу, переплетаясь между собой словно клубок змей. Печень, сердце, легкие — всо было изуродовано топором и валялось в кровавой грязи. Запах был невыносимым — смесь крови, гниющей плоти и кислоты. Ноа уже не дергался. Его глаза окончательно потухли, а тело превратилось в бесформенную массу раздробленных костей и кусков мяса. Убийца продолжал рубить, одержимый какой-то безумной яростью, пока от тела не осталось практически ничего. Лишь кровавая каша, размазанная по полу и стенам. Закончив, он отбросил топор в сторону и оглядел свою работу. На его лице не было ни раскаяния, ни удовлетворения — лишь пустота. Он стоял среди кровавого хаоса, словно сам был частью этого ужасного зрелища…