Хельмсдейл

      В Хельмсдейл остатки нашего войска вернулись разбитыми. От нас не было слышно ни радостных вскриков, ни раззадоривающих песен, ни смеха. Мы проникли в свое жилище, словно воры, под покровом темноты. Нас не встречали приветливые селяне, никто не аплодировал нам и не кидал под ноги цветы. Впервые за свою жизнь я входил в замок так.              Я горевал о своих потерях. Моя честь, мои солдаты, моя драгоценная лошадь — все сгинуло на этой бесплодной английской земле, которая, словно гнилое смердящее болото, высосала из меня все, что мне было важно.              Я чувствовал, как горечь разъедает мои кишки, как она булыжником падает в мой желудок. Еще больше я думал о короле. Каково это — проиграть недругу, являясь самой светлой головой страны? Уступить тому, кто хочет подточить ножки твоего трона, как злостное живучее насекомое?              Однако вся моя боль, ненависть, злость и негодование спотыкались о другое, более ужасное чувство, что пугало меня до дрожи в членах: тяга к моему пажу. Сколько я себя помню, я не испытывал нужды в любви и в ухаживаниях за женщинами. Любовные игры никогда не были хоть сколько-нибудь мне интересны. Я не искал свиданий, томных вздохов в неприметных уголках живых изгородей и бессонных ночей, проведенных в мыслях о фаворитах.              Я любил лишь брата и не мыслил о других людях в моей жизни. Конечно, с возрастом я охладел и к Итачи, низвергнув его с пьедестала моих привязанностей. Однако страсть к оружию и войне кипела в моих венах, словно лава. Мчаться по полю, чувствовать, как мокнет камиза под доспехами от пота, разить врагов короны — это все, чего я жаждал. Сражаться за свою страну, пока сила в руках не оставит меня, пока я не умру в бою!              Но что потом?              Злосчастный поход. Ненавистный сентябрь. Ох, сколько раз я тогда мысленно возвращался к взгляду Наруто сверху на меня. Меня словно поразило стрелой в самое сердце, и не было мне спасения от огня, что обжигал мои чресла. Тогда я отдал бы все, чтобы снова преклонить пред ним колени и вжаться лицом в его бедра, еще раз коснуться его тела. Да что там — мне бы хватило и ощутить его дыхание кожей!              Разумеется, признать это тогда я не мог. Я был рыцарем лишь наружностью. Под доспехами я клокотал от страха и так боялся, что унаследовал недуг от брата, что по прибытии решил наведаться к монаху и окольными путями узнать, есть от ли от моей болезни лечение.              Чтобы не поддаваться соблазну и иссечь ростки хвори, я напустил на себя особенно хмурый вид в надежде на то, что паж устрашится моего гнева и дальнейшего отказа от посвящения его в рыцари, и сам отдалится от меня. Я полагал, что это избавит меня от страданий, но как же я был неправ.              Тогда я был безутешен и страшился будущего, глупец. Мне было неведомо, что это будут мои лучшие, но в то же время и самые мучительные годы!       

      * * *

             В ту ночь в большом зале замка нас встретила тишина. Для меня это стало утешением, поскольку я не хотел ни с кем видеться. Я желал подкрепить силы и поспать, чтобы явить себя подданным в лучшем виде.              Мы в молчании встали у очага. Итачи протянул руки к уже почти истлевшим углям в надежде получить остатки тепла. Наруто всматривался в темноту гостиной, будто он был котом, который способен уловить малейшее движение пыли.              Вдруг едва слышимый шорох ткани заставил меня вздрогнуть. Наруто схватился за меч и загородил меня собой. Из мглы на мгновение показался Дейдара Тсукури, но не весь сразу. Сначала мелькнули его растрепавшиеся русые волосы, а затем длинная ночная рубаха. Он был босой.              Уже через мгновение он прыгнул на Итачи и чуть не уронил его в угли.              — Ах вы, несносный, несносный сир! — Тсукури болтался на шее брата. — Как же я рад, что вы выжили, старый негодник!              Я был изумлен. Итачи и не собирался отталкивать и отчитывать Дейдару за такой выпад. Он, наоборот, еще крепче прижал его к себе и мне показалось, что он поцеловал его в висок.              Я вновь задал себе вопрос: насколько они стали близки?              Наверное, они увидели мой взгляд, полный смятения, и тут же отошли друг от друга. Однако в этот раз мне не хотелось отчитывать ни того, ни другого.              — Дейдара, — от моего зачина все вокруг напряглись и уставились на меня, — твоя повязка помогла мне на поле боя.              Я указал на руку брата.              — Если бы не она, я бы переживал за жизнь сира Итачи несоизмеримо больше, чем это было в действительности.              — Сир Саске, ваша похвала словно мед для моих несчастных ушей! — Тсукури подошел ко мне и взял за руку. Я не взбунтовался. — Всегда рад помочь самым доблестным воинам Шотландии. Я слышал о том, что случилось, но я уверен, что вы не посрамили и не замарали рыцарскую честь.              Итачи едва заметно улыбнулся и покраснел. Я никогда не видел, чтобы сладкие речи так опьяняли брата.              — Господь с тобой, Дейдара. Все солдаты на поле боя храбро сражались. — Итачи оставил созерцание углей и отправился в свои покои.              — Ну и что! Что мне до других? Я сказал, как чувствую! — Тсукури побежал за братом, оставив нас с Наруто у очага.              Мне стало не по себе. От нахождения рядом с пажом мое сердце переставало мне принадлежать: то оно начинало биться, словно меня преследовал дикий зверь, то, наоборот, замирало, и я был уверен в своей скорой смерти.              Мы молчали. Но тут он подошел ко мне и взял меня за руку, как раньше это сделал Дейдара, но я выдернул ее из его сухой мозолистой ладони и принялся вертеть стасидию, на которую так кстати упал мой взор.              — Я лишь хотел еще раз выразить признательность моему патрону за согласие посвятить меня в рыцари, — в голосе его я не слышал радости, — только и всего.              Он шагнул мне навстречу, но я поставил стул между нами и уничтожил всякую возможность Наруто подойти ко мне.              Он смутился, но быстро овладел собой.              — Должно быть, вы очень устали. Я хотел помочь вам дойти до покоев или принести воды на омовение.              — Не надо, паж. Я все сегодня сделаю сам.              Я обошел Наруто, стараясь не приближаться к нему, и направился в свою спальню. Я слышал как он шаркал ногами, поднимаясь за мною вслед. Только когда я зашел в покои, я смог сделать вдох. Однако дальнейшие события были куда сложнее, чем я мог представить.       

      * * *

      Помню, едва забрезжил рассвет, едва макушка солнца показалась из-за холмов, я побежал в часовню Хатаке Какаши, чтобы получить от него мудрый совет и напутствие на дальнейшую борьбу с недугом.              Тогда я даже не обращал свой взор на красоту осени! Я не удостоил вниманием ни одно деревце, что облачилось в пестрые цвета, не вдыхал полной грудью запах костров, в которых были погребены старые листья. Я не замечал перемену в воздухе, похолодание и волнение Северного моря, что раньше влекло меня своей неутомимой силой и беспощадностью.              Я весь был лишь мысль — скорее достичь часовни и, наконец, пролить свет на самые страшные закоулки моей души.              Ворвавшись в часовню, я сразу забыл о своей выдержке и намерении узнать все обходными маневрами. Я распахнул дверь и завопил:              — Монах!              Хатаке тут же выбежал из своей жалкой келейки. Он осмотрел меня с ног до головы, вероятно, удивившись моей способности быть настолько несдержанным.              — Сир Саске, чего ж ты так кричишь с самого утра? Петухи, наверно, и те захлебнулись от зависти к такому умению пробуждать всех вокруг.              — Монах, поупражняешься в насмешках после. У меня есть к тебе важное дело. — Я рухнул на скамью. — Мне нужно, чтобы ты помог посвятить Наруто в рыцари.              Какаши вздернул брови, но не стал спорить со мной, а лишь кивнул.              — Ему нужно поститься, а потом придется провести ночь здесь. Надеюсь, он понимает, что это не увеселительное действо.              Я махнул рукой.              — Он справится.              — Это все, что тебе нужно было мне сказать? — Монах в недоверии посмотрел на мои воспаленные глаза, что не видели ни единого сна этой ночью.              — Нет.       Я откашлялся. Мне показалось, что лавка слишком неудобная, и я так часто менял положение, что даже Хатаке это давило на нервы.              — Так скажешь ты или нет? — Он положил руку на мои колени, и я, наконец, перестал копошиться, как вошь на гребне, и решился ответить как есть.              — Я болен, монах, я умираю. Мной овладели бесы, сбили с праведного пути и влекут за собою в развратную бездну. — Я вдохнул и быстро выплюнул остальные слова. — Я погибаю от вожделения к тому, кто не должен быть объектом моих желаний.              — Этот объект знает о страстях в твоем сердце? — Хатаке устремил взгляд на аналой. Наверное, пытался призвать мудрость Библии себе на помощь.              — Нет! И не узнает никогда!              — Это хорошо, мой патрон. Держи это в себе и молись. Молись Иисусу и постарайся обуздать свое тело. Трудись, занимайся хозяйством. В конце концов, тебе скоро посвящать пажа в рыцари. Готовь купальню, одежды Наруто, вспоминай важные слова и читай Священное Писание. Господь поможет тебе.              Он встал и, не оборачиваясь на меня, пошел обратно в келью, оставив меня в еще более отвратительном состоянии, чем я был до этого. Как много всего я держал внутри себя! Я боялся, что однажды все мои страдания и желания опрокинут чашу терпения, и я окончательно потеряю рассудок. Тогда я порадовался, что Хатаке не спросил меня о битве. Вероятно, он уже знал, поскольку подобные вести разносятся быстрее болезней.              Смирившись с тем, что борьба моя с собой не закончится никогда, я лег на лавку и тотчас же уснул.       

      * * *

             Посвящение Наруто я помню в мельчайших подробностях, так как разум мой был словно раскаленное добела железо. Позднее тем же утром монах прогнал меня со скамьи, чтоб я не позорился перед ребятней, и наказал мне сообщить Наруто про соблюдение строжайшего поста. К тому же, пажу предстояло каяться в своих грехах и избавляться от скверны.              Узумаки принял новости от Хатаке стоически. Для начала он отказался от какой-либо еды и изредка выпивал немного эля. Помню, как мы шли с ним в часовню, чтобы он исповедался монаху. Наруто молчал и не смотрел вокруг, лишь иногда бросал на меня быстрый взгляд. Я ловил каждый его вздох, но не смел заговорить с ним. Только когда он отправился на беседу с Какаши, я легонько погладил его волосы. Едва ли он заметил мой жест. Мое же тело отреагировало сразу: я почувствовал, как онемели мои конечности.              После исповеди мы с Какаши облекли Наруто в белую одежду, что должно было сказать о его непорочности и чистоте. Он стоял, словно херувим, в чистом свежем одеянии, а я же, как самый грязный и развратный бес, блаженствовал от едва ощутимых прикосновений к его телу. Стоя в клубах ладана и смотря на пажа среди образов, я чувствовал себя старым грешником, которого не отмоет вся святая вода мира.              Пажу было приказано остаться в часовне на ночные бдения. Наруто преклонил колено перед образом Богоматери. Он поник головой и закрыл глаза. О чем он молился? Какие проступки он совершил? Я смотрел на его спину и думал: разве может муж двадцати одного года от роду успеть очень сильно нагрешить? Может, он просил Господа наделить его силой и храбростью и дать ему широкую славу?              Ту ночь я тоже не спал, как и Наруто. На рассвете Итачи и я вновь пришли в церковь, чтоб забрать пажа и отвести его в баню. Узумаки встретил нас широкой улыбкой.              — Ох, боялся, что оставлю в храме Милостивого Создателя оба колена, но, к счастью, все обошлось! — Он засмеялся и выпорхнул из часовни. — Ведите меня мыться, мои славные патроны.              Всю дорогу до купели Итачи и Наруто обсуждали посвящение. Я же был не в силах вставить хоть словечко — так я боялся грядущей помывки.              Мы разделись и зашли в душную купель. Пары кипятка перекрывали видимость, что стало для меня спасением. Усадив Наруто перед собой, я взял ткань и мыло. Итачи сходил за водой и облил пажа. Я решил сосредоточить все свое внимание на деле и снова отмыть Узумаки, как положено. Я избегал прикосновений к его голой коже, я не смотрел на его влажные волосы и не позволял мыслям течь в сточную дрянную канаву желания и мечт о том, чтобы остаться с Наруто здесь совсем одним и предаться греху. Но все же иногда неведомая сила толкала меня на преступление и рука моя соскальзывала с мыльной ткани, дотрагивалась до тела пажа: его сильных и твердых икр, натруженных рук и упругих бедер.              Из бани я вышел чуть дыша.              В главном зале Хельмсдейла я вновь повязал пажу пояс со своим мечом. В этот раз, стоя на коленях перед ним, я смог справиться с собой и не касаться Наруто. Затем, поднявшись в спальню пажа, я уложил его на постель и покрыл его белым сукном в знак того, что мой Наруто вступил в новый этап своей жизни.              Наступили сумерки. Путь наш снова лежал в часовню к Хатаке. Слуги зажгли факелы. Мы спустились из покоев пажа в главный зал, где нас ждал брат и остатки ранее такой большой и грандиозной свиты. Процессия двигалась почти неслышно. Я вел Наруто за руку, а слуги освещали нам путь в сгущавшейся тьме. Часовня сияла огнями и издалека казалось, что она воспламенилась и скоро сгорит до основания.              Я чувствовал, как рука Наруто дрожит от предвкушения начала церемонии. Я сжал его руку крепче, чтоб он почувствовал, что я рядом, я буду с ним до конца действа и не брошу его одного. Он лишь опять быстро посмотрел на меня и закусил губу.              Мы поднимались к часовне в окружении факелов. Не было слышно ни единого возгласа или шепота, только осенняя мертвая трава шуршала под ногами.              Стоило только шагнуть в церковь, как начал петь хор детей Хельмсдейла. Вся эта торжественность казалась мне излишней и напускной, но мне хотелось, чтобы паж прочувствовал момент. Наша стайка пролетела мимо скамеек, и я подвел Наруто к Какаши и скрылся среди подданных.              — Милостивый Создатель! —начал громко говорить монах. — Благослови и освети меч того, кто стоит сейчас перед нами. Пусть орудие его служит не на разорение и убийство, а на освобождение страждущих и помощь угнетенным. Всемогущий Боже, дай ему мудрость Соломона во имя этого священного дела...              Хор начал петь что-то совсем тонкими голосами, и я не услышал, что, кроме мудрости, еще причиталось Наруто. После завершения речи монах кивнул мне. Я поспешил взять Узумаки за руку и сопроводить его в келью, чтобы еще раз переодеться.              Ранее Итачи нашел среди своих платьев смутно знакомую мне одежду на посвящение. Он облачил Наруто в темную теплую рубаху, а сверху надел еще одну, вышитую золотом. Я взял кольчугу и в мыслях жалел пажа за его страдания, но он, казалось, совсем не грустил.              — В этом же наряде посвящали Саске, — сказал Итачи, поправляя золотую рубаху на Наруто.              Узумаки покраснел и обнял себя за плечи, но ничего не ответил.       В парадном костюме он вернулся в зал и предстал перед алтарем. Теперь должен был и я выполнить свой долг.              Совсем в старые и древние времена, которые помнил только Хатаке, рыцари были вынуждены выстаивать литургию во имя Святого Духа. Затем церковнослужители заунывно читали свод рыцарских законов, вероятно, чтобы кандидат сразу начал проклинать себя за опрометчивое решение.              Однако мои воспоминания были иными, поэтому я решил действовать согласно своей памяти. Я вышел к алтарю и указал Наруто на каменный пол. Он припал на колени и поднял на меня взгляд. Я онемел от красоты его лица и несколько мгновений был не в силах выдавить из себя ни звука.              Итачи протянул мне свой меч.               Я собрался с силами, взял меч и опустил его на плечо Наруто. Ударив три раза, я едва слышно прошептал:              — Служи Господу, люби его всей душой, сражайся за веру, защищай Шотландию, не жалея для нее своей жизни.              Я прочистил горло, поскольку едва ли кто-нибудь из присутствующих меня услышал.              — Встань, — приказал я пажу.              Он выпрямился и все так же смотрел мне в глаза. Я занес руку и сильно ударил его по щеке.              — Будь храбр! — воскликнул я что есть силы и почувствовал, как истома от пощечины и соприкосновения с обветренной кожей Наруто хлынула мне в пах.              Я снова занес ладонь, и опять удар пришелся по лицу Узумаки.              — Будь храбр!              Он стоял как вкопанный и все не отрывал от меня взгляда.       Третий, последний удар. Еще один толчок в чресла.              — Будь храбр, мой рыцарь. Пусть это будут единственные удары в твоей жизни, которые ты пропустил и допустил.       Я взял Наруто за подбородок и привлек к себе.              Я поцеловал его горящую от ударов щеку. Узумаки встрепенулся от ласки, но не отступил. Я поцеловал вторую щеку и почувствовал под губами неровность шрамов. От этой крохотной детали душа моя почти отделилась от тела. Я вновь уже был почти при смерти, но тут Наруто вырвался из моей хватки и прильнул губами к моим.              Господь, разве можно быть столь жестоким?              Я охнул от неожиданности. Этот невинный, почти братский поцелуй убил во мне остатки благоразумия, отобрал у меня последнюю надежду выбраться из ямы греха, и я понял, что падаю и падаю в бездну разврата, и нет мне пути назад.              Едва мы оторвались друг от друга, как Итачи вынес доспехи Наруто. Узумаки дотронулся до губ, облизнул их и направил внимание на обмундирование и брата. Получая поздравления от всех, он надевал доспехи и смеялся, радовался долгожданной акколаде.              Здесь же был и его дед, которого я почти не знал, так как он имел привычку пропадать в других селениях по непонятным мне причинам. Его копна седых волос содрогалась в такт рыданиям и совсем закрывала мне обзор, и я не мог насладиться доспехами нового рыцаря.              Наруто. Какой же он был счастливый тогда. Наверное, расскажи я ему обо всем вовремя, то все было бы иначе. Но я предпочел выйти наружу и попытаться надышаться осенним воздухом, остудить руку и, наконец, избавиться от сладостного ощущения губ Узумаки на своих губах.