C чёрного на золото [ Black to gold ]

      Мы слишком далеко зашли и уже не оглянуться,

      Путь проложен и мы не сойдем с тропы.

      Образ сменяется с черного на золото.

      И мы замираем посреди шага,

      Но свет дарует нам свободный вдох.

      Образ сменяется с черного на золото.

Black to Gold by Dear Rouge

             — Не двигайся, детка, — укоризненно говорит визажист, крутя кистью перед лицом Нила. Пылинки пудры кружатся в воздухе и приземляются — куда же еще! — прямо ему в глаза.              Если Нил что-то и ненавидит больше, чем появления в СМИ, так это цирк, им предшествующий. Особенно ту часть, где незнакомцы суетятся вокруг его внешнего вида.              Он яростно чихает.              — Отвали от меня, — срывается он.              Визвжист лишь невозмутимо пожимает плечами. У него яркая вишневая помада на губах, блестки в волосах и пронзительный взгляд, который слишком долго задерживается на Ниле. Затем он машет на Нила рукой и направляется к его партнеру по съемочной площадке.              Эндрю Миньярд уже излучает недовольство, сидя на своем высоком стуле, скрестив руки на груди, словно ждет, когда кто-нибудь бездумно нарвется на его плохое настроение.              — Не трогай меня, — безжизненно говорит он, вырывая кисть из руки визажиста.              Нил почти ожидает дальнейших ответных действий, — Эндрю, словно орудуя штыком, возможно, ударит кого-нибудь в висок, но вместо этого наклоняется к зеркалу и начинает отрывистыми, резкими движениями мазать под глазами.              Нил не может сдержаться — он фыркает.              Потому что вот он, лучший вратарь страны, по совместительству — личный мучитель Нила и единственное препятствие между ним и идеальными результатами в спорте, яростно пудрит лицо, словно пытается исправить собственные черты.              — Тебе это не нужно, — мягко и с улыбкой говорит Нил, слегка наклоняясь к нему. — Ты от природы красив.              Взгляд Эндрю на мгновение скользит по нему, словно Нил — всего лишь пятно на зеркале, а затем возвращается к собственному отражению.              Он заканчивает работу с кистью, отбрасывает ее в сторону и лениво манит визажиста пальцем, словно говоря: «Дай сюда!». Затем сам роется в поясной сумке, и достает блеск для губ.              Наносит его с той же небрежностью. Размазывает губами. Затем перенаправляет на Нила весь жар во взгляде — глаза у него цвета выдержанного виски, подернутого дымкой, под светом прожектора — и наконец, поддразнивает, с тоном совершенной скуки:              — Не так красив, как ты, Джостен.              Нилу хочется вонзить когти в этот сарказм, в маску стоицизма, что окутывает Эндрю, и сорвать ее, растерзав на части.              Но, как всегда, когда дело касается Эндрю Миньярда, все, что он может сделать, — это изобразить самую жалкую имитацию искренней улыбки и двигаться дальше. В следующий раз ему действительно стоит поинтересоваться подробностями своих появлений на различных шоу. Он услышал «Vanity Fair» и «съемка», сразу решив, что это проблема для будущего него.              Будущий он уже здесь — влекомый временной неизбежностью и неверными решениями — и с этим ничего не поделаешь. Так что он стискивает зубы и продолжает.              Съемка начинается с тех же надоевших вопросов об их соперничестве — о позорной браваде Нила о том, что однажды он забьет Эндрю и наконец положит конец его царствованию. Заявление, которое спустя годы остаеся досадно неисполненным.              Нил ненавидит внимание прессы, которое привлек его вызов, — то, как это обесценивает нечто настоящее. То, что он бережно хранит в груди.              То, как это движет им, вдохновляет, навсегда врезается в его жизнь. Вехой. Меткой течения времени, определяющей ход его карьеры —словно лунный прилив. Смена времен года.              Потому что, когда все эти глупости отступают, остается что-то простое. Непоколебимое и незапятнанное. Неизменное, как восход солнца. Непостижимое, как смерть: Эндрю действительно хороший вратарь.              И, несмотря на его ужасающую непорядочность, Нил бессилен перед благоговением и восхищением, что испытывает каждый раз, когда Эндрю необъяснимым образом отбивает мячи.              — Переходим к следующей рубрике, — щебечет интервьюер напротив. Джози? Дженис? Нил пытается вспомнить имя, в основном потому, что мысленный перебор вариантов чуть интереснее, чем ее речь.              Он настолько погружен в свои мысли, отсчитывая минуты до окончания, что искренне удивляется, когда кто-то вручает ему стопку чистых листов и маркер.              — Это зачем? — спрашивает Нил, бросая взгляд на такие же материалы, переданные Эндрю.              — Проверим, насколько хорошо вы знаете друг друга, — говорит интервьюер — Джанализ? — с ухмылкой, которая не нравится Нилу, особенно учитывая, что он до сих пор не выяснил ее имени. — У вас будет пять секунд, чтобы записать ответ на каждый вопрос. Докажите нам, что вы истинные соперники, — заканчивает она, насмешливо акцентируя последние два слова.              — Забавно, — тянет Эндрю.              Нилу нечего доказывать. И все же, он уверен, что еще как знает Эндрю. Его статистику. Его физические данные. (Нил всегда задавался вопросом, был бы он самым низким игроком в лиге, если бы Эндрю не побил его и в этой категории.) И почти всю историю игры Эндрю.              Однако первый же вопрос ставит его в тупик.              — Где родился ваш соперник?              Рука Эндрю легко скользит по бумаге, записывая ответ.              Нил быстро моргает, глядя на свой чистый лист. Он знает, что Эндрю родился в Калифорнии, но где именно? На севере или на юге?              Что-то подсказывает ему, что на севере, но это та еще географическая авантюра. За секунду до конца он просто пишет первый пришедший на ум город: «Окленд».              — Время вышло! — объявляет интервьюер, хлопая в ладоши и наклоняясь вперед. — Давайте посмотрим на ваши ответы.              Эндрю переворачивает листок. На удивление аккуратным почерком написано: «Балтимор».              — Верно. Эндрю зарабатывает балл.              Нил уже знает, что ему конец. Он слышит это в полуусмешке Эндрю, комкая листок и отбрасывая его в сторону.              — Близко, — нараспев тянет Джанализ. — Но ты ошибаешься, Нил. Эндрю родился в Сан-Хосе.              Еще один лист. Очередной взмах маркером.              — Где ваш соперник начал играть в экси?              Нил колеблется — в колонии для несовершеннолетних или в старшей школе? — прежде чем остановиться на, к счастью, правильном ответе: «Колония». Один балл в его пользу.              Эндрю тоже получает балл: «Младшая лига».              Отсюда вопросы постепенно меняются.              — На кого учился ваш соперник?              Блядь. Нил понятия не имеет. Да и с чего бы ему знать? Они же не вместе заканчивали. Его никогда не волновала учеба Эндрю в Южно-Калифорнийском университете, за исключением встреч с ним на корте.              Секунды утекали, удушая и раздражая, как испарина на затылке. Эта дурацкая игра незначительна, но его бесит, что Эндрю продолжает набирать очки, в то время как Нил явно испытывает трудности. К тому же, Эндрю тоже не знает его специальность. Верно?              Нил записывает первый попавшийся предмет, который приходит в голову — тот, который он сам никогда бы не стал изучать, — и надеется на лучшее.              Его надежды рушатся, когда Эндрю ухмыляется, услышав его ответ — «Гуманитарное направление, бакалавр английской литературы», — и с отвращением говорит:               — Даже близко нет, Джостен.              Нил едва слышит его. Он слишком занят, уставившись на ответ Эндрю, написанный аккуратными, уязвляющими буквами:              «Физмат, бакалавр математики».              — Откуда ты, блядь, это знаешь? — огрызается Нил.              Эндрю пожимает плечами, словно это само собой разумеется. Прежде чем Нил успевает надавить, раздается еще один вопрос:              — Сколько татуировок у вашего соперника?              Кожа Эндрю — практически холст: чернильные ботанические узоры спускаются по шее, роза на запястье выглядывает из-под повязки, созвездия и номера запечатлены на костяшках пальцев. Нил быстро подсчитывает в уме: восемь видимых. Но кто знает, сколько скрыто?              Он примерно угадывает — «двадцать пять»? — и все равно ошибается.              — Двадцать восемь, — говорит Эндрю.              Единственное утешение — то, что Эндрю наконец-то тоже ошибается.              «Ноль», — написано на его листе.              — Одна, вообще-то, — говорит Нил, с намеком на поднятый уголок губ.              Эндрю вскидывает бровь. Нил не уточняет.              — Любимый цвет вашего соперника?              — Нам что, пять лет? — бормочет Нил, записывая «Черный». Потому что, очевидно же. Он уверен, что справился с этим.              — Нет, — говорит Эндрю, взглянув на лист Нила.              — В смысле «нет»? — спрашивает Нил.              — Это не мой любимый цвет, — настаивает Эндрю, слишком самодовольно.              — Бред. Ты просто так говоришь, чтобы получить балл.              — Нет, — вставляет Джанализ, явно обрадованная. — Вы оба заполняли личностный опросник несколько недель назад, помнишь?              Нил качает головой. Существует ненулевая вероятность, что его менеджер заполнил его за него.              — Ладно, — бормочет он, признавая полное поражение.              Эндрю каким-то образом даже его любимый цвет правильно назвал. Не то чтобы это было сложно — преданность Нила «Лисам» не ослабевала годами.              — Похоже, о сопернике еще многое можно узнать, — говорит Джанализ своим раздражающим певучим голосом.              — Знай врага своего, а не знай, какой у врага гребаный размер обуви, — тихо возмущается Нил.              Эндрю окидывает его взглядом и, не теряя ни секунды, говорит:              — Сорок первый.              В точку, блядь.              Ублюдок.              — А теперь заключительный сегмент: это будет нечто очень особенное, — объявляет интервьюер, и ликование в ее голосе тут же заставляет Нила начать нервничать.              Инстинкты, как обычно, его не подводят.              Она вручает каждому по распечатке.              — Что это? — хмурится Нил.              — Ну, — начинает Джанализ, делая паузу, стараясь придать драмы, — некоторые фанаты особенно увлечены вашим соперничеством, — еще одна пауза. — Настолько, что пишут о вас двоих фанфики.              — Они пишут о нас фанфики? — Нил отзывается эхом. — Как мы… играем против друг друга? — он произносит это медленно, осторожно, уже предчувствуя, к чему все приведет. Пытаясь оттянуть то, что явно обернется катастрофой.              — Играете? — слишком беззаботно говорит Джанализ. — Конечно, — затем добавляет с многозначительной улыбкой: — Среди прочего. Почему бы вам не зачитать нам что-нибудь?              Нил просматривает стопку, лежащую у него на коленях. Он не сразу клюет на эту наживку.              Рядом с собой он краем глаза замечает Эндрю, который, взглянув на страницы, переворачивает их лицом вниз и аккуратно укладывает на колени, словно написанное там его недостойно. Что бы он там мельком не вычитал, судя по взгляду, этого было достаточно, чтобы заслужить его полнейшую отстраненность.              Нил, к сожалению, неистовствует.              В груди звенит тревога, но любопытство терзает его. Он не должен желать узнать. Но желает. Потому что, конечно же. Ему вручили труп и скальпель. Как он мог не сделать надрез?              — Останься, — сказал Эндрю и наклонился, чтобы поцеловать его, —тихо читает Нил первую строчку. Откашливается. Затем продолжает:              — Время перестало существовать. Секунды превратились в дни и годы, в короткие рваные вздохи между поцелуями, в боль, с которой ногти Нила впивались в подушечки ладоней, в трение зубов о его нижнюю губу, во влажное скольжение языков. Ритм сердца Эндрю пульсировал в запястьях Нила, выбивал стаккато в венах. Каким образом человек, взиравший на мир с такой отстраненностью, мог так целоваться, Нил не знал, но жаловаться не определенно не собирался.              Слова замирают в горле Нила. Наступившая тишина оглушительная. Неловкая. Он различает звуки за стенами студии: автомобильный сигнал, взрыв смеха, хлопающий удар дверью где-то в здании.              Он отваживается взглянуть на Эндрю, смотрящего прямо в камеру с пустым выражением лица, словно пытается прожечь дыру в объективе. Возможно, сквозь бедолагу-оператора за ним.              — Вау, — вздыхает Джанализ. — Романтично, не правда ли?              Нил не удостаивает это ответом. Он застревает на последней строке, прокручивая ее в голове, разглядывая под увеличительным стеклом. Пораженный тем, как хорошо она подходит. Насколько точна. Та версия Эндрю: сплошь острые углы и нарочитая апатия, тайны, запрятанные в рукава, скучающий тон, отточенный до остроты лезвия.              И тут, непрошено, всплывает робкая мысль. Словно вдох для утопающего, медленно поднимается, пока наконец не разорвет тишину над ним.              Каково это — целоваться с парнем вот так?              — Ну же, прочитай нам еще, — подначивает Джанализ фальшиво-сладким тоном.              Нил чуть не вздрагивает. Неохотно переворачивает страницу.              — У меня не выходит из головы то, что ты сказал на крыше, — признался Нил. — О том, чтобы отсосать мне. Не могу перестать представлять, как ты будешь выглядеть, делая это.              Отдаленно Нил слышит, как произносит эти слова. Его взгляд слегка расплывается, когда он обводит строчки.               — Он не сильно смутился от этого признания, как, вероятно, должен был.              Эндрю подбодрил его простым:              — Продолжай.              Может, Эндрю был в таком же бреду, как и Нил. Может, все это представлялось нереальным, и они были просто призраками самих себя, их настоящие тела остались где-то в другом месте, позабытые.              Нил замолкает, втягивая воздух. Когда он выдыхает, его дыхание становится рваным. Пальцы так крепко сжимают бумагу, что она сминается.              Никакого движения рядом с ним. Эндрю застыл, как в могиле. Возможно, он наблюдает за Нилом, но тот не обращает на это внимания, утратив храбрость. Ему нужно собрать все оставшиеся силы, чтобы выдавить из себя остальные слова. Они выливаются наружу, обжигая губы:              — Ты бы казался нетерпеливым? — задумчиво протянул Нил, размышляя. — Нет, это не про тебя. Но ты всегда обвиняешь меня в том, что я пялюсь на тебя, и это правда — я наблюдал. Может, вот так бы я это и заметил. Голод в твоих глазах. Ведь ты был так хорош. Так ждал этого.              Джанализ испускает вздох, быстро прикрываясь листом бумаги в руке.              — Как мне нравится, — воркует она, ерзая на стуле. — Какая же у вас с ним вкусная динамика. Я чувствую напряжение даже отсюда.              Нил никогда не хотел накинуться на кого-то сильнее, чем сейчас.              И все равно она продолжает настаивать:              — Там еще один, да? Тот мой любимый.              — Ага, я не буду это читать, — коротко говорит он.              И имеет в виду: не вслух. Не на камеру.              Но он читает — пробегая глазами текст, приоткрыв рот; тихий звук застревает в горле, который он едва успевает сдержать тыльной стороной ладони.              Он не дочитывает и до середины страницы, как Эндрю наклоняется к нему.              Светлые волосы мелькают по краям поля зрения Нила, прежде чем все заглушается ароматом Эндрю: запахом кожаной куртки, средством для волос, слабыми отголосками дыма и чем-то дорогим и едким под всем этим.              Эндрю аккуратно выхватывает страницу из пальцев Нила. Нил его не останавливает.              Ровным, размеренным монотонным голосом Эндрю читает:              — Эндрю схватил клюшку, постучал концом рукоятки по губам и сказал:              — Как думаешь, сколько от нее я смогу заглотить?              — Я уверен, ты мне покажешь, — сказал Нил. — Но я пока не хочу, чтобы ты брал ее в рот.              — Оу? — подсказал Эндрю, наклонив голову.              — Почему бы тебе не начать с того, чтобы облизать ее?              Дыхание Нила не сбилось, но распалось, атом за атомом, при виде Эндрю в постели, объемные бедра которого расставлены вокруг крепкого стержня клюшки.              — Прекрати, — говорит Нил, морщась.              К счастью, Эндрю слушается.              Наконец камеры выключаются. Съемка окончена. Интервьюер задерживается на мгновение, пытаясь нерешительно попрощаться.              — Меня зовут Аннабель, — недоуменно говорит она, когда Нил снова путается.              И она уходит. И у Нила нет никаких причин оставаться.              Вот только… он все еще немного ошеломлен.              — Крепкого стержня, — бормочет он себе под нос.              Эндрю не отрывает взгляда от телефона. Затем, с тем же нераскаивающимся скучающим видом он убирает его и щелкает пальцами перед лицом Нила.              Нил прожигает его взглядом.              — Хорошо, — говорит Эндрю, поднимаясь со стула. — Дух все еще здесь, даже если аппарат сломан.              Он поворачивается, собираясь уйти. Нил следует за ним, скорее инстинктивно, чем намеренно, к выходу.              — Клюшка для экси? Серьезно? — задумчиво спрашивает он, недостаточно громко, чтобы перекрыть шум студии.              Эндрю либо не слышит, либо предпочитает не слышать. Он продолжает идти, целеустремленный и быстрый, проталкиваясь через дверь в холл к лифту, который понесет их на бесконечные этажи вниз, на землю.              — Ты когда-нибудь об этом думал? — снова спрашивает Нил, на этот раз тише. Скорее себе под нос, чем задавая вопрос кому-либо.              Но, видимо, эти его слова доходят до Эндрю.              Он замирает. Оборачивается к Нилу так внезапно, что это почти яростно.              — О чем?              Нил не ожидал, что это сработает. Не говоря уже о том, чтобы этот взгляд был прикован к нему — острый, закипающий, в такой близости, что обжигало.              Ему требуется мгновение, чтобы вникнуть.              — Использовать клюшку для экси таким образом, — говорит он, неопределенно указывая между ними. Не желая произносить эту мысль вслух.              Эндрю улыбается. Редкой, лукавой улыбкой. Затем наклоняется к уху Нила.              — Не думаешь, что стоит сначала купить мне выпить перед тем, как задавать такие интимные вопросы?              Слова пробегают по спине Нила, оставляя мурашки.              — А ты хочешь выпить со мной? — спрашивает он с явным недоверием в голосе.              Но Эндрю уже отворачивается, заходя в лифт.              — У тебя есть планы получше? — бросает он, тыкая в кнопку.              Нил медлит с пол-секунды, выискивая хоть что-то, что могло бы сойти за причину не следовать за ним.              Он ничего не находит.              И идет. Не зацикливаясь на своей импульсивности. Не анализируя это. В голове все еще звенит отголосок слов Аннабель о том, как мало он на самом деле знает своего так называемого соперника, и о том, что, возможно, это его шанс начать это менять.       

_______

      

      Солнце садится за ними над гаванью, разливаясь яркими красками, разъедая день. Шепчет ветер — призрачный, беспокойный — и слышен тихий гул туристов, спускающихся к Бэттери-парку.              Но Нил и Эндрю не следуют за толпой. Они останавливаются здесь, на углу серого бетонного здания, в квартале от набережной, перед двумя заведениями с контрастными фасадами.              — В тот для снобов или в обычный? — спрашивает Эндрю, засунув руки в карманы кожаной куртки.              Нил бросает взгляд на бар слева, замечая сквозь дверной проем мерцание старых игровых автоматов.              — В обычный, — решительно отвечает он.              Эндрю кивает, словно испытывая облегчение.              Они усаживаются за барную стойку, заказывают напитки и не произносят ни слова. Пока нет.              Это не неловко. Но ощущается как-то иначе.              Не так, как обычно общается Нил с Эндрю. Без неприкрытого насилия, с которым он сталкивается на корте, но это само по себе кажется опасным, по непонятным Нилу причинам.              Лампы бара освещают волосы Эндрю, окрашивая их в холодные белые тона. Свет бледнеет на его резких, четких чертах лица. Его татуированные, пальцы с черным маникюром обхватывают стакан с виски, отбивая ритм, почти музыкальный от того, как кольца звенят по стеклу.              Нил долгое время не может смотреть куда-либо еще. Не способен думать о чем-то помимо терзающих его вопросов. У него их так много, и ни один из них сейчас не кажется уместным.              Эндрю подносит стакан к губам и выбирает именно этот момент, чтобы посмотреть на Нила — этот взгляд успокаивает хаос, бушующий в его голове.              Эндрю медленно ставит стакан и подзывает бармена. Он просит ручку, которую тот без вопросов дает. Затем Эндрю тянется за стойку и достает салфетку.              Он пишет что-то своим аккуратным, размеренным почерком. Протягивает салфетку Нилу.              Нил смотрит на квадрат бумаги. На ней написано всего одно слово.              — Давай сыграем в небольшую игру на выпивание, — предлагает Эндрю. — Если ты произнесешь это слово, пока мы здесь, должен будешь выпить шот.              — Договорились, — соглашается Нил, выхватывая ручку из руки Эндрю.              Он постукивает ручкой по губам, размышляя. Затем что-то пишет и возвращает салфетку.              Эндрю смотрит на нее какое-то время. Нил ожидает, что он усмехнется. Но вместо этого уголки его губ дергаются.              Он ничего не говорит. Просто возвращает салфетку на место между ними, оставляя ее на нейтральной территории.              Написанные слова лежат там тихим напоминанием:              Экси       Джостен              Эндрю играет с плетеным серебряным кольцом на указательном пальце — одним из его наиболее простых украшений. Он в последний раз задумчиво проводит по нему, затем снимает и отправляет его через барную стойку в сторону Нила.              Кольцо катится и катится, завораживая, словно в гипнотическом тумане, пока наконец, поддавшись гравитации, не замедляется и не замирает с тихим звоном.              Руки Нила почти невольно тянутся к нему, что-то странное и первобытное заставляет его надеть кольцо на палец, просто чтобы проверить, подходит ли оно. Подходит.              Он поворачивает кольцо туда-обратно, изучая, как оно отражает лучи света, прежде чем снова снять.              — Так, — внезапно спрашивает Эндрю, — что ты хотел узнать?              Нил поднимает взгляд от кольца и видит, что Эндрю наблюдает за ним.              — Честный обмен, — продолжает Эндрю. — Ты говоришь мне правду о себе, а я тебе — о себе.              — А у тебя все должно быть игрой, да? — спрашивает Нил, вздыхая.              — Это твой вопрос? — язвит Эндрю.              — Нет, — спокойно отвечает Нил. — Мой вопрос тот, что я уже задавал. Насчет клюшки.              Настает очередь Эндрю вздохнуть —скорее демонстративно, чем по-настоящему раздраженно. По большей части вздох был поглощен следующим глотком виски.              — Все-то ты об одном, Джо… — Эндрю обрывает себя на полуслове, вовремя уловив запретное. Он тут же выкручивается. — Наркоман.              На губах Нила появляется неуверенная улыбка. Кто бы мог подумать, что Эндрю первым оступится в собственной игре.              — Думал ли я о клюшке в таком ключе? — задумчиво спрашивает Эндрю, а затем бесстрастно хмыкает. —Конечно, — он машет рукой. — В абстрактном смысле. Это все же фаллический объект.              — Фаллический объект, — повторяет Нил, переваривая фразу, все еще в ужасе и, если честно, возможно, слегка заинтригованный.              Эндрю барабанит пальцами по стойке — нетерпеливо, выжидающе — и пристально смотрит на руки Нила.              Через мгновение Нил понимает: он все еще сидит с кольцом Эндрю.              Он резко катит его обратно.              Эндрю плавно останавливает его ладонью, прежде чем оно успевает со стуком упасть.              — А ты? — он запускает кольцо обратно по стойке, словно факел.              Нил с легкостью ловит его.              — А я что?              — Какие-то… — Эндрю прикусывает губу. Нил точно знает, какого слова он избегает. Экси. — …спортивные фантазии?              — Нет, — отвечает Нил, проводя по металлическому контуру кольца на ладони. Выступам. Впадинам. По крутому внутреннему изгибу. Его отвлекает внезапный образ, яркий и головокружительный: татуированные пальцы, теплая кожа, контрастирующая с холодом серебра, настойчиво и жадно поднимающие край его футболки и тянущиеся к телу под…              — От такого наркомана, как ты? — голос Эндрю вытаскивает Нила из зыбучих песков этой мысли. — Звучит не очень-то убедительно.              — Ну, это правда, — настаивает Нил, хотя его щеки горят от полу-лжи. — Я как-то об этом не задумывался… до сих пор.              — А сейчас ты о чем думаешь? — спрашивает Эндрю, небрежно кивнув.              — Так хочется узнать? — ухмыляется Нил, сжимая кольцо, а затем, крутанув его, бросает в сторону Эндрю. — Похоже, сначала, ты должен еще чем-то со мной поделиться.              — И чем же? — спрашивает Эндрю, останавливая кольцо ладонью, прижимая его к стойке.              — Твоя последняя трапеза на Земле, что бы это было? — не задумываясь, отвечает Нил.              Эндрю приподнимает бровь. В молчаливом: «Серьезно»?              — Я не собираюсь проигрывать тебе в очередной игре типа «Знай своего соперника», — объясняет Нил, его ухмылка отказывается сходить. — Я должен знать… — он понижает голос до заговорщического шепота. — Абсолютно все.              Эндрю выдерживает его взгляд. Затем выдает:              — Пицца из «Гримальди». Твоя?              Он возвращает кольцо Нилу.              Нил испытывает облегчение от того, что Эндрю позволяет последнему вопросу растаять бесследно. Кожа ощущается слишком горячо, натянутой на кости, и нет ничего, что он мог бы снять с себя, чтобы это чувство ушло.              — Я никогда такую не пробовал, — говорит он, вращая кольцо между пальцами. — Настолько вкусно?              Эндрю кивает. И ждет.              Нил барабанит кольцом по стойке. Удовлетворяющий звук, отдается эхом по позвоночнику Нила.              — Тако на завтрак, — говорит он. И когда Эндрю пронзает его своим самым холодным, самым равнодушным взглядом, он добавляет: — Не отмахивайся, пока не попробуешь. Рядом с моей квартирой есть забегаловка. Тако масляные и божественные.              Затем он швыряет кольцо обратно и спрашивает:              — Любимый фильм?              Они какое-то время обмениваются фактами и незначительными мелочами — постыдными удовольствиями, идеальными отпусками, экзотическими питомцами, которых завели бы. Их ненадолго прерывает спор о лучшем-худшем фильме Николаса Кейджа, а затем по новой… когда вместо вопроса Эндрю просто спрашивает:              — Татуировка?              Нил приподнимает край толстовки, обнажая замысловатую татуировку на ребрах: акварельный рисунок луны, колючих веток и ворона. Он слишком долго мучился над тем, какой должна быть его первая татуировка, прежде чем наконец дать волю своему мастеру. Результат ему понравился.              А то, что ворон оказался именно тем экзотическим питомцем, которого Эндрю тайно хотел завести?              — Серьезно, Эндрю?              — Серьезно, наркоман. Это очень умные существа, знаешь ли.              Никто из них не комментирует это совпадение. Но Эндрю долго смотрит на ребра Нила, его глаза исследует темные линии, прежде чем он отводит взгляд, допивает остатки виски и заказывает еще.              Нил едва притронулся к своему напитку. Лед растаял, и остался отвратительно разбавленный коктейль, который, возможно, когда-то был «Томом Коллинзом».              И все равно, он чувствует, как пересохло в горле, поэтому делает несколько вынужденных глотков.              Эндрю продолжает потягивать второй виски. Его пальцы не отрываются от стакана, хотя он по-прежнему катает кольцо, возвращая его Нилу с каждым вопросом.              Есть и другие вещи, которые Нил хочет спросить — более глубокие тайны, более сокровенные, — но слова нависают невысказанными, мерцают, не формируясь между ними.              Пока Эндрю не выхватывает кое-что из них из воздуха и не вонзает прямо Нилу в грудь.              — Худший страх?              Нил источает десятки вариантов. Возможно, когда-то ответить было бы просто. Возможно, когда-то причиной был бы его отец. Но его отец давно мертв, призраки прошлого превратились в редкие кошмары. И Нил нашел вещи похуже реальных монстров для своих страхов.              Он думает о предстоящем отрезке жизни. О пустоте, шныряющей по краю. О тщетности, преследующей каждую его тренировку, каждую игру. Об этом тихом звере, рычащем ему на ухо «старайся лучше, пока не растворился в безвестности».              — Разлюбить экси, — признается Нил.              Затем морщится, слишком поздно понимая, что окончательно оступился.              Эндрю не упускает это.              Он делает знак бармену, и появляется рюмка охлажденной водки. Нил опрокидывает ее одним резким глотком.              Напиток плавно, чистый и холодный, льется по горлу, а затем расцветает в груди умеренным теплом. Он развязывает мысли, побуждая усомниться в правильности своего ответа.              — Я пока не решил, — говорит Эндрю в повисшей между ними тишине, — это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал, или… самая болезненно экзистенциальная.              Нил тихо усмехается. Затем меняет ответ.              — Нет… мой самый большой страх наконец-то тебе забить.              — Поясни, — говорит Эндрю, сменяя позу, укладывая голову на руку, не отрывая взгляда от Нила.              Интенсивность этого взгляда снова застает Нила врасплох; обнажает его до костей, не оставляя места для укрытия. В том, как Эндрю смотрит на него, нет никакой тихой отстраненности.              Так было всегда? И Нил этого не замечал?              — Я так долго шел к этой цели, — медленно произносит он, — что не вижу ничего за ней. Что будет после?              Чего он не говорит, что прячет между строк, так это то, что Эндрю — солнце. Далекое и безразличное. Центр вселенной Нила, хочет он того или нет.              Нил всегда вращался на его орбите. Искал его гравитацию. Его свет. Что произойдет, когда этот свет погаснет?              — После — сможешь попробовать еще раз, — говорит Эндрю с ноткой презрения. — Предполагая, конечно, что ты сможешь это сделать, хотя бы единожды.              — Смогу, — говорит Нил, распаляясь. —Я уже близок к этому, разве нет?              — Но ведь не это главная проблема, так? — настаивает Эндрю, видя его насквозь, подмечая слишком многое.       — Ты ищешь всему этому причину… думаешь, будто, как только победишь главного босса, — он тычет пальцем себе в грудь, — ты пройдешь игру, и ничего не останется. Больше не будет смысла выкладываться. Но ты не понимаешь, что, пока сражаешься с боссом, у тебя за спиной стоит кто-то другой. Идущий по твоим стопам.              — Кто-то моложе? Лучше меня? — размышляет Нил. — Прекрасно. Перспектива стала еще более удручающей.              — Это потому, что ты неправильно все оцениваешь. Всегда найдется кто-то лучше тебя, — голос Эндрю становится резче. — Вопрос в том, поможешь ли ты им? Или низведешь их вместе с собой?              Нил хмурится.              — И тебя устроит остаться пылиться в стороне?              — В конце концов, естественно, — говорит Эндрю с уверенностью, которой Нил завидует. — Мой черед уже был. Твой — тоже. Мечтать о бессмертии — пустая трата времени.              — Мне нужно не бессмертие, — возражает Нил.              Мне нужна причина продолжать, даже если после она исчезнет, и смелость отпустить, когда придет время.              Но он этого не говорит. Это не та истина, которую он хочет, чтобы Эндрю раскрыл о нем.              Вместо этого Нил медленно выдыхает.              — Я хочу приложить руку к созданию чего-то ощутимого.              — Ты желаешь наследие, — заключает Эндрю. — Которое ты уже оставил. И которого тебе все еще мало. Вот о чем я говорил — об эгоцентризме. Это как болезнь.              — Тогда что способно излечить от нее? — сухо и покровительственно спрашивает Нил.              — Не знаю, — резко выдает Эндрю, отвечая ему тон в тон. — Что противоположно самовлюбленности?              — Альтруизм? — осмеливается Нил.              Эндрю задумчиво хмыкает — ни отрицая, ни утверждая — но то, как он смотрит на Нила, — нежно заманивая взглядом, смягченным приглушенным светом бара и виски, — ослабляет тиски, сжимающие грудь Нила.              Нил наконец вспоминает, что хотел спросить:              — А чего больше всего боишься ты?              — Высоты, — легко отвечает Эндрю.              — Эндрю, — безжизненно говорит Нил.              — Джос… — Эндрю трет глаза, сдаваясь. Он не договаривает слово, просто машет бармену рукой и заказывает себе шот.              Он декламирует:              — Нил, Нил, Нил, — прежде чем опрокинуть шот — словно повторение имени не позволит собственному языку снова его предать.              Но Нил все равно улыбается, ему нравится, как складываются буквы в пропитанном дымом голосе Эндрю. Ему нравится, как Эндрю обнажает горло, подставляя его свету.              Как только Эндрю допивает свой виски, они берут монеты у бармена и направляются к игровому залу с ретро автоматами, в большинство из которых Нил раньше не играл. Он с удовольствием наблюдает, как пальцы Эндрю сжимают джойстик, а на его лице появляется выражение живой сосредоточенности. Поразительно привлекательно, — думает Нил, и его охватывает дрожь.              Когда у Эндрю заканчиваются монеты, Нил берет свои и ставит себе целью перебить все рекорды Эндрю. Это вызывает у него хмурый взгляд и насмешку:              — Видишь? Ты наконец-то победил. И что, жизнь кончена?              — Нет, — отвечает Нил. — Почему-то мне кажется, все только начинается.              Эндрю стонет, сокрушенно качает головой.              — Если скажешь еще что-то настолько же избитое, у меня не останется выбора, кроме как прикончить тебя и бросить в подворотне твой труп.              — Ну, видишь ли, — возражает Нил, — в Нью-Йорке это может быть затруднительно. У нас тут маловато подворотен.              Эндрю закатывает глаза, хватает Нила за руку и рывком тащит к двери.       

      _______

      

      Они идут по набережной бок о бок, так близко, что кожаная куртка Эндрю время от времени задевает ткань бомбера Нила. Он шествует в тишине мыслей Эндрю, стараясь не сбиться с пути.              Жесткий ветер обжигает голую шею и щеки Нила. Он зарывается лицом в воротник, пытаясь согреться; глаза слезятся от прерывистого света, пляшущего рябью на поверхности воды в гавани.              — Ты должен мне правду, — говорит Эндрю, останавливаясь и прислоняясь к перилам.              Нил присоединяется к нему.              — Какой вопрос? — хотя Нил не совсем уверен, — он потерял нить их игры, — но все равно расскажет Эндрю.              Эндрю отвечает не сразу. Он снимает с пальца кольцо, то самое, что было в баре, и роется в кармане Нила, пока не находит то, что ищет: его руку. Он высвобождает кольцо и нанизывает его до середины указательного пальца Нила.              Нил скручивает пальцы, наслаждаясь тем, как вжимается металл в кожу.              — Та экси-фантазия, — мурлычет Эндрю.              — Оу, — говорит Нил, чувствуя, как жар обрушивается на него, борясь с изнуряющим холодом конца октября. — Все очень обыденно.              — Дай угадаю — форма, раздевалка, взмокшие тела после игры? — протягивает Эндрю.              Нил смеряет его взглядом.              — Горячо, не правда ли?              Эндрю не отвечает, вероятно, из упрямства, но на его губах играет ухмылка, слабая и понимающая. Расстояние между ними сокращается до вздоха. Но даже это кажется незначительным, когда ресницы Эндрю опускаются, и его взгляд падает на губы Нила.              Нил замирает под ним, завороженный влажным блеском губ Эндрю.              А затем, так же жестоко, как он лишил Нила возможности забить, Эндрю рушит момент. Он роется в кармане, достает пачку сигарет.              Нил помогает ему с пламенем зажигалки, заслонив огонь от ветра рукой. Наблюдает, как струйки дыма извиваются в стороны, тянутся к нему.              Что происходит после возгорания? Некоторые говорят, что ничего. Но Нил видит это — призраки, словно влажные угли, взрываются холодным белым дымом.              — Ты собирался меня поцеловать? — рассуждает Нил.              — Пока нет.              — Почему нет?              — Жду, когда ты забудешь. Вдруг ты попытаешься сравнить?              — С чем? — недоверчиво спрашивает Нил. Он слишком долго разгадывает загадку, сигарета догорает до фильтра. Он не понимает, почему кажется, что у них заканчивается время, поэтому выпаливает: — с фанфиком?              Когда Эндрю просто кивает, Нил поспешно лжет:              — Я уже все забыл.              — Я тебе не верю, — говорит Эндрю, прищурившись сквозь пелену дыма. — Время перестало существовать. Секунды превратились в дни и годы, в короткие рваные вздохи между поцелуями…              — О боже, заткнись, — смеется Нил, задыхаясь, и закрывает рот Эндрю рукой.              Эндрю легко отдергивает ее. Его голос падает до хрипловатых низких нот, уносимых ветром, как раз когда Эндрю большим пальцем касается губ Нила.              — Открой.              Губы Нила немеют от приказа, от весомости прикосновения Эндрю — слишком легкого. Недостаточного.              Эндрю делает глубокую, жадную затяжку, затем задерживает дым во рту, наклоняясь ближе. Их губы на мгновение соприкасаются, прежде чем Эндрю выдыхает, проталкивая дым дальше.              Это ударяет Нилу в горло, заполняет легкие. Никотин и ветер. Истины всех мастей. Кислород Эндрю, его сущность, его аромат, его раскаленное пламя — Нил поглощает все это. Чувствует, как оно расширяется в груди, обжигая при движении, разрывая грудную клетку огнем.              А когда Эндрю отстраняется, Нил смотрит, как он собирает остатки того, что находит, и аккуратно складывает их в карманы, словно не собирается когда-либо отдавать.              Нил переплетает их пальцы.              Они идут по набережной, и Нил чувствует, как светится изнутри.