Лирика.

3:17 ночи. Город спал, затянутый в дымчатое покрывало предрассветной мглы. Фонари, как пьяные сторожа, качались на ветру, отбрасывая неровные пятна света на потрескавшийся асфальт. Где-то далеко взвыла сирена, но звук быстро растворился в ночи, будто его и не было. На покосившейся лавочке, чьё дерево давно потемнело от дождей и времени, сидели двое. 007н7 прижимал к боку окровавленный платок, сжав зубы так, что на скулах выступили жёсткие бугры. Боль была тупой, назойливой – не острой, но постоянной, как шум в ушах после громкого концерта. Рядом ёрзал Кулкид, его красная кожа, испещрённая шрамами, казалась почти чёрной в жёлтом свете фонаря. — Пап… — мальчик дёрнул его за рукав, оставив на ткани маленькие следы от когтей. — Тебе больно? — Не очень, — солгал 007н7, устало улыбаясь. И тут из-за угла, тяжёлой, неровной походкой, появился силуэт. Жёлтый свет фонаря выхватил его лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, будто кто-то размазал там сажу. Длинные волосы, собранные в низкий хвост, выглядели выцветшими, как старая газета. Красная кепка с надписью «Pizza» съехала набок, а взгляд… Взгляд был холоден... — Оу, Эллиот… — 007н7 попытался встать, но зашипел от боли и снова осел на лавку. — Здравствуй… Я знаю, ты не рад меня виде-.. Эллиот не ответил. Он шагнул вперёд, резко склонился над 007н7 и заткнул ему рот куском пиццы. Тёплой, с расплавленным сыром, пахнущей чесноком и чем-то ещё – чем-то, от чего боль в боку слегка притупилась. 007н7 замер. — Ох… С-спасибо тебе… Эллиот фыркнул и отвернулся. — …ага. Он быстро зашагал куда-то прочь. Будто боясь, что его схватят за руку и украдут. Кулкид нахмурился, его маленькие рожки дрогнули. — Пап… Почему ты ему позволяешь так с собой обращаться? 007н7 вздохнул, глядя в темноту, куда скрылся Эллиот. — Потому что я заслужил это… ещё до тебя. Мальчик хмыкнул. А после сказал с важным видом: — Ну и что, он не имеет права тебя оскорблять. 007н7 улыбнулся. Он понимал, что Эллиот имеет право его ненавидеть и презирать. Ведь именно он позволил многому плохому случится с ним.. — Кулкид, — приглушенным голосом сказал н7. — извинись перед ним как-нибудь, он человек хороший, а мы с тобой сами напросились на его не милость.. Кулкид ещё ничего не успел ответить, как кто-то вновь к ним приближался, что изначально в шуме весеннего ветра было почти не слышно. Эллиот выступил из тени, его силуэт резко обозначился в полосе лунного света, падающего через кухонное окно. Лицо его было напряжённым, почти болезненно-бледным – будто он всеми силами старался сохранить каменное выражение, но внутренне уже рассыпался на части. Губы плотно сжаты, брови сведены, а в глазах – такая смесь стыда, злости и чего-то ещё, более глубокого, что 007н7 невольно замер, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Аптечка пролетела по воздуху короткой дугой, и 007н7 поймал её рефлекторно, даже не успев осознать, что происходит. Пластик холодно стукнул о его ладони. — Благодарностей не надо, — прошипел Эллиот. — Надеюсь, сможешь перевязать сам. 007н7 рассмеялся – тихо, хрипло. — Постараюсь. Но не уверен, что сделаю правильно… Всё равно, спасибо. Эллиот остановился. Он не сразу понял смысл сказанного. — …ты сейчас серьёзно? Что значит «не уверен». Ответом был лишь усталый взгляд. Эллиот закатил глаза, проклиная себя за слабость. — Пицца не залечит рану полностью, она в любой момент может заново открыться. И прежде чем 007н7 успел что-то сказать, он схватил его за руку, согнал Кулкида с лавки и поволок за собой. — Малец, показывай куда идти, а то башня у твоего отца совсем не варит.

***

Дверь скрипнула, словно нехотя пропуская гостей. Ее жалобный звук растворился в теплом воздухе кухни. Эллиот переступил порог, его ботинки глухо стукнули по вытертому полу. Взгляд скользнул по знакомому пространству — старая газовая плита с отколотой эмалью, потертый холодильник, увешанный детскими рисунками, стол с едва заметными царапинами от ножей и жизни. В воздухе витал уютный коктейль ароматов: сладковатый запах недавно испеченного печенья, горьковатый оттенок перестоявшего кофе и что-то неуловимо родное, что заставляло плечи невольно расслабляться. — Ну и ну... — вырвалось у него, когда он заметил хаотичное нагромождение немытой посуды в раковине и россыпь крошек на столе. Куртка соскользнула с его плеч, мягко опустившись на спинку стула. Кулкид метнулся к холодильнику, его маленькие рожки дрогнули, когда он вдруг замер на полпути. Повернулся медленно, словно боясь встретиться глазами. Его пальцы-коготки беспокойно теребили подол футболки, оставляя на ткани едва заметные затяжки. — Я... я тогда... — голос мальчика дрогнул, став почти шепотом. Он сглотнул, и его обычно бойкие черные глазки теперь смотрели куда-то в пол. — Прости за пиццерию... я не хотел проблем. Эллиот обернулся, бровь непроизвольно поползла вверх: — А?.. Тишина натянулась, как струна. Даже часы на стене, обычно громко тикающие, будто затаили дыхание. — Я знаю, это из-за меня вы ненавидите папу, — слова вылетели одним тревожным потоком. Его рожки, обычно задорно торчащие вверх, теперь жалко поникли, отражая внутреннее состояние. — Я больше так не буду. Воздух стал густым, словно наполнился невидимым свинцом. Эллиот почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не злость, не раздражение, а что-то более сложное, что-то похожее на тоску. 007н7 медленно опустил руку на плечо сына, его пальцы сжались не в жестком захвате, а в мягком, ободряющем прикосновении: — Он правда старается себя контролировать. — Голос звучал неожиданно теплым, без обычной металлической нотки. — И ты меня тоже прости, Эллиот. Их взгляды встретились — и в этот момент что-то щелкнуло. Эллиот скривился, ожидая привычной волны раздражения, но вместо этого в груди замерцало странное тепло, словно кто-то зажег там маленький фонарик. — Допустим... — он отвел глаза, внезапно заинтересовавшись узором на кафеле. — Главное, чтобы больше не повторилось. Резким движением он развернулся к аптечке, яростно зашуршав бинтами и упаковками, не столько из-за необходимости найти что-то, сколько чтобы скрыть это предательское смягчение в груди. Его пальцы сжали тюбик с мазью так сильно, что пластик затрещал, но в глубине души он уже знал — что-то между ними безвозвратно изменилось. Свет луны струился сквозь занавески, выхватывая пылинки, кружащие в воздухе. Кулкида отправили спать, и он уже свернулся калачиком на диване как котенок. — Всё, пойдем уже, не хочу тут надолго задерживаться, — Эллиот зашел в комнату и швырнул на кровать бинты. — Раздевайся. Тело 007н7 было выточено, как холодное оружие — гладкое, без единого изъяна. Бледная кожа, почти прозрачная в тусклом свете, отливала матовым сиянием, будто покрытая инеем. Мускулы — не бугристые, а длинные, гибкие, словно сплетённые из стальных нитей. Рубашка соскользнула, обнажив чёткий изгиб ключицы, лёгкую впадину у основания горла. Грудь поднималась ровно, но чуть глубже обычного — рана на боку пульсировала, и тёмная кровь медленно растекалась по ребру, будто чернильная капля на снегу. Он дышал тихо, почти неслышно. Только тонкая дрожь в напряжённых пальцах выдавала боль — рана, казалось, пульсировала с каждым вдохом, и платок на боку уже не справлялся. Эллиот резко отвернулся. — Чёрт... Губы его дрогнули, будто он пытался прогнать назойливую мысль, но она впилась в сознание, как крюк. По спине пробежали мурашки — не от холода, а от чего-то другого, острого и неудобного. Нижняя часть живота предательски сжалась, пульсируя тёплой тяжестью. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Не сейчас. Не с ним... Но тело не слушалось. Кровь гудела в висках, а в голове всплывали обрывки образов: бледная кожа, тень на рёбрах, капля крови, скользящая по изгибу таза... Эллиот резко выдохнул. — Соберись, — прошипел он себе под нос. Но зеркало в углу уже уловило тень его взгляда — того, что украдкой скользнул в сторону 007н7. — Эллиот? — Что. — он яростно схватил бинты. — Просто... сиди спокойно. Но когда пальцы коснулись кожи 007н7, всё внутри перевернулось. Горячая, почти обжигающая на ощупь, она казалась невероятно живой под его руками — гладкая, как шёлк, напряжённая от боли. Кровь липла к подушечкам пальцев, а он делал вид, что не замечает, как его собственное дыхание стало неровным. — Как же бесит, честное слово... — пробормотал он, слишком резко затягивая бинт, будто пытаясь затянуть рану и свои мысли в один тугой узел. 007н7 не дрогнул. Только губы слегка сжались, когда материал впился в рану. Эллиот почувствовал, как под ладонью дрогнули мышцы живота — лёгкая судорога, почти незаметная. Он резко отдернул руку. — Готово. 007н7 улыбнулся. — Ещё раз спасибо. ты-.. Его взгляд невольно скользнул вниз, задержавшись на джинсах Эллиота — на том самом месте, где ткань слегка натянулась, выдав его состояние. Щёки 007н7 мгновенно вспыхнули тёплым румянцем, и он поспешно отвёл глаза, будто поймал себя на чём-то слишком личном. Но даже это движение было мягким, почти стеснительным — не отвращение, не холодность, а какая-то трогательная нерешительность, будто он боялся нарушить хрупкую атмосферу между ними. — Куда уставился... — голос Эллиота сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он не знал, что сказать. Неловкость накрыла его с головой, горячей липкой волной, от которой в висках пульсировало, а ладони странно холодели. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук эхом разносится по всей комнате — тук-тук, тук-тук — предательски громко, как будто специально, чтобы 007н7 точно не пропустил этот момент его слабости. Пауза затянулась, превратившись в нечто осязаемое — плотное и неудобное, как тесный пиджак на два размера меньше. 007н7 не смеялся. Не ухмылялся. Его лицо было... пустым. Именно это больше всего и пугало — эта невозмутимая маска, за которой невозможно было разглядеть, что он на самом деле думает. Ждал ли он извинений? Считал ли эту ситуацию нелепой? Или... или ему было так же неловко? Эллиот резко отстранился, сглотнув ком в горле, который внезапно стал размером с теннисный мяч. Его пальцы сами собой потянулись поправить воротник, хотя тот вовсе не был помят — просто нужно было занять руки чем-то, хоть чем-то. — Это... Прости, — слова вырвались резко, рублеными кусками, будто он давился каждым слогом. — не знаю, что на меня нашло... Даже ему самому фраза показалась жалкой, фальшивой. Как будто он пытался обесценить то, что между ними только что произошло, и от этого становилось еще больнее. — Как скажешь. Ответ повис в воздухе, плоский и окончательный, как приговор. 007н7 уже отворачивался, и в этом движении была такая... обыденность. Как будто ничего особенного и не случилось. Как будто эти минуты для него уже стерлись, стали историей. Тишина снова опустилась между ними, густая и неудобная, как одеяло, под которым слишком жарко, но сбросить его — значит окончательно признать поражение. Эллиот закусил губу, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки стыда. Он хотел сказать еще что-то — что угодно, лишь бы разорвать эту тягостную паузу — но слова застряли где-то в грудной клетке, тяжелым камнем давя на самое сердце. Лунный свет, застывший в воздухе, словно жидкое серебро, наполнял спальню призрачным сиянием, превращая пространство в сюрреалистичный холст, где тени и свет вели свою вечную борьбу. Каждая пылинка, подхваченная слабым ночным сквозняком, мерцала, как крошечная звезда, вырвавшаяся из глубин космоса и затерявшаяся в этом укромном уголке мира. Эллиот стоял у кровати, его обнажённое тело, озарённое лунными лучами, казалось высеченным из мрамора — идеальным и одновременно хрупким. Грудь тяжело вздымалась, а пальцы непроизвольно сжимали край простыни, будто пытаясь найти опору в этом море нерешительности. "Это безумие…" — пронеслось в голове, но тут же растворилось, как дым, когда он почувствовал на себе взгляд 007н7 — тяжёлый, горячий, словно прикосновение раскалённого металла. Тот сидел на краю кровати, хоть тень скрывала глаза, но не скрывала улыбку — медленную и до странного понимающую. — Ты дрожишь… — его голос был низким, бархатистым, словно шорох шёлка по обнажённой коже. Эллиот не ответил. Он и сам не понимал, отчего дрожь пробегала по его телу — от страха? От предвкушения? От того, что границы между "надо" и "хочу" уже стёрлись в его сознании? 007н7 поднялся, и Эллиот почувствовал, как воздух вокруг сгустился, будто перед грозой. Шаг. Ещё шаг. Расстояние между ними сокращалось, и с каждым мгновением дыхание Эллиота становилось всё прерывистее. Пальцы 007н7 коснулись его живота — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки, словно кто-то провёл по ней льдинкой. — Так холодно… — прошептал Эллиот, хотя знал, что дело не в температуре. 007н7 рассмеялся — тихо, глубоко, как будто смеялся не только он, а что-то древнее, живущее внутри него. — Холодно? — его рука скользнула вверх, к груди Эллиота, пальцы обвили сосок, сжали — сначала нежно, потом сильнее. — А теперь? Эллиот ахнул, его тело выгнулось, словно под ударом тока. — Ты…Гх. — он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, когда губы 007н7 прижались к его шее. Это не был поцелуй. Это было заявлением на владение. Зубы впились в кожу, язык облизал место укуса, а затем горячее дыхание обожгло ухо: — Скажи "да". И Эллиот понял, что уже давно сказал это — не словами, а всем своим существом. — Да… 007н7 отстранился, его глаза сверкали, как лезвия в лунном свете, но не причиняли боли. Эллиот немного дёрнулся, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Он лёг на спину, его тело, бледное в серебристом свете, казалось ещё более хрупким на фоне тёмных простыней. 007н7 стоял над ним, медленно снимая с себя одежду. Каждое движение было обдуманным, как будто он растягивал момент, наслаждаясь тем, как Эллиот следит за ним, затаив дыхание. Когда он наконец присоединился к Эллиоту на кровати, их кожа соприкоснулась, и оба застонали — один от удовлетворения, другой от невыносимого желания. — Прости… — прошептал 007н7, его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Эллиота, заставив того вздрогнуть. Эллиот хотел ответить, но в этот момент пальцы 007н7 нашли его вход, уже влажный от предвкушения. — А-гхка… — он закинул голову назад, когда один палец вошёл внутрь, медленно, нежно, но с непререкаемой уверенностью. — Расслабься… — губы 007н7 прижались к его груди, язык обвил сосок, заставив Эллиота выгнуться ещё сильнее. Ещё один палец. Он уже не мог думать, только чувствовать — как его тело растягивается, как внутри разливается тепло, как пульс бьётся в висках, в груди, между ног… — Я готов… — выдохнул он, хотя не был уверен, что это правда. 007н7 улыбнулся в полумраке. — Ты более чем готов. И затем он вошёл в него — медленно, неумолимо, заполняя собой каждую частичку Эллиота. Боль. Наполненность. Блаженство. Все эти чувства слились воедино, и уже было не разобрать, что есть что. Эллиот застонал, его ноги обвились вокруг талии 007н7, притягивая его ближе, глубже. — Двигайся уже. А~х.. — прошептал он, и 007н7 послушался. Сначала медленно, почти нежно, будто боясь сломать хрупкое создание под собой. Но с каждым толчком его движения становились всё увереннее, жёстче, пока кровать не начала скрипеть в такт их страсти. Эллиот уже не мог сдерживать стоны — тихие, прерывистые звуки вырывались из его груди, смешиваясь с учащённым дыханием. Его голос, низкий и хриплый от наслаждения, разрывал тишину комнаты, но эти звуки не казались неуместными. Напротив, они наполняли пространство чем-то тёплым, живым, словно каждый сдавленный вздох, каждый сломанный шёпот только усиливал ту невидимую связь, что теперь связывала их. 007н7 прижался лбом к его плечу, словно пытаясь запомнить каждый вздрагивающий мускул, каждый трепет кожи под своими губами. Его пальцы осторожно переплелись с пальцами Эллиота, сжимая их в тёплом, почти защитном жесте. — Д-да… вот так… аа..~.. Кха.. 007н7 наклонился, и в этот миг мир словно замер. Его губы коснулись губ Эллиота сначала легко, почти невесомо — как будто проверяя, можно ли, как будто боясь спугнуть это мгновение. Но затем, почувствовав ответное движение, он углубил поцелуй, уже увереннее, теплее. Их дыхание смешалось, ровное и чуть учащенное, а губы двигались в идеальном ритме — то нежно прижимаясь, то слегка отступая, только чтобы снова встретиться. Эллиот почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а в груди разлилось сладкое, почти щекотливое тепло. 007н7 одной рукой осторожно провел по его щеке, пальцы скользнули в волосы, слегка заплетая пряди между собой, и этот простой жест казался таким интимным, таким принадлежащим только им, что Эллиот невольно улыбнулся прямо в поцелуй. 007н7 ответил тем же — его губы растянулись в улыбке, но он не отрывался, лишь притянул Эллиота еще ближе, будто хотел, чтобы этот момент длился вечно. Когда волна удовольствия накрыла Эллиота, он зажмурился, ощущая, как его тело вздрагивает в сладкой судороге. Губы сами разомкнулись в глухом стоне, перешедшем в прерывистый крик — не столько от физического наслаждения, сколько от ослепительного понимания: теперь он принадлежит этому человеку. Без остатка. Без права вернуть себе то, что он только что отдал. 007н7 не заставил себя ждать. Его дыхание, до этого ровное и контролируемое, сбилось, пальцы впились в бедра Эллиота, оставляя на коже отметины. Напряжение выгнуло его спину, мускулы натянулись, как струны, прежде чем с резким выдохом он обмяк, рухнув на Эллиота всей тяжестью своего тела. Горячая кожа, липкая от пота, прилипла к его груди, а губы бессознательно прижались к шее Эллиота, будто и в этом мгновении слабости он искал последнюю точку опоры...

***

Эллиот проснулся - не его кровать, не его одеяло, не его рука на его груди. 007н7 спит рядом. "Ну нет...", - мелькнуло в голове. Попытался сдвинуться - его тут же притянули обратно. "От этого позорища мне не отмыться...", - решил Эллиот, зажмурился и затаился, надеясь, что утро само рассосётся. Спойлер. Не рассосалось.