Из пены и золота

Он не спал этой ночью. Подумал, что мысли о предстоящей сделке и новом, совершенно особенном госте, слишком потревожили, мешали. Но нет. Он не спал и все последующие разы, слепо принюхиваясь к богатому насыщенному шлейфу, что исходил из комнаты, всегда намертво закрытой изнутри. Ветер с моря медленно бродил по дворцу, цепляясь за колонны, приносил с собой запах соли и старого камня. Лампа догорала на низком столике, и тёплый свет дрожал на его лице, как дыхание чего-то живого. Чонгук сидел неподвижно. Перед ним карта — древняя, выцветшая, с трещинами вдоль шёлковых дорог. Линии караванов тянулись через пустыни, долины, перевалы, соединяя Восток и Запад — богатство, власть, дыхание империй. Каждая линия стоила крови. И каждая теперь принадлежала не Византии. Персия и Византия — два мира, одна вера. Они веками поклонялись одному Богу, но говорили на разных языках власти. Когда-то они заключали мирные договоры, обменивались учёными, врачами, мудрецами. Но потом — золото, шёлк, специи. Караваны, несущие чудеса Востока, начали обходить византийские земли, и торговые города империи медленно, но совершенно логично пустели. В Персии родились новые дороги, новые рынки, и Султан точно знал: балканский принц заключает союз с Персией. Не столько брачный, сколько политический, хоть и слышал, что наследники стран питают друг к другу чувства с ранних лет. В целом, Чонгук не особо углублялся в суть их взаимоотношений. Если Балканы передадут Шёлковые пути Персии — Византия больше не поднимется. Он знал, и именно поэтому позволил себе то, что не прощает история. Перехватить корабль. Похитить персидского наследника. Но пленник — не трофей, не искушение. Только средство. Персидский наследник, за которого Балканский принц отдаст часть Шёлковых путей. Сделка. Выгода. Сила. Но всё, что он слышал сейчас — это шаги из покоев напротив. И в груди становилось особенно тесно, сердце не всегда соглашалось подчиниться разуму. Он не имел права даже думать о нём. Не имел права желать. Их вера не допускала этого — до брака, до клятвы, до законного слова. Он — султан. Он должен быть выше слабости. Но… До какой же невообразимости был красив этот омега. Память предательски подсовывала образы — как Хёнджин стоял посреди комнаты, когда его впервые вывели из трюма. Ноги не слушались, но он держал голову прямо. Солнце било в глаза, и он морщился, будто не от света, а от самого факта чужого взгляда. Чонгук тогда подумал: такие не просят пощады. В нём было что-то, что не гнулось, не боялось, не знало меры. Позже, когда он заговорил — голос звучал чисто, без привычной придворной мягкости. Резкий, горький, красивый. Он умел смотреть прямо — так, что даже у Чонгука перехватывало дыхание. Не из дерзости, а из какого-то внутреннего достоинства, которое невозможно ни купить, ни сломать. А потом — мелочи. Как он зажимал губу, когда злился. Как пальцы машинально поправляли ворот, будто та одежда, которую ему выдали, жгла кожу. Как его плечи, тонкие и упрямые, дрожали, но не от страха — от желания не показать слабости. Как отказывался есть почти все, кроме свежих и при нем промытых под проточной водой ягод. Чонгук всегда умел держать себя в узде. Мысли шли строем — о переговорах, о политике, тактике, о выгоде и равновесии сил. Всё в нём было создано для расчёта, для холодной ясности правителя, который не имеет права дать слабину. Неделя. Всего неделя. И теперь — впервые в его жизни — что-то дрогнуло. Мысли расползались, как рассыпавшиеся монеты, и он, сам не веря, ловил себя на том, что думает не о торговых договорах, а о взгляде чужого принца. Чонгук не знал, когда именно власть перестала помогать собираться. Он просто ощутил — разум больше не слушается. И где-то глубоко, с тихим ужасом, понял: он никогда не думал, что столкнётся с этим. Не на пороге переговоров. Не с тем, кто даже не был частью его гарема. Его мысли снова и снова возвращались к нему — как к чему-то, что нельзя иметь, но невозможно не хотеть. Он пытался оправдать себя тем, что хочет победить в этой холодной войне с государствами. Но знал: настоящая битва происходит внутри. И он её беспощадно проигрывает.

***

— Прибыл раньше времени, — произнёс Джисон, чуть пригнув голову. — Груз, выходит, действительно ценен. Чонгук не ответил. Лишь мягко улыбнулся, прикусывая щеку изнутри и совершенно не мигая. Пристально смотрел на линию горизонта, где медленно поднимался парус. Что-то снова вибрировало. Это чувство он не знал, с таким внутренним голосом ещё не знакомился. Оно шло не из головы и не из сердца, а будто из самого воздуха меж грудей. Ощущение будто… Будто именно этот воздух собирались у него отторговать. Он не должен был ждать. Не должен был считать удары сердца, пока корабль приближается. Ветер бил в лицо, срывал дыхание, путался в тканях. Всё в нём было живо до последней жилы, насторожено, будто тело знало, чего боится раньше, чем разум понял. Кристофер Бан Чан. Имя, произнесённое Хёнджином с мягкостью, которую Чонгук не мог забыть. — Балканский принц и правда торопится, — снова подметил Джисон, и Чонгук услышал, что в его голосе нет насмешки, только напряжение. — Пусть торопится, — дёрнув бровью, равнодушно ответил правитель. — Всё равно ждать будет он. И, Хан… Джисон слушал внимательно. — Верни сундуки. Секундное молчание перед ушатом возмущений. — Но… Повелитель! Вы ведь сами велели: «Бери, что хочешь». Чонгук шагнул вперёд и сказал голосом, в котором не было ни тени смеха: — Я помню. Я всё компенсирую втрое, золотом. Но каждый камень, каждая безделушка должны быть у меня сегодня. После встречи. Ты ничего не продал? Чонгук говорил ровно, но пальцы, спрятанные в складках плаща, перебирали многочисленные кольца. — Продал? Когда? Я даже не успел насладиться, — капитан был настолько разочарован, что это вызвало короткий смешок султана. — Вот и замечательно. Корабль, тем временем, входил в гавань — огромный, тяжёлый, с метающимися флагами. Фигура на палубе в светлой одежде. Лицо открытое, уверенное. Тот самый, ради кого омега, позабыв об удобствах, преодолевал в каюте океан. Чонгук выпрямился. В груди поднялось нечто необъяснимое — не гнев, не зависть, а странное, хищное узнавание. Шум стих, когда принц сошёл на берег. Солдаты расступились, моряки замолкли. Само пространство, привыкшее к командам и шуму гавани, узнало власть в ином её обличье — тихую, уверенную, не требующую подтверждений. Чонгук не пошевелился. Только взглядом провожал приближающегося человека. В нём не было ни осторожности, ни покорности, ни страха. Бан Чан шёл, как тот, кто знает куда и зачем. Принц остановился на несколько шагов ближе, чем позволял этикет. Они впервые встретились глазами. Мир стянулся в тонкую, невыносимо натянутую нить между двумя правящими взглядами. — Ваше Величество, — произнёс Бан ровно, низко кланяясь, но не опуская головы достаточно, чтобы скрыть глаза. Этикет требовал лишь лёгкого наклона головы — символического жеста уважения. Но Бан Чан склонился чуть глубже, чем следовало, будто сам этот миг мог стать мостом между ним и чужим султаном. — Для меня честь ступить на византийскую землю. Голос низкий, с едва ощутимым акцентом — и в нём прозвучало то, что нельзя перевести ни на один язык: чужая уверенность. — Балканский принц, — ответил он. — Ваше прибытие знаменует начало того, чего, возможно, никто из нас ещё не понимает. Бан Чан поднял глаза, в лёгком вопросе склоняя голову вбок. — Часть Шёлковых путей. То, за чем начал гнаться ещё ваш прадед. Верно ли я понимаю условия? В словах не было вызова, но было что-то, от чего воздух между ними загустел. Чонгук впервые за долгое время не знал, что ответить. Он просто вглядывался — слишком долго, слишком внимательно, с натугой пытаясь запомнить черты того, кто невольно стал его искажением в зеркале. И лишь потом, едва заметно кивнув, произнёс: — Вам будут отведены покои во дворце. Отдохните после дороги. Завтра мы поговорим. — Нет, — едва ли вежливо возразил принц сразу, не давая времени на формальности. — Мне необходимо немедленно забрать жениха и возвращаться. Голос был ровным, но за этим спокойствием слышалась спешка, почти тревога. Чонгук чуть приподнял подбородок, лицо освятила невероятно искренняя улыбка. — Кто-то вам согласился его отдать? —почти мягко, почти вежливо, но лишь на первый взгляд. Люди по бокам от правителей задержали воздух в грудинах. Каждая минута становилась напряженнее предыдущей. Бан Чан выдержал паузу. — Я согласен на те условия, что озвучил. Султан усмехнулся уголком губ — не в насмешке, а потому что ответ прозвучал слишком честно. Он привык, что мир торгуется ложью, а не откровенностью, а этот принц уже был готов? — Условия буду озвучивать я, — уточнил, проверяя не истинность слов, а стойкость самого человека. — Я пришёл не спорить, — Бан Чан шагнул ближе, — И не торговаться. Лишь вернуть то, что принадлежит мне. Моему дому. Моему сердцу, если вы хотите услышать правду. И даже Джисон где-то позади невольно прокашлялся. Одно неверное движение, хотя бы намек на ошибку, и… Внутри что-то сжалось: странное, невнятное чувство, которому не находилось места ни в политике, ни в долге, ни в сделке. Ему вдруг стало мало Шёлковых путей. — Если вы готовы к разговору про условия, — наконец ухмыльнулся Чонгук, медленно проходя мимо, — Давайте заключим письменный договор.

***

Чонгук вжал плечи. Мороз просачивался под тонкую ткань рубашки, залезал по позвоночнику и оставлял холод в жилках рук. Охотничий домик встречал его ледяным молчанием. Он замедлил шаг. Боялся спугнуть то, что висело в воздухе — невидимое, но ощутимое: обещание, угроза, память. Каждый вдох царапал лёгкие. Сердце гудело в ушах, отдаваясь пустыми залами. «Что я здесь делаю?» — вопрос вспыхнул в сознании, острый и бессердечный. «Зачем я пришёл? Увидеть его? Убедиться, что он ещё здесь?» Внутренний голос усмехнулся без звука: «Глупец». «Ты боишься самого себя». Он остановился перед дверью в покои. Дерево было тёмное и гладкое, поверхность запомнилась ему ещё с тех времён, когда он впервые вошёл сюда как властелин, а не шехзаде. Он слышал шаги внутри — шаги Хёнджина, размеренные и дёрганные. «Он ждёт не тебя». «Принц ненавидит тебя». «Не смеши себя». «Взгляни правде в глаза, Чонгук». «Ты хочешь его. Хочешь его ярости, его презрения, его…» Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и всё же рука поднялась сама, без воли, и постучала. Три раза — ровно, настойчиво. Тишина. Стук снова, настойчивее. — Войдите, — сухо отозвался омега. Дверь открылась, и тепло вбежало вслед за ним: камин, огонь, густой от дыхания воздух. Хёнджин стоял у окна, спиной, он был почти прозрачным в этом свете, но прочным в каждом контуре. Луна смотрела в окно в ответ. Чонгук обратился ровно так, как учат говорить правителей: строго, без метаний. — Завтра в полдень. Корабль будет готов. Хёнджин медленно повернулся. В глазах — искра. Гнев чистый, как остриё кинжала. — Завтра? — и в одном слове — весь отказ, вся невозможность принять отсрочку. — Завтра. — Чонгук без колебаний утвердил. — И сундуки ваши тоже будут возвращены завтра. Он пытался сохранить бесстрастность, но она треснула где-то внизу голоса. Хёнджин усмехнулся — улыбка колкая, короткая. — Как любезно, ваше величество, — абсолютно прямой сарказм. — Я, конечно, мечтал поскорее покинуть эту дыру. Но ничего, потерплю ещё денёк в этом богом забытом месте, словно пленник! Слова рвутся. Хёнджин начинает — и дальше его голос срывается, растёт, становится криком, смещающимся в истерику: — Я нисколько не сожалею о тех днях, что провёл здесь. Для меня это не более, чем вынужденная остановка в пути. Преграда в наказание от самой судьбы, от которой я избавлюсь с огромным удовольствием. Чонгук сделал шаг в комнату. Он по буквам расслышал каждый уничижительный аккорд, резонирующий в голосе Хёнджина, и чувствовал, как от этого слова — судьба — в нём загорается что-то живое. — Одно моё слово — и вы останетесь здесь, — граничит с угрозой. — Вероятно, до тех пор, пока мне не надоест. Хёнджин откинулся назад и… расхохотался. — Угрозы оставьте для своих наложниц. Я вас совершенно не боюсь. Не вам решать, где мне находиться и уж точно не сколько времени. Чонгук заметил, как губы Хёнджина дрогнули, как в уголках глаз мелькнули маленькие судороги. В этих мелочах честность, которую нельзя подделать. Невинные движения: пальцы, сдавливающие край ночной рубашки; плечи, резко расправляющиеся и тут же падающие. Всё это — и злоба, и упрямство — делало его в глазах султана не предметом торговли, а живой причиной бессонных ночей. — И отчего же вам так не терпится в Балканы? Чем Византия вам так не угодна? — ничуть не насмешка. Лишь животный интерес. — Действительно! Который век вы грабите моё государство? — хищные глаза предупреждающе сужаются. Брови Чонгука дугой вздёргиваются. Принц — не пустышка. Отнюдь. Несмотря на омежье нутро, хорошо посвящён во все дела. — Травите жизнь всем остальным! Держите в страхе весь мир перед своим варварством! Сотни людей погибают едва ли не каждый день из-за вашей ненасытности! И вы сравниваете своё болото с Балканами? Эта фраза. Крайняя фраза. Чонгук замер. Каждое слово влетало не в уши. Оно попадало куда-то между сознательным и бессознательным. Султан не до конца понимал, по какой конкретной причине омега так гневался на его земли. Но не заметил, в какой момент ярость стала овладевать им самим. Тишина упала тяжёлая, влажная. Огонь в камине давал слабое дрожал светом на его блестящих глазах. Хёнджин сжал кулаки, сжал зубы. Он смотрел прямо, не отводя взгляда. Чонгук чувствовал, как в нём надвигается ответ, и не только политический. Как всё, что держало его в образе султана, шепотом тает: запреты, законы, долг. Не потому что слова Хёнджина были обидными. Потому что он сравнил его. Значит, Балканский наследник лучше? А он — не более, чем зверский варвар? Вор? Убийца? Альфа сделал шаг. Ещё один, и ещё. Сокращая расстояние не между троном и пленником, а между телами. Тонкая грань осталась, на ней стояли оба: один со всей своей праведностью и растерянностью, другой — со всей своей властью и бесконтрольной злостью. Злость, неприкрытая, чистая, разливалась по венам, отравляла каждую клетку, всё естество. «Как посмел он?..» Дышал так часто, сердце бешено билось. Пионы. Весенний сад в рассветном тумане. Тишина и покой. Влажность воздуха лёгкими каплями оседала на коже. Начало. И малина — летний вечер, красный закат, сладкий пирог. Танец страсти в закатных лучах, мягкая кожа под пальцами. Вкус спелой ягоды на губах. Запах разного времени года. Невозможность почувствовать в жизни. Несочетаемое. Мягкие локоны чёрных волос, карамель на коже, гневный взгляд и острый язык. Хрупкость в теле и ненависть в словах. Коктейль противоречий. Нельзя дотронуться. Невозможно отдать. Сколько было омег, сколько женщин. Гарем полон красотой со всех концов света. Почему же сейчас взгляд неотрывно следил за лихорадочным блеском глаз, нервными движениями губ? Он что-то говорил. Как сквозь толщу воды. — Государь, вы должны покинуть покои немедленно. Государь… Эти слово и тон — лишь слабая отчаянная попытка напомнить кто они, воззвать к голосу разума, к рассудку. К тому, что дёрнет за поводок и не даст прикоснуться. Хёнджин стал догадываться. По движениям и по запаху. В попытке отдалиться, создать хоть какую-то дистанцию, он вытянул руку. Вся высокомерность, заносчивость вмиг улетучились. — Государь, я покину ваш дом на рассвете, вы должны удалиться. Уже завтра он будет с другим, уже завтра уедет. Как же он злит. — На рассвете… Но сейчас лишь вечер. И вся ночь впереди. Успеете пересмотреть свой взгляд на мои владения. Не заметил, как Хёнджин начинает отступать всё дальше к окну. — Я прошу прощения, если был резок. — Чонгук приближался. Неотвратимо и медленно. Шаг за шагом. В их странах прикосновение значило больше, чем слова. Здесь нельзя было просто коснуться — даже лёгкий жест, мимолётное касание пальцев, считался признанием, вызовом, обетом. Люди их положения веками учились держать дистанцию, говорить глазами, обходить друг друга, не нарушая тонкую ткань дозволенного. Но Чонгук не думал. Его рука резко пересекла ту границу, которую никто не смел переступить, и сомкнулась на запястье. На том самом неповторимом запястье. Хёнджин не двинулся. Только посмотрел на их руки — и понял. Не отдёрнул руку сразу. Просто стоял — будто тело вспомнило, как дышать, но не как двигаться. Чонгук видел, как дрогнули мышцы под кожей, как взгляд Хёнджина стал пустым, не потому что там не было чувств — а потому что их стало слишком много. Он знал этот взгляд. Так смотрят на момент, когда всё рушится. Всё сжалось в одну точку — в это прикосновение, в жар кожи под пальцами. Секунда перед отчаянной борьбой. И… — Пусти! — почти писк и ни единой реакции. — Пусти! Дикарь! — последняя попытка достучаться. — Дикарь? Что ж, отпустим формальности, ты прав. Дикие нравы моего народа довольно известны. Придётся поплатиться за такие слова. Поцелуй был чудовищен. Сопротивление, брызги чужих слёз на собственном теле. Ногти в плоти. Кровавый след на щеке. — Пусти! Бесконечное «пусти». — Пусти! Ты не можешь! Я принц! Я приказываю! отпусти! Будто это может помочь. Попытки слишком жалкие, чтобы заметить. Хёнджин сопротивлялся так отчаянно, и словом, и телом оттограя даже малейшие прикосновения. Но всё тщетно, их силы настолько не равны, что Чонгук не замечал ни ударов, ни слов, ни царапин. Не слушал криков. Что двигало им? Только злость? Или похоть? Желание присвоить чужое? Или месть всем тем, кто смел насмехаться над царством? Или всё же юное тело? Он не знал. Он просто слепо хотел овладеть. Испортить жемчужину, растереть до песка. Показать свою силу, своё превосходство. — Умоляю, пусти! Разорванные ткани уже едва прикрывали нежное тело, запах усилился. Но не похоти, не желания. Запах страха. Руки скользили по коже. Немыслимо, непозволительно для их положения. Отпечатками по рукам, по ребрам, по торсу. Последний рубеж из материи скинут. То, что когда-то было роскошной одеждой, теперь лишь куски, бесформенной массой валялось по комнате. Хёнджин, как бутон, найденный среди плотной листвы. Абсолютно нагой. Он прекрасен. Нет слов для описания его тела. Таких ещё не придумали. И не изобретут никогда. Он так кричит. — Отпусти! Обещаю, твою награду утроят! упятерят! Я никому не скажу, отпусти! Хёнджин знал, что это уже невозможно. Он видел по чёрным глазам напротив, что это не сработает. Слова не помогут. Его не отпустят. Но отчаянно боролся. Ему нечего противопоставить напору Чонгука. Под губами солёный пот. Или слезы. Не разобраться. Чонгук стирал их, продвигаясь губами всё ниже. По щекам и к ключицам. И обратно. Невыносимо прекрасный персидский принц. Чонгук был так возбужден, что не помнил себя. Только миг перед толчком запечатлился навечно. Этот взгляд. Капли слёз на щеках. Еле разборчивый шепот. — Не надо, прошу. И толчок. Крик боли такой, словно ранили зверя. Узко. Сухо. Туго. Но он продолжал. Грубо терзая невинное тело. Не стремясь доставить ни капли удовольствия. Ни на секунду не пытаясь унять эту боль. Ни свою, ни чужую. Вжимал в стену, кусал и вбивался. До собственной боли. До блаженства. До закатанных глаз. Резко и грубо. Быстро. Не выходя. Не давая расслабится. Не отпуская. Нагло. Жестоко. Хёнджин рыдал в голос. Пытаясь выпутаться, оттолкнуть хоть немного. В попытке уйти содрал себе кожу. Чонгук двигался, брал чужое. Всё прекрасное, невинное, нежное. То, что должно было по воле судьбы принадлежать не ему. Но не будет. Никогда. Метка как подтверждение. С последним толчком Чонгук прокусил его шею. Впился зубами. Заполняя собой, подтверждая, кто тут всевластен. Над судьбой и людьми. Минутами позже, смотря на разбитое тело напротив, он понял, что всё кончено. Всё кончено. И для него и для принца. Эти минуты его забвения обойдутся слишком дорого. Им обоим. И только днями позже Чонгук осознает, что ему всего лишь нужен был импульс. Причина. Маленькая деталь, за которую можно ухватиться. Дело было не в словах и не в тоне. Дело было в том, что он никогда бы не выпустил его из своих рук.