Человек многих странностей и загадок
12 июля 2025 г., 12:32
Произошло это неожиданно, в конце декабря, словно рождественский сюрприз.
То слово Юджи даже в голове не применял ни к животным, ни к насекомым, ни к растениям, и тем более не к людям, но когда новость дошла до него, мысль образовалась самопроизвольно, перечёркивая крепкое убеждение о том, что смерть должна быть достойной.
«Дядя Сукуна сдох».
Никто не объяснял Юджи, что именно случилось. По традиции похороны организует старший сын, но у дяди детей не было. У него вообще никого не было кроме брата, и всю жизнь Сукуна ничего не делал, кроме как портил всем настроение, портил воздух и пил пиво в гостиной. — Можешь, пожалуйста, не делать такое мерзкое лицо? — Сказала мама, увидев, как Чосо, подавая румяную индейку дрожащими руками, пытался не разрыдаться. — Ну мама, отстань от него! — Вступился Юджи, уже хватая вилку и без церемоний отрывая кусочек индейки. Чосо стыдливо вытер слезы рукавом и сел за стол. Впрочем, увидев, как Юджи жадно набросился на индейку, он упёрся локтями в скатерть, закрыл лицо ладонями и тихо, коротко взвыл. Мать вздохнула, вознеся взгляд к потолку. Юджи даже не знал, что сказать, и не только потому, что его рот был набит едой. Случись любая другая ситуация, он бы нашел подходящие слова и разделил горе, но этот раз был исключением. «Не расстраивайся»? «Не плачь»? А с другой стороны это было все равно, что поддерживать человека, оплакивавшего смерть Гитлера или Ким Ир Сена. Поэтому Юджи просто протянул руку почти через весь стол, едва ли не сбив вазу с цветами, и ткнул Чосо в предплечье, чтобы тот посмотрел на него. — Они-чан... Слушай, Сукуна бы не хотел, чтобы ты из-за него плакал. Да, врать нехорошо, но Юджи был готов на это пойти, лишь бы хоть немного взбодрить Чосо. Однако тот лишь кивнул – похоже, такая ложь даже для него показалась совсем несуразной. — ... Пойду спать... — Бормотание Чосо едва было слышно за скрипом ножек стула по паркету. Как только он скрылся в гостиной, оттуда донёсся приглушённый вой. Мама с улыбкой покрутила пальцем у виска с выпирающими швами. — Ну, значит нам больше достанется.***
Тяжёлый запах мужских духов на свежей и выглаженной одежде едва ли не заставлял голову кружиться. Юджи старался дышать через рот, пока старший братец поправлял ему бабочку на шее. — ... Сукуна учил меня завязывать бабочку... — Горестно вздохнул Чосо. Юджи тоже вздохнул, только уже устало. Ладно, если бы это были реальные воспоминания, но от траура психика Чосо, похоже, опасно пошатнулась – иначе объяснить возникновение у него каких-то ложных тёплых воспоминаний о дядечке было невозможно. Во-первых, бабочку их учил завязывать дедуля. Во-вторых, любимый дядечка один раз проломил Чосо голову пивной бутылкой, потому что «в темноте увидел что-то не то», выбил барабанную перепонку и один раз сломал пару пальцев, уронив что-то тяжелое на ладонь со словами «ой, ну чего ты мешаешься». Научить завязывать галстук-бабочку – последнее, что мог сделать Сукуна: многие просьбы он отклонял если не из-за лени, то чисто из вредности. Делал он это, как правило, задрав нос и произнося излюбленное: «отказываюсь!», находя явное наслаждение в осунувшихся от отчаяния лицах. И Юджи искренне не понимал, почему это он вдруг должен горевать, плакать и стенать. Никто не назвал бы Сукуну хорошим человеком! Разве его жизнь была достойной? Ну умер он, и кто с этого что потерял? Тяжёлый запах духов сменился запахом благовоний. Под бормотание молитв священника он, оттягивая тесный ворот рубашки, тонул в своих мыслях. Сукуна умер, стоит признать, довольно удобно – как будто заранее зная, что кремацию назначат на неблагоприятный для отпевания день. Да и как ни странно, кремировать там было нечего: мама сказала, только пальцы остались. Становилось скучно долго стоять на месте и ничего не делать — взгляд закономерно упал на кислую морду, презрительно глядевшую на него с портрета в рамке. Мама предоставила фото, на которой дядя был ещё молодым (Юджи подумал, что ему на тот момент было лет двадцать, но Чосо позже сказал, что татуировки на лице дяди появились в двадцать пять). Удивительно, что нашлась хоть одна фотография – если бы совсем ничего не осталось, то маме наверняка хватило бы равнодушия просто отдать фото папы, их всё равно едва можно было отличить. Интересно, а если бы и фотографии отца не нашлось, то по такой логике она отдала бы Юджи на портрет? Почти под самый конец церемонии, когда мама уже собирала палочками кусочки костей в урну, в зал зашла женщина, белая, как молоко, но со странным красным пятном на волосах. Юджи едва ли не подскочил – чего он точно не ожидал, так это того, что на похороны Сукуны появится хоть кто-то, кроме них. Взглянув на неё, мама лишь ухмыльнулась и ничего не сказала, продолжив ковыряться палочками в прахе. Чосо также среагировал равнодушно и не удивлённо – словно было очевидно, что эта женщина придёт. У Юджи создалось впечатление, будто он был единственным, кому эта женщина не была знакома. Постояв немного, она вскоре ушла, не обменявшись ни с кем и словом.***
Для Мэгуми Итадори был человеком многих странностей и загадок. Начать стоило хотя бы с того, что тот называл высокого длинноволосого мужчину, вечно расхаживающего с хитрым выражением лица, мамой. Причём если спросить у Итадори, почему он так его называет, то можно получить удивлённый взгляд как на идиота и ответ: «Хм, а почему ты называешь учителя Годжо сэнсеем?». Закончить можно было тем, что после похорон дяди Итадори шёл в чёрном костюме под курткой, с урной в руках и насвистывая что-то под нос. — Ого, Фушигуро, кому тортик? — Весело спросил он, случайно столкнувшись с Мэгуми на мосту и прижимая урну к груди. — Что там написано... «С возращением!»?... О, это для Годжо-сэнсея? Лучше бы это было так. — Нет. — Резко ответил Мэгуми. Затем, помявшись немного, добавил: — Я иду навещать отца. — О-о-о, круто! — Улыбнулся Итадори, хотя наверняка заметил, что Мэгуми не очень-то рад. — А я пришёл сюда прах развеять. Ты случаем никуда не спешишь? — Тут разве можно, прям над рекой? — А что ему сделают за это? Казнят? — Мрачно пошутил Итадори, уже открывая крышку дрожащими, скорее всего от холода, пальцами. Похоже, даже у него бывают плохие дни. Мэгуми решил остаться – заметив, что он всё-таки не ушёл, Итадори благодарно, даже как-то жалобно улыбнулся. Серый порошок выпорхнул из урны, взлетел, подхваченный ветром, и тут же закружился над головой, прежде чем унестись в печальную даль декабрьского заката уходящего года. У берега заколыхались камыши, охваченная льдом река была неподвижным, смиренным свидетелем прощания навечно. Плечи Итадори слегка дрожали. Наверное, от холода. Мэгуми не мог понять, в какой момент его реальность вся измялась до состояния сюра. Как будто бы тащить торт отцу, только вышедшему из тюрьмы, не было достаточно нелепо, судьбе надо было ещё столкнуть его с развеиванием праха, неожиданно и не по расписанию. Как-никак, осадок остаётся, даже если ты этого человека не знал. Он нажал на звонок и сразу вздохнул – одного раза хватило, чтобы понять, что звонок не работает. Пришлось несколько раз настойчиво постучать в хлипкую дверь неухоженного дома. — Да иду я, иду! — Раздражённо послышалось по ту сторону, прежде чем с замком быстро расправились и дверь наконец распахнулась. Мэгуми протянул торт оказавшемуся перед ним рослому, крепкому мужчине со шрамом на рту. Как бы это идиотски не звучало, но представить, что он ест что-то сладкое, например излюбленные Годжо блинчики с кремом, Мэгуми не мог. — Ого. — Только промолвил мужик, посторонившись. — Заходи. Стоило перешагнуть порог, как Мэгуми заточили в медвежьи объятия: в теле хрустнуло сразу три косточки, ноги ненадолго оторвались от пола, а завершилась экзекуция крепкими, способными выбить весь воздух из лёгких похлопываниями по спине. Для сравнения, эти обнимашки долгожданного воссоединения блудного отца с сыном были все равно, если бы к Мэгуми вдруг подошёл совершенно случайный мужик на улице и стиснул всё его тело так же. Никакого тепла, понятное дело, Мэгуми к своему настоящему отцу не чувствовал. И даже было похоже, что это вполне взаимно. Если бы не настояния Цумики, он бы в жизни тут не появился, дураку понятно – глупая затея. Хотя, ещё более глупой затеей было послушать совет Годжо и принести торт. — Есть чё хочешь, пацан? — Невозмутимо спросил отец, проведя сына на кухню сквозь тернии бардака в виде пивных бутылок, упаковок из-под еды, разбросанных вещей и даже через незнакомого мужика в гостиной, который пялился на Мэгуми едва ли не с открытым ртом. — Да я перед выходом поел... — Ну хоть для пиццы у тебя место должно же быть. — Не слушая никаких возражений, мужик уже сгребал со стола лишний мусор, чтобы освободить место. Всё-таки, какой это странный зверь – его собственный папаша. Ещё вчера Мэгуми не мог подумать, что из его уст вылетит фраза: «я иду навещать отца», но вот, при последнем разговоре с Итадори она вылетела, и сейчас Мэгуми пробовал кусочек жизни с этим самым отцом: рот наполнял вкус залежавшийся пепперони, слегка прогорклой из-за подгоревшего снизу теста. — Пацан, — подал голос папаша, и Мэгуми поймал его взгляд: задумчивый и почему-то меланхолично-радостный, как бы это абсурдно не звучало. Так старики с деменцией смотрят на лицо собственного ребёнка, почти полностью забытого, но в глубине угасающего разума всё ещё болезненно и непонятно любимого. — Школа твоя как? Есть любимые предметы? От того, как собственный отец, практически ничего не делая, умудряется его подавлять, почти стало жутко. Пусть он и твердил Годжо, что судьба отца его никак не интересует, Мэгуми иногда думал о том, что скажет, случись столкнуться с родителем; иногда перебирал колкие слова, которые можно было бы выплюнуть – месть за безразличие, безразличие таких масштабов, что даже имя дал смехотворное... «Мэгуми!». И это же, вроде, отличный шанс – сидя прямо напротив, высказать всё, о чем думал все годы, всю жизнь! Но вот, на глаза попадаются редкие седые волосы на голове отца, лёгкие морщины, почти незаметно приподнятый уголок губ, прищур глаз, смутно знакомых... Ах, они ведь часто появляются в собственном отражении. И Мэгуми, обычно не боящийся сказать «лишнего», вечно ворчливый и падкий на справедливые, пусть и желчные, слова, прикусывает язык. — Я... Я отличник. Литература нравится, правоведение... История тоже, но чуть-чуть. — Услышь это Годжо-сэнсей, то начал бы причитать во всю глотку – это были почти все предметы, которые он не вёл у Мэгуми. — Отличник? Молодец. — Отец всё так же отсутствующе улыбался, прежде чем пригубил из стакана с «Пепси». А вот другой гость – здоровый мужик, жующий удон из доставки – не стеснялся пить пиво. — А сколько тебе, пацан? — Впервые заговорил незнакомец, в попытках выловить креветку увлечённо ковыряя палочками лапшу. — Ему тринадцать. — С полной уверенностью ответил отец. Мэгуми сказал, что ему пятнадцать, на что папаша озадаченно почесал голову и сделал вид, что просто неправильно посчитал с 2002 года. — Да твой ровесник с моим, оказывается. А разница такая, что аж неприятно – мой сопляк только жрать умеет и писюн дрочить, да и в классе самый тупой. — Ну, свои гены надо винить. — Невозмутимо ответил отец. — В том и дело, что засранец мне не родной. — Мужик крайне тяжело вздохнул, а от мыслей о своём «засранце» у него аж вспухла вена на виске. — Эй, как зовут тебя? Вопрос прозвучал так резко и неожиданно, что Мэгуми едва не вздрогнул, а поначалу вообще подумал, что это было адресовано отцу, но тот не ответил – наверное, не помнил или не знал. — Фушигуро... Мэгуми. Улыбка папаши стала чуть шире.***
Промежуток от дома отца до дома семьи Итадори Мэгуми запомнил, как короткую смену декораций одного бредового сна на другой. Он пару раз настойчиво надавил на кнопку – хоть здесь звонок работал. По крайней мере снаружи дом выглядел на удивление ухоженно и красиво. Под окном гостиной росли изысканные цветы – гортензии! Будучи малышом, когда отца только-только посадили, Мэгуми любил зачитываться разными энциклопедиями и наполняться бесполезными знаниями: он же не знал, что в будущем они лишь помогут ему приблизительно определить вид цветов в палисаднике товарища, пережившего утрату. Пока Мэгуми пытался понять, что же это за цветы соседствуют с гортензиями, входная дверь приоткрылась на сантиметра три, и из щели показалось чье-то лицо. Бледная кожа, глубокие, чёрные глаза, нездоровые фиолетовые синяки под ними и странная чёрточка, пересекающая нос – прямо-таки призрак из низкопробного фильма ужасов. Мэгуми никогда не думал, что так испугается Чосо. Город, в котором они жили, были крохотным, так что слухи разносились быстро – особенно о мальчике со странной отметине прямо на лице. Не сосчитать, сколько за девять лет учёбы в школе ему дали обидных прозвищ – в его классе, похоже, это было чем-то вроде соревнований на изобретательность, но Цумики никогда не принимала в этом участия. Насколько Мэгуми помнил, она всегда жалела этого своего странного одноклассника, который до самого выпуска не завёл ни с кем дружбы. Он был единственным, кто ушёл после третьего года средней школы. Дверь закрылась так же быстро, как и приоткрылась. Мэгуми подумал, что сейчас Чосо-сан (фамилия, к сожалению, затерялась в недрах памяти, а может и вообще никогда там не появлялась) снимет дверную цепочку и откроет дверь, но к его огромному недоумению последовал лишь щелчок запертого замка. — Эй! Я к Итадори! — Мэгуми забарабанил в дверь. — Он умер недавно. — Глухо раздалось по ту сторону. — К Итадори-младшему! Юджи! Тишина безразличия превратилась в тишину слушателя. — Он сам меня позвал. — Пояснил Мэгуми, неловко переминаясь с ноги на ногу на пороге – хорошо, что никто на него не смотрел. Наконец, к его великому облегчению за дверью раздались приглушённые, едва разборчивые разговоры – хотя, если судить по интонации, это было скорее всего перепалкой. Из-за распахнувшейся двери показался как всегда лучезарный и энергичный Юджи: при виде гостя он улыбнулся так искренне, что Мэгуми пришлось отвести взгляд. — Ты пришёл! — Итадори светился так, словно получил самый желанный рождественский подарок. Мэгуми не особо понимал, чему тот так радовался: они же условились посмотреть фильм, естественно, он придёт в назначенное время. — Заходи-заходи! Я уже все приготовил. Переступив порог и разувшись, Мэгуми заметил в гостиной большой комок, завёрнутый в одеяло на диване и тускло освещённый синим светом телевизора – это Чосо-сан сидел, прижав собственные ноги к груди и уставившись пустыми глазами в экран. От этого зрелища даже незнающему человеку было бы очевидно, что в этой семье произошла трагедия. — Не обращай внимания, — Итадори произнёс едва слышно, — он так с самого Рождества сидит. С нового года уже минула неделя. С Итадори, шепчущим ему отвлечённые вещи на ухо, Мэгуми едва мог сконцентрироваться на фильме. — До сих пор не могу привыкнуть, что мне телек прям в комнату поставили. И мама мне даже приставку купила – как фильм досмотрим, давай поиграем? Я вроде бы уже неплохо освоил «Tekken», мне очень нравится, хотя и «Mortal Kombat» тоже ничего, только там крови много, нам такое нельзя играть, там даже есть с... С-сиси... Мэгуми давно заметил, как же Итадори досадно от факта того, что ему всё ещё пятнадцать. За тем, как тот жмурится, проходя мимо стенда со взрослыми журналами, и как он показательно зажимает пальцами нос, когда рядом курят, было забавно наблюдать – создавалось впечатление, словно Итадори кто-то сказал, что это уголовно наказуемо. — Н-ну, ладно, Фушигуро, раз уж ты так сильно хочешь, мы можем чуть-чуть поиграть и в «Mortal Kombat», просто смотри, чтобы брат не зашёл. Мэгуми ни жестом, ни словом не выказал желания поиграть в игру где «кровь и сиси, нам такое нельзя», но Итадори, похоже интерпретировал это молчание по-своему. — Мне вообще это все накупили, чтобы меня задобрить... Всё из-за того, что дядька помер. Мэгуми пропустил момент, в который настроение Итадори так быстро изменилось. Его желанная игра уже загружалась на экране, но Итадори теперь туда даже не смотрел. — Пока он был жив, всё было проще. — Задумчиво пробубнил он. Не зная, что делать, Мэгуми похлопал друга по спине. — Мне жаль, Итадори. Словно выйдя из транса, Итадори вскинул голову и столкнулся взглядом с Мэгуми. Затем его губы тронула неровная улыбка, вырвался внезапный смешок. — Нет, нет, я не про это! — Сказал Итадори так, словно само предположение Мэгуми о присутствии чувства утраты было нелепо и в корне ошибочно. — Как дядя помер, мама и брат вечно грызутся из-за опеки надо мной: каждый стремится переманить на свою сторону, будто я несмышлёный зверёк какой-то. Взять даже, сколько всего мама мне накупила на Рождество... Да она хочет получить опеку, чтобы хоть как-то урвать часть наследства дядьки, только вот на меня он почти ничего не переписал! Я, в общем, и не удивлён – он меня всю жизнь ненавидел, да и зачем оставлять что-то никчёмному ребёнку? И с чего бы это после всех издевательств мне по нему скучать и плакать? Да за всё, что он творил, ему впору отправиться в ад, а потом переродиться букашкой! Мэгуми захотел схватится за что-нибудь для равновесия – хоть они и так сидели на полу и землетрясения вроде не наблюдалось, перепады настроения Итадори так и кружили голову. С ним и до этого было довольно тяжело вести осмысленную беседу, и несмотря на годы общения со сложнейшим для понимания человеком (Годжо Сатору), Мэгуми сдавал позиции перед вечно рассеянным фокусом внимания Итадори, неспособного говорить кратко и по делу, а самое главное – внимательно слушать. — Н-ну, не прям в ад, конечно... Да и букашкой как-то совсем плохо... Может, собакой? Нет же ничего такого в том, чтобы просто быть пёсиком, да, Фушигуро? Но это зависит от того, как к нему будут относиться... А вдруг его будут использовать для подпольных собачьих боёв? Или он станет сукой для разведения щенят?! Хотя, он уже и так в этой жизни побыл той ещё сукой... Мэгуми надо было что-то сказать, но каждое слово, вылетавшее из уст Итадори, неминуемо его обезоруживало. — ... Нажми на крестик, а то игра не запустится... — Лишь промолвил он, вцепившись в геймпад, чтобы ненароком не схватиться за голову. — А, ой, точно! На пару мучительно долгих минут в комнате Итадори повисла тишина, прерываемая лишь звуками игры и щёлканьем кнопок. Пока Итадори выбирал персонажа (ака искал женщину с самым приятным для него соотношением пропорций пиксельных ягодиц и груди), Мэгуми уже успел изучить взглядом весь беспорядок в комнате: закинутая на стул кучка вещей, гора сёнэн манги на полу, постельное бельё, какими-то судьбами оказавшееся на полу и клубок спутанных проводов там же. Как раз когда настал момент начать поединок и Итадори уже тряс ногой от нетерпения, тишину вдруг прорезало пиликанье телефона Мэгуми, да так резко, что оба подпрыгнули. Звонок был от Годжо-сэнсея сбросить трубку, к сожалению, не представлялось возможным. — Мэгуми, всё нормально? — Спросил Годжо-сэнсей, позабыв о приветствии. — Я тут уже, тебя почему дома всё ещё нет, а? — Лениво тянулся его голос по ту сторону трубки, как будто подустав от выходок мелюзги. От раздражения Мэгуми скривил губы. Может, это был подростковый период и всё такое, но он ненавидел, когда кто-то пытался взять на себя роль его мамочки, папочки и ещё чёрт знает кого: ощущалось это, как самая унизительная насмешка над его самостоятельностью. — А не ваше это дело. — У папашки засиделся? — Продолжал напирать Годжо-сэнсей, пропустив колкость мимо ушей, как он всегда и делает. — Цумики мне всё рассказала. Скажи адрес, я приеду и заберу тебя. — Я не у него. Я у Итадори. — Ого-о-о. — Протянул Годжо-сэнсей скептически, чем разжёг ещё одну искру раздражения – с чего бы Мэгуми стал ему врать? — И чем заняты? Юджи-кун может передать мне приветик? — Годжо-сэнсей! Здрасьте! Мы у меня в комнате, — Итадори, который, оказывается, всё подслушивал, сразу же подорвался с места и прильнул к телефону. Мэгуми моментально отодвинулся, потому что во-первых Итадори умело игнорировал личное пространство, во-вторых оглушил его, а в-третьих приблизился так резко, что почти прикоснулся губами к стремительно алеющей скуле Мэгуми. — Юджи, Юджи, привет! — Голос сэнсея тут же оживился. — До скольки планируете отрываться? — Думаю, до девя... — Хотел ответить Мэгуми, но Итадори тут же перебил: — А можно Фушигуро останется у меня на ночёвку? — Ну ничего себе, у него хотя бы есть пижама, зубная щётка? — Сэнсей прозвучал искренне удивлённо. — А я всем этим поделюсь! От мысли, что Итадори одолжит ему свою собственную зубную щётку Мэгуми неуютно поёжился. — Нет! Я вообще-то не планировал оста... — Ну, раз Юджи одолжит, тогда ладно! Ох уж эта молодость... Юджи, ты сам как? Всё хорошо? Я завтра как Мэгуми буду забирать – проведаю тебя, договорились? Ты только нос там не вешай, поиграйте, повеселитесь от души. Принято, Мэгуми? Мэгуми просто сбросил трубку. Всё-таки, странности в поведении Итадори никуда не исчезли. Секунду назад он весело теребил стики геймпада, затем вдруг на него что-то нашло и он отложил свою новую игрушку в сторону. — Что-то мне поднадоело. — Сказал Итадори совершенно пустым голосом. — Фушигуро, давай уже спать? На часах было всего десять ночи. Мэгуми молча поднялся и начал убирать с постели разное барахло (красный новогодний свитер, чехол из-под очков для зрения, учебник по японской литературе, эспандер), пока Итадори продолжал сидеть на полу, тыкая на геймпаде что-то, чтобы выключить приставку. — Может, расстелишь мне футон? — Спросил Мэгуми, когда телевизор был уже выключен и комната погрузилась в дымчато-серый мрак, а выражение лица Итадори, подсвеченное бледным светом луны, стало каким-то совсем иным. — Нет. — Просто ответил он, сев на кровать. — Это надо будет идти в мамину спальню, а если я выйду, то Чосо будет меня донимать и спрашивать, почему ты ещё не ушёл. — Итадори раздражённо помотал головой. — Нет, нет, не хочу, чтобы ты уходил. В скрипучей кровати Итадори было тесно, а если как-то не так лечь, то в спину впивались пружины матраса. Мэгуми был прижат стеной с одной стороны, а с другой – тёплым телом Итадори. Как бы они не пытались убежать от чувства тоски, именно в тот момент оно их настигло, гложило, не давая сомкнуть глаз. В темноте было слышно тихое дыхание Итадори и приглушённый, неразборчивый бубнёж телевизора из гостиной. — Фушигуро, — обратился Итадори шёпотом, из-за чего его было едва слышно, ведь он и так лежал к нему спиной, — ты во сколько обычно засыпаешь? — По-разному. Могу в двенадцать уснуть, а иногда даже в час. — У тебя бывало такое, что не можешь заснуть? — Конечно... Итадори тихо хохотнул – похоже, сам понял, что вопрос глупый. — А у меня до недавних пор такого не было – я даже в девять уже мог сладко храпеть, представляешь? Дядя очень рано гнал меня в постель, потому что его бесило, когда по вечерам я сидел рядом в гостиной и смотрел все неинтересности, которые только показывали по телевизору, но которые любил смотреть он. Наверное, они убаюкивали меня, раз я потом так крепко спал. Мэгуми только и оставалось, что смотреть на его тёмный затылок. Мэгуми не знал, что сказать – быть сострадательным, может даже немного добрым, не означало быть хорошим или хотя бы правильным человеком. — ... У тебя же есть телевизор. Давай включим, что-нибудь, чтобы ты уснул. Итадори усмехнулся и покачал головой. А потом всё-таки уснул.***
— Ваш заказ, — официант аккуратно поставил перед Годжо огромный милкшейк, начинённый разного вида сладостями. Один только взгляд на это чудовище (нет, не на сэнсея, на напиток) заставляет почувствовать скрип сахара на зубах. Юджи безучастно смотрел, как официант помимо заказанных им вафель поставил ещё и молочный чай. — Комплемент от меня. — Его большая ладонь привычным жестом взъерошила Юджи волосы. Даже с медицинской маской было понятно, что Чосо – как будто вечно "больной" или "страдающий от аллергии" – улыбнулся, прежде чем уйти обслуживать другой столик. На самом деле ему вряд ли позволили бы расхаживать по залу, сверкая чёрной полосой на носу – никто не любил «татуировки», и никому не было дела, что он таким родился. Юджи знал, какой разговор его ждёт. — Если тебе тяжело, Юджи, ты всегда можешь поговорить со мной. — Серьёзно сказал учитель Годжо, сложив руки на столе, словно удерживая себя от порыва наконец приступить к своему монстр-шейку. Юджи не нравился такой тон. Ему не тяжело, просто смерть дяди доставила слишком много неудобств, вот и всё. — Если тебе с братом нужна будет любая помощь, вы также можете обратиться ко мне. — Даже за тёмными очками было видно, что Годжо провожал взглядом спину Чосо. — И ещё, Юджи, такой вопрос. Итадори-старший был единственным кормильцем в семье? В целом, это было очень похоже на учителя Годжо – не мусолить деликатные темы без необходимости и сразу перейти к делу. К реальной «помощи». — Нет... Чосо же работает, да и... — Юджи хотел сказать про маму, но осёкся – она строго-настрого запретила рассказывать учителям про неё. И полицейским, и социальным работникам – в общем, любым достойным доверия и желающим добра взрослым. — Нам хватает. — Я рад это слышать, — с натянутой улыбкой и слишком резким кивком ответил Годжо, — что же, приятного аппетита.
