свидетели молчания

Гостиничный номер «Урала» был камерой пыток. Андрей метался между кроватью и запотевшим окном, за которым серой пеленой висела предрассветная мгла. Запах барака – мазута, пыли, горькой полыни и чего-то невыразимо личного, кириллова – въелся в одежду, в кожу, в легкие. Он не мог его отмыть, как не мог вытравить из памяти горящие глаза Кирилла, его хриплый шепот: «Чего ты хочешь, Волков?.. Ты пришел за своей долей?» Слова жгли, как раскаленные угли. Он не был невиновным наблюдателем. Он был соучастником. Молчанием в Доме Пионеров. Бегством из города. Теперь – вторжением в чужую боль и отказом выполнить долг. Он знал. Знал, что Кирилл убил Синицына. Знал его мотив – месть за мать, за равнодушие, за всеобщее предательство, частью которого был и он сам. И он… не арестовал его. Не крикнул в лицо: «Ты под арестом!» Он стоял, как парализованный, глотая его слова, его ярость, его боль, как наркотик. *«А ты, Андрей Волков? Ты следующий в списке? Или... ты хочешь помочь мне составить его?»* Был ли это вопрос? Или предложение? Искуситель в рваной телогрейке протягивал руку в ад. И часть Андрея, темная, израненная детской виной и взрослым цинизмом, отозвалась на этот зов. Не согласием, но... пониманием. Страшным, порочным пониманием. Он схватил стакан с вчерашним чаем, швырнул его в стену. Стекло разлетелось осколками, коричневая жидкость потекла по обоям. Глухой звук не принес облегчения. Только стук в дверь – встревоженный голос дежурной по этажу: «Там все в порядке?» «Все в порядке!» – рявкнул Андрей, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Ничего не в порядке. Все разваливается. Рассвет застал его у окна, с потухшей папиросой в пальцах. Город просыпался тускло, нехотя. На душе – тяжелый осадок предательства. Прежде всего – самого себя. Своих принципов. Своей мундирной чести. В восемь утра раздался резкий стук в дверь. Не дежурной. Тяжелый, властный. Андрей открыл. На пороге – майор Петренко. Лицо землистое, глаза запавшие, но горели холодным, подозрительным огнем. За ним – молодой опер с растерянным видом. «Волков, – Петренко шагнул в номер, окинул взглядом осколки стакана, беспорядок. Его нос сморщился – учуял запах? Или напряжение? – Ты что, тут пьянствовал?» «Не выспался», – буркнул Андрей, отводя взгляд. Он не мог смотреть Петренко в глаза. Этот уставший майор, часть прогнившей системы, вдруг казался олицетворением того самого закона, который он предал. «Ну, высыпайся быстрее, – Петренко не стал вдаваться. – Нашли второго. Похоже, тот же почерк. Только... еще хуже.» Ледяная волна прокатилась по спине Андрея. «Синицын был первым. Но не последним.» Слова Кирилла обрели плоть. «Где?» – спросил он, голос чуть не сорвался. «На старом складе. За железной дорогой. Рядом с... – Петренко тяжело вздохнул, – рядом с тем самым Домом Пионеров.» Склад представлял собой огромное, полуразрушенное здание из ржавого металла и рассыпающегося кирпича. Когда-то здесь хранили запчасти для комбината, теперь это было пристанище бомжей, бродяг и, видимо, места казни. Милицейские машины, «скорая», толпа зевак за оцеплением – все как у Синицына. Но масштаб... Масштаб был иным. Жертва – женщина. Лет пятидесяти. Опознали быстро: Раиса Петровна Климова. Бывшая медсестра детской поликлиники. Пенсионерка. Жила одна. Тело лежало посреди огромного пустого пространства бывшего цеха, под проржавевшими фермами крыши, сквозь которые лился тусклый утренний свет. Но не просто лежало. Оно было... устроено. Сидело, прислонившись к груде битого кирпича. Голова неестественно запрокинута, открывая горло, перерезанное с чудовищной силой почти до позвоночника. Руки были сложены на коленях. В одной – зажат старый, потрепанный журнал «Здоровье». В другой... Андрей подошел ближе, преодолевая тошноту. В другой руке, сжатой в кулак, торчал предмет. Знакомый. Темно-синий пластмассовый обломок. Еще один осколок пионерского значка. Как у Синицына. Но это было не самое страшное. Лицо... Лицо Раисы Климовой было не просто обезображено. Оно было *особым образом* изуродовано. Кожа вокруг глаз и рта была срезана. Аккуратно, почти хирургически. Обнажая мышцы, кость. Создавая жуткую, застывшую маску вечного крика. И на груди, прямо на стареньком вязаном кофте, была приколота записка. Листок в клеточку, вырванный из тетради. Два слова, выведенные неровным, нервным почерком: «НЕ ВИДЕЛА» Андрей отвернулся. Воздух пропитал сладковато-медный запах крови и старой ржавчины. Перед глазами встал образ Кирилла в его бараке. Его слова о матери: *«...умолять помочь? Хоть к врачу проводить?»* Медсестра... Детская поликлиника... *«Не видела»*. Она тоже отвернулась? Не помогла? Проигнорировала боль Анны Сомовой или... самого Кирилла? «Маньяк, блядь!» – Петренко подошел, его лицо было серым. «Смотри, что творит! Это же... это цирк какой-то!» Он ткнул пальцем в записку. ««Не видела»? Что это значит?» Андрей знал. Он знал с ужасающей ясностью. Кирилл сводил счеты. Системно. Жестоко. Театрально. Синицын – за равнодушие и предательство в Доме Пионеров. Климова – за то, что «не видела» чужой боли, не помогла его матери (а возможно, и ему самому в детстве). Кто следующий? Кто еще из прошлого, из того списка обид и предательств, существовавшего в воспаленном мозгу Кирилла, должен был пасть? И главный вопрос: знает ли Кирилл, что он, Андрей Волков, видел его «творение»? Что он был в его логове? Эта записка... адресована только Клиновой? Или... это послание ему? «Не видела»– как упрек ему самому за то, что он «не видел» тогда, в детстве, и за то, что до сих пор отказывается «увидеть» правду о Кирилле и о себе? «Надо копать связь жертв с Домом Пионеров и друг с другом, – сказал Андрей, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И с... с семьями из неблагополучных районов. Возможно, старые обиды.» Он не мог сказать прямо о Кирилле. Еще не мог. «Какие семьи? Какие обиды? – Петренко махнул рукой. – Баба Климова тише воды! Синицын – ворчун, но не злодей. Просто маньяк! Псих!» Андрей молчал. Его взгляд упал на землю у ног. Среди осколков кирпича и мусора он заметил отпечаток. Четкий, в грязи. От подошвы кирзового сапога. С характерным, знакомым рисунком протектора – глубоким диагональным зигзагом и сбитым носком. Такие сапоги он видел на Кирилле на мосту и вчера в бараке. И грязь... Такая же, как в поселке «Химик», возле барака. Сердце Андрея упало. Улика. Прямая и простая. Кирилл был здесь. Он оставил след. Буквально. Андрей оглянулся. Петренко отошел, отдавал распоряжения. Опер увлеченно что-то записывал. Никто не смотрел под ноги. Один шаг. Один шаг – и он мог стереть этот след сапогом. Скрыть. Дать Кириллу время. Дать себе время разобраться в этом кошмаре. Понять, что делать дальше. Признание в убийстве в бараке – это слова. А это – вещественное доказательство. Уничтожив его, он переступит черту окончательно. Станет соучастником не только молчанием, но и действием. Перед ним встали глаза Кирилла – полные ненависти, боли и... странной надежды на понимание. Всплыли слова: «Ты пришел за своей долей?» И его собственное чувство – что Кирилл единственный, кто *видит* его. Видит всю его грязь, его трусость, его предательство и... принимает? Как союзника по аду? Андрей сделал шаг. Не к Петренко. Не к оперу. Он сделал шаг вперед, к отпечатку. Поднял ногу. Замер на мгновение. Внутри все кричало. Закон. Долг. Присяга. И... яростное, иррациональное желание защитить этого изувера, этого мстителя, потому что в нем он видел собственное отражение, искаженное, но настоящее. Его каблук тяжело опустился на глиняный отпечаток. Размазал четкие линии протектора в бесформенное грязное пятно. Он наступил на улику. Наступил на свою карьеру. На свою прежнюю жизнь. Он почувствовал, как что-то внутри окончательно рвется и смещается. Граница между следователем и тем, кто покрывает убийцу, была стерта. Он стал тенью Кирилла. Его молчаливым сообщником. Первый камень предательства был брошен. И падал он в бездну, которую сам себе вырыл за одну ночь в проклятом бараке. Теперь он был связан с Кириллом не только прошлым, но и этим грязным пятном на подошве своего собственного ботинка. И конца этому падению не было видно.