свидетели молчания

Грязь с подошвы ботинка, смешанная с истертым в пыль отпечатком кирзового сапога Кирилла, казалось, въелась Андрею в кожу. Он чувствовал ее липкую тяжесть с каждым шагом по коридорам ОВД. Петренко что-то бубнил рядом, строча отчет в областное управление о «серийном маньяке с ритуальными наклонностями», но слова доносились как сквозь вату. В голове Андрея стоял гул – гул собственного предательства и навязчивый шепот: «Ты следующий в списке? Или... ты хочешь помочь мне составить его?» Он смотрел на фотографии Раисы Климовой. «До» – улыбающаяся, пусть и усталая, женщина в белом халате на каком-то совещании. «После» – жуткая маска из обнаженных мышц и кости, с запиской «НЕ ВИДЕЛА», приколотой к груди. Его вина перед Кириллом (за детское молчание) и перед законом (за уничтожение улики) сплелись в тугой узел, который душил. Он *понимал* Климову. Возможно, она действительно не хотела видеть боль Анны Сомовой. Или боль маленького Кирилла, приходившего в поликлинику с синяками. Легче было отмахнуться. Как он отмахнулся тогда, в Доме Пионеров. Кирилл вынес ей приговор. И Андрей... Андрей помог палачу уйти. «Волков! Тебя слышно?» – голос Петренко пробился сквозь гул. Андрей вздрогнул. «Область нервничает. Присылают подмогу. Следователя из спецотдела по особо тяжким. Сегодня вечером будет.» Ледяная струя пробежала по спине. Подмога. Значит, контроль. Глаза со стороны. Человек, который не знает города, не знает их грязного прошлого, но будет копать методично, по учебнику. И рано или поздно наткнется на Сомова. На те же нити, что тянутся к Андрею. На уничтоженную улику, если Петренко проболтается о найденном и «затертом» отпечатке. «Кого?» – спросил Андрей, стараясь звучать равнодушно. «Какая-то Катерина. Соколова. Говорят, кусачая. Готовь материалы.» Андрей кивнул. Кусачая следовательница из области. Еще один гвоздь в крышку его гроба. Он должен был действовать. Но что? Арестовать Кирилла сейчас, сдав его системе, которую тот ненавидел, и себя с потрохами? Или... пойти дальше по темной дорожке? Пытаться контролировать неконтролируемое? Вечером он не пошел в гостиницу. Он пошел туда, где его ждали стены, которые кричали. В поселок «Химик». К бараку Сомова. Не как вор, а как... соучастник? Наблюдатель? Жертва, идущая к своему палачу за приговором или приказом? Свет в окне Кирилла горел. Тусклый, желтый, как больной глаз. Андрей толкнул калитку (она не была заперта), подошел к двери. Не стал стучать. Просто толкнул ее. Она поддалась. Кирилл сидел за столом. Не в телогрейке, а в грязной майке. Перед ним – тот самый нож с темными пятнами на рукояти. Он не чистил его. Он... любовался им? Или готовил к следующему выходу? На столе лежала открытая тетрадь. Андрей мельком увидел список. Несколько фамилий, неровно выведенных. Подчеркнутых. Вычеркнутых. Синицын. Климова. Дальше... не разобрать. Сердце Андрея сжалось. Список. Кирилл не обернулся. Не испугался. Он медленно положил ладонь на клинок ножа, будто проверяя его остроту. «Пришел доложить, товарищ следователь?» – его голос был спокойным, почти насмешливым. – «Или проверить алиби?» Андрей закрыл дверь за спиной. Запах нищеты, книг и чего-то металлического (крови? антисептика?) ударил в нос. «Прислали следователя из области. Женщину. Спец по особо тяжким.» Кирилл медленно повернулся. Его глаза, казалось, светились в полумраке собственной желтизной. В них не было страха. Было... любопытство? И предвкушение игры. «Опасная?» «Говорят, кусачая.» Андрей сделал шаг ближе. «Она будет копать. Глубже нас. Найдет связи. С Домом Пионеров. С прошлым. С тобой.» «С нами, – поправил Кирилл тихо. Он поднялся, взял нож в руку. Не угрожающе. Как инструмент. – Ты ведь тоже в списке, Андрей. Или забыл?» Он подошел вплотную. Андрей не отступил. Запах его пота, дешевого мыла и той же неистребимой горечи был почти осязаем. «Она найдет тебя первым. Потому что твой след – самый жирный. Ты ходил по местам. Рыл в архиве. Ты... – он ткнул пальцем (не тем, что держал нож) в грудь Андрея, – ты связан со мной. Твоя вина – как маяк.» «Я уничтожил твой след у склада», – выдохнул Андрей. Признание прозвучало как оправдание. Как попытка купить расположение. Кирилл усмехнулся. Коротко, беззвучно. «Знаю. Видел.» Андрея бросило в жар. Видел? Значит, Кирилл был там, наблюдал? Видел, как следователь топчет улики? «Это было... мило. Но глупо. Теперь ты мой.» Он произнес это без пафоса. Как констатацию факта. «Ты думаешь, это спасет тебя от нее? От меня?» «Что ты хочешь?» – спросил Андрей. Его голос звучал чужим. Сдавленным. В нем была не только ненависть к Кириллу, но и к себе за эту слабость, за эту потребность быть здесь, в этом аду. «Я хочу, чтобы ты *видел*, – прошептал Кирилл. Его дыхание коснулось лица Андрея. – Чтобы ты видел, что я делаю. Почему. Чтобы ты понял до конца. А потом...» Он не договорил. Загадка висела в воздухе. Потом – смерть? Потом – суд? Потом – совместное падение в бездну? «Она, эта кусачая... она помеха. Но не главная.» Он отвернулся, положил нож на стол. Подошел к окну, задернутому грязной тканью. Отодвинул ее. За окном – кромешная тьма поселка, утыканная редкими, тусклыми огоньками фонарей. Один из них, ближайший, мигал, как аритмичное сердце. «Они все думают, что фонари освещают дорогу, – сказал Кирилл, глядя в темноту. – Но они только подчеркивают тени. Делают их чернее. Глубже.» Он обернулся к Андрею. Его лицо в отражении стекла казалось призрачным. «Ты теперь моя тень, Волков. И твоя задача – не мешать свету падать не туда. Понял?» Андрей понял. Кирилл не просил его убивать. Не просил прятать улики (хотя, видимо, примет). Он хотел, чтобы Андрей был его зрителем. Свидетелем его мести. Его палачом по доверенности для его собственной души. Чтобы Андрей нес это знание, как крест, и гнил изнутри. Это было хуже смерти. Это была пытка осознанием. «А если я не хочу быть тенью?» – спросил Андрей, но в голосе не было силы. Была лишь усталая констатация. Кирилл улыбнулся. Впервые за всю встречу – широко, обнажая неровные зубы. Улыбка была ледяной и бесконечно печальной. «Тогда ты станешь моей следующей лампочкой в этом фонаре. Чтобы свет падал на тебя. И твои грехи. Выбирай.» Он подошел к столу, взял тетрадь. Вырвал листок. Не тот, со списком. Чистый. Написал что-то быстро, нервным почерком. Сложил листок вчетверо. Протянул Андрею. «Адрес. Будь там завтра. В полночь. Смотри. И помни: если приведешь свою кусачую подружку... – он кивнул в сторону ножа, – ты не понравишься тому, кто там будет. Ни тебе, ни ей.» Андрей взял листок. Бумага обожгла пальцы. Он не смотрел, что там. Просто сунул в карман. Кирилл отвернулся, снова глядя в темное окно. Разговор был окончен. Андрей вышел в холодную, пропитанную гарью ночь. Листок в кармане жгло, как раскаленный уголь. Он знал, что пойдет. Потому что не мог не пойти. Потому что эта связь – больная, гниющая, смертельная – была единственной реальностью в его рушащемся мире. Он был тенью убийцы. И следующая жертва уже ждала своего часа в свете мигающего фонаря. Он должен был увидеть. Чтобы понять. Чтобы окончательно сгореть.