Шёпот между строк

Цзян Чэн шёл, не глядя по сторонам, крепко сжав меч. Казалось, что каждая тень от зданий тянулась к нему, но при этом не касаясь. Вэй Усянь не появлялся, ни в отражении, ни в углу, ни даже во снах. Только ощущение: он рядом. Наставники запретили говорить об инциденте. Тело предано земле. Причина смерти неизвестна. Всё будто затерлось, стёрлось, смялось. И вот он перед дверью родительских покоев. Руки дрожат, но он всё же поднимает кулак и стучит. — Войди, — голос матери, холодный, как всегда. Только по одной интонации юный заклинатель уже понимает, что ожидать чего-то хорошего не стоит. Он и не ждёт. Он вошёл, словно в холодную воду. В комнате отчего-то стояла настоящая зима. Матушка сидела у окна с чашкой, наверняка тёплого, чая. Отец у стола перелистывал какие-то бумаги, не обращая никакого внимания на сына. Так знакомо. Фантомная боль отозвалась в сердце, но Цзян Чэн быстро взял себя в руки. — Вы хотели меня видеть, — произнёс он, ровно, как учил отец. Без эмоций, без оправданий, без чувств. Наконец Цзян Фэнмянь бросил на него короткий взгляд. Однако его лицо всё ещё выражало отчуждённость: ни тепла, ни интереса, ни раздражения, ни обвинения. Мужчине всегда было плевать на собственного сына, что делало мальчику больно не раз в детстве, и продолжает причинять боль сейчас, но юноша старается не думать об этом. Чтобы ни сказали родители, он выслушает. — Ты был рядом, когда умер Юнь Фэй? Цзян Чэн сжал зубы. Вот и началось. — Был, — сжав зубы, отвечает он. — Что ты видел? — Он упал. Умер. Всё произошло быстро. Я… — он замолчал. Горло сдавило. — Я не знаю, что случилось. — небольшой страх сидел внутри, шепча о том, что это всё спектакль для него и на самом деле родители всё знают и просто ждут удобного момента. Что бы он не сказал — будет пустым звуком. Каждая эмоция, каждое лишнее движение — его погибель. Он смолчит. Глава Ордена поднял голову. Его взгляд был всё таким же тихим, изучающим. Цзян Чэну безумно хотелось сглотнуть вязкую слюну, ставшую комом в горле, но он сдержался. Цзян Фэнмянь смотрел пристально, но про этом у младшего складывалось впечатление, что он для отца всего лишь непонятная задачка, которую надо решить, но в которой нет ничего личного. — Ты не применял никакой техники? Не произносил заклинаний? Сердце Цзян Чэна остановилось на миг. — Нет! — чуть громче, чем хотел. Мать выгнула бровь. — Я… ничего не делал. Почему его собственные родители думали, что это он? Ну почему? Неужели они всегда должны быть против сына? — Тебя видели рядом, — холодно сказала Юй Цзыюань. — И сразу после этого он умер. Все знают, что он плохо относился к тебе. Ты понимаешь, как это выглядит? Цзян Чэн замер. В груди стало ещё тяжелее. Знает он, всё знает! И вину свою признаёт, только вот что оно даст? Что оно даст теперь? — Я понимаю, — выдавил он. — Но я ничего не сделал. Молчание. Долгое. Такое, которое глушит, как снег. Тишина затянулась, она давит на мозг, давит, давит, давит. Заставляет почти сойти с ума. — Иногда ты бываешь… странным, — тихо сказала она. — Слишком напряжённым. Закрытым. Неестественным. Цзян Чэн сглотнул. Он хотел сказать: я просто стараюсь, просто не хочу быть лишним, просто не хочу вас разочаровать. Но всё, что вышло: — Простите. — Тебе надо быть осторожнее, — добавил отец, отводя взгляд обратно к бумагам. — За младшими наблюдают. У тебя нет права на ошибку. Как же знакомо. Как же до боли. Не «ты в порядке?» Не «мы в тебя верим». Только: будь аккуратнее, ты позоришь имя. Он стоял, как вкопанный, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна, обида, стыд, злость, страх. Всё перемешалось. — Всё. Можешь идти, — произнесла Юй Цзыюань. Никаких тебе «сын», никаких тёплых слов. Он кивнул и развернулся. Почти дошёл до двери, но остановился. — А если бы тогда умер я? — спросил он, не оборачиваясь. — Вы бы волновались? Ни звука. Надежда себя не оправдала. Он усмехнулся сам себе и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. На пороге его уже ждал шёпот, не голос, а ощущение. Тёплое, словно дыхание в ухо. — Так странно, что даже собственные родители тебе не верят. Он не вздрогнул. Просто пошёл дальше. Слишком устал, чтобы думать о чём-то. — А я верю, — продолжал демон, тихо, вкрадчиво. — Потому что я рядом. Всегда. И я никогда не отвернусь. Пустые стены коридора обволакивали. Голова начинала кружиться. Цзян Чэн прижался лбом к стене, чувствуя приятную прохладу. — Ты не можешь заменить их, — наконец произнёс он. — Я и не пытаюсь, — лёгкий смешок. — Но согласись, — секундная тишина повисла между ними, — приятно когда кто-то на твоей стороне. Без условий. Без упрёков. Цзян Чэн закрыл глаза. Он знал, что это ловушка. Голос был мягким, но внутри него бесконечная яма. Но… как же спокойно было слушать. Как же хотелось поверить в правдивость слов. Поддаться этому искушению. Он не заметил, как прошептал: — Я просто не хочу быть один. — Тогда не будешь. И тень за его спиной чуть плотнее сомкнулась с его собственной. Он не спал третью ночь подряд. Даже когда закрывал глаза, под веки приходило лицо Юнь Фэя изогнутое в последнем вдохе, с тенью ужаса в уголках губ. Слишком реально, слишком близко. А ещё голос матери: ты выглядишь неестественным. И взгляд отца, скользящий мимо, будто он не сын, а осечка в великой линии Ордена. Цзян Чэн не мог больше это носить. Ни внутри, ни снаружи. Он сидел в комнате один. Все давно спали, даже сторожевые фонари на улице горели тускло. Из приоткрытого окна доносился холодный воздух, но он словно не чувствовал его, жадно вдыхал. Перед смертью не надышишься. В руке нож. Не меч, не духовное оружие, а обычный нож. Острый, короткий, достаточный. Он смотрел на него долго. Даже не думал, просто смотрел. Ощущение пустоты внутри было почти сладким. Спокойным. Не осталось тревоги. Не осталось страха. Только усталость. Цзян Чэн поднёс нож к запястью. — Не надо, — голос был тихим, мягким. Он вздрогнул. Вэй Усянь сидел рядом. Просто… сидел. Как будто всегда был здесь. Смотрел на него с выражением, в котором читалась такая искренняя, пугающая тревога, что у Цзян Чэна перехватило дыхание. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Это… просто. Быстрее, чем всё остальное. Вэй Усянь покачал головой. Медленно, уверенно. — Это не выход, — он склонился ближе. — Я знаю, каково это. Когда кажется, что ты никому не нужен. Когда всё, что внутри, разлито, как чернила, и ничего не собрать обратно. — эмоционально добавил он. — Я знаю! Цзян Чэн хотел отвернуться. Хотел крикнуть. Но не мог. — Ты не понимаешь, — прохрипел он. — Они смотрят на меня, как на… на что-то чужое. Даже они. Я ничего не сделал, а они уже решили. Уже отвернулись. Вэй Усянь коснулся его руки. Он ничего не весил. Но от этого прикосновения дрожь прошла от локтя до плеча. — Даже если все отвернутся, я останусь, — прошептал он. — Я с тобой. — пальцы аккуратно коснулись чужой руки. — Пока ты дышишь, ты не один. Цзян Чэн выронил нож. Он не заплакал. Он не мог. Всё было выжжено. Но в теле что-то оборвалось, и он рухнул на пол, как сломанная кукла. А Вэй Усянь или его тень, или эхо, или что бы это ни было, обняло его. Нежно. Осторожно. Утро пришло чужое, как тело после лихорадки. Цзян Чэн проснулся на полу, холодный, затёкший, будто не спал вовсе. Провёл по лицу, под пальцами следы от слёз, сухая кожа. На столе нож, обернутый в платок. Он сидел, прислонившись к кровати, пока за окнами вставал день. И тишина. И пустота. И… — Ты не умер, — сказал Вэй Усянь тихо. — Уже хорошо. Он сидел рядом. Всё в том же углу. Всё с тем же взглядом чуть рассеянным, но теплым, будто мог заглянуть прямо под рёбра. — А может, ты просто не даёшь мне, — хрипло выдавил Цзян Чэн. Он не злился. Он был… выжат. — Мог бы отпустить. Вэй Усянь склонил голову. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? В ответ молчание. — Нет, — признался Цзян Чэн. — Просто… не знаю, сколько ещё могу. — Ты выглядишь ужасно, — сказала Юй Цзыюань, как только он вошёл в главный зал. Ни «доброе утро», ни «как спалось?», ни «ты голоден?». Цзян Чэн кивнул, словно это было законом. Фэнмянь поднял глаза. — Ты заболел? Или просто не спал? — Не спал, — ответил он спокойно. Юй Цзыюань нахмурилась. — Ты хотя бы ел? Или хочешь снова довести себя до обморока, как в прошлом месяце? Он не ответил. — Мы не можем тратить силы на твои… капризы, — продолжила мать, подобрав подходящее слово для состояния сына. — У нас и без этого достаточно сложностей с репутацией. Цзян Чэн сжал кулаки. — Это не каприз. — А что? — холодно переспросила она. — Ещё одно «никто меня не понимает»? Он открыл рот и не смог говорить. Он хотел сказать: Я пытался убить себя вчера. Хотел: Спросите хоть раз, как мне на самом деле. Но сказал: — Простите. Я буду стараться. Фэнмянь кивнул. — Вот и хорошо. Тебе нужно сосредоточиться. Ночной патруль скоро, ты идёшь. Тренировки с мастером Ду не пропускать. И всё. Он вышел, и в горле всё ещё стояло несказанное. — Ты сказал не то, — заметил Вэй Усянь, шагая рядом. — Но я понял, почему. Цзян Чэн не ответил. Они молчали долго. Пока не зашли в сад, где росли дикие цветы, не по уставу. — Они не любят меня, — сказал Цзян Чэн тихо. — Не как сына. Только как воина. Как имя. Вэй Усянь остановился. — Ты ошибаешься. — Почему? — Потому что если бы они тебя не любили, тебе было бы всё равно. А тебе не всё равно. Значит, ты ещё ждёшь. Ждёшь, что когда-нибудь они повернутся к тебе лицом. А это значит надежда есть. Цзян Чэн закрыл глаза. Он не понял как именно это относится к тому, что он сказал. Слова Вэй Усяня говорили о другом: о том, что это он их любит. А они всё ещё нет. Ответ пришёлся не сразу: — Она уже почти мертва. — Тогда я подержу её вместо тебя, — сказал Вэй Усянь. — Пока ты не сможешь снова. И в эти несколько секунд, пока ветер шевелил листья, Цзян Чэн вдруг подумал, что, может быть, не всё потеряно. Ночь была тёмной, беззвёздной. Небо как сажа. Воздух как стоячая вода. Всё было неправильно. Цзян Чэн стоял на лесной тропе, держа в руке меч. Пальцы сжимали рукоять до боли, но он был холодным, послушным. Как и он сам. — Ты плохо держишься, — сказал Вэй Усянь за спиной. — Зато стою, — отозвался он. — Этого достаточно. — Для чего? Чтобы умереть стоя? Цзян Чэн обернулся: — Это охота, а не прогулка. Если боишься, иди домой. — Я боюсь не за себя, — спокойно сказал Вэй Усянь. И пошёл следом. Неотступно. Что-то было в этом лесу. Нечистое, но не привычное. Оно не стонало, не рычало, не шипело. Оно просто… Ждало. — Ты чувствуешь? — шепнул Вэй Усянь. Цзян Чэн кивнул. Ветра не было, но деревья качались. Земля под ногами дрожала едва ощутимо. И вдруг треск. Он не успел. Гулкий хруст дерева, тяжёлый, как удар колокола. Над ним, над его головой ствол, сорвавшийся с корней. И он знал сейчас, ещё секунда и всё. Но кто-то толкнул его. Сила как удар молнии. Плечо пронзила боль. Он упал. Тяжело. В лицо врезалась земля. А рядом не звук, а рев. Не человеческий. Не звериный. И взрыв ци. Он поднял голову и увидел: Вэй Усянь стоит в шаге от упавшего дерева. Его рука в крови. И глаза. Его глаза были… не его. — Ты в порядке? — хрипло спросил тот. Цзян Чэн попытался подняться, качнулся. — Да… я… — Не ври. Он подошёл, схватил его под руку, прижал к себе. И только теперь Цзян Чэн понял, насколько близко он был. Насколько быстро могло быть «всё». — Ты дурак, — прошептал Вэй Усянь. — Такой упрямый дурак. Если бы я опоздал… Цзян Чэн крепко сжал его плечо. — Но ты не опоздал. Ты никогда не опаздываешь. Позже, сидя у костра, Цзян Чэн смотрел, как дрожит пламя. Он спросил тихо: — Это был дух? Или просто дерево? Вэй Усянь не ответил сразу. — Думаю, кто-то хотел, чтобы это выглядело как просто дерево. Но оно упало слишком… точно. И слишком вовремя. Цзян Чэн кивнул. — Они не просто наблюдают, да? — Нет. Они пробуют. Ищут слабое место. Цзян Чэн замолчал, прежде чем добавить: — Но у меня их нет, пока ты рядом. Утро было сухим и ясным. Воздух пах гарью от вчерашнего костра и хвоей. Солнце ещё не успело подняться высоко, а во внутреннем дворе уже начали собираться люди. — Ты точно хочешь в этом участвовать? — нахмурился Вэй Усянь, скрестив руки. — После того, что случилось ночью… «Я цел» подумал Цзян Чэн, не глядя на него. Он стоял, натягивая тетиву, как будто каждый её скрип это он сам. Его собственная воля, выгнутая в дугу. — Упрямство не всегда значит силу, — тихо заметил Вэй Усянь. «Зато слабость всегда значит поражение» — отрезал Цзян Чэн. Он сделал шаг к линии, где уже стояли участники, в основном старшие ученики, наследники, первые ученики кланов. Многие были старше его, но именно на него теперь косились особенно пристально. Он знал, почему. Потому что он сын главы. Потому что слухи о его «приступах» дошли уже и до других. Потому что все ждали, когда он сорвётся. А он не сорвётся. Ни за что. Первый выстрел. Тишина. Потом щелчок, как удар хлыста. Стрела врезалась в мишень. — Хорошо, — кто-то пробормотал. — Удивительно. Цзян Чэн не улыбнулся. Просто продолжил. Второй. Третий. Четвёртый. Каждый близко к центру, как будто в нем не было ни капли сомнения. — Ты же не обязан, — шепнул Вэй Усянь. «Я обязан себе» В последний момент, когда остался финальный выстрел, один из участников сын старейшины из северного клана нарочно вышел вперёд и метнул взгляд. — Ты держишься хорошо, Цзян Чэн, — с притворной вежливостью сказал он. — Говорят, ты был при смерти всего пару месяцев назад? — Я умею вставать, — ровно ответил Цзян Чэн. — Посмотрим, встанешь ли ты после этого. Он выстрелил в центр. Зал одобрительно загудел. Теперь очередь Цзян Чэна. Он поднял лук. Пальцы дрожали. Вдох. Выдох. Он вспомнил отца сдержанного, холодного. Его взгляд, когда он говорил: «Сосредоточься. Ты не должен ошибаться». Он сосредоточился. И выпустил стрелу. «Пусть прямо в центр попадёт» Щелчок. И тишина. Затем кто-то выдохнул: — В яблочко. Он попал в самую середину. Позже, когда всё закончилось, он сидел в своей комнате. — Ты выиграл. Ты понимаешь, да? — Неважно, — глухо ответил Цзян Чэн. — Отец всё равно не придёт. — Может, нет. Но я видел. Я видел, как ты боролся. И я горжусь тобой. Цзян Чэн опустил голову. — Не говори так. Не смей говорить так… я… — он запнулся, ком встал в горле. — Я не могу, если ты тоже начнёшь… — Что? Заботиться? Вэй Усянь присел рядом, осторожно положив руку ему на запястье. — Тогда тебе придётся это пережить. Потому что я никуда не уйду. Цзян Чэн не ответил. Просто медленно опустил голову ему на плечо. А стрелы в мишенях ещё дрожали. Как дрожал он сам от боли, усталости и чего-то очень похожего на надежду.