Шёпот между строк

Ночь была густая, душная, словно сама давила на грудь. В комнате темнота казалась плотной, и каждый шорох за стеной отзывался слишком громко. Цзян Чэн лежал, не мигая уставившись в потолок. Веки тяжёлые, но сон не приходил. — Вэй Усянь, — вдруг сорвалось едва слышным шёпотом. Как будто он боялся быть услышанным. — М? — отозвался демон, что до этого мирно сидел на подоконнике. — Если я пожелаю, чтобы родители меня любили… — обречённость пропитала слова подобно яду, — это случится? Тишина. Вэй Усянь повернулся к нему, долго смотрел на силуэт Цзян Чэна. Внутри боролось желание соврать и защитить. Но ложь… Это не то, что он заслуживал. — А-Чэн, — тихо сказал он. — Нет. По-настоящему нет. Цзян Чэн резко повернулся, уставившись на него. — Что значит нет?! Ты же говорил, что все мысли сбываются! — Они и сбываются, — ответил Вэй Усянь, не отводя взгляда. — Они начнут вести себя по-другому. Будут мягче, внимательнее. Но это не то же самое, что любовь. Чувства нельзя менять, даже если очень хочется. Цзян Чэн сжал кулаки. — Тогда какой в этом смысл? — сорвалось. — Для чего всё это? — чужая боль сквозила в воздухе и демону было искренне жаль, за всё. — Круг, желания, ты, если… это невозможно?! Вэй Усянь потянулся и тихо сказал: — Смысл в том, что у тебя есть то, чего они никогда не дадут. Ты можешь сам выбрать, кто будет для тебя семьёй. Кто будет рядом. Цзян Чэн отвернулся, плечи задрожали. Голос стал низким, почти глухим: — Но я хочу, чтобы это были они. Только они. — Я знаю, — Вэй Усянь произнёс это почти шёпотом. — Но иногда приходится принимать, что желания не меняют сердце. Цзян Чэн закусил губу, чтобы не выдать, как больно услышать эти слова. Всё внутри будто рушилось, и он ощущал себя маленьким ребёнком, которому снова и снова говорят: «недостаточно». Вэй Усянь осторожно коснулся его плеча. — Я не брошу тебя. Даже если… — он осёкся и не договорил, однако Ваньинь не придал значения этой заминке, мало ли, что там у демона на уме. — Просто знай: ты не один.

***

День с самого утра тянулся тяжело. Цзян Чэн всё ещё не мог отделаться от слов родителей, от того леденящего душу взгляда матери и равнодушия отца. Злость копилась внутри, окольцевав сердце тяжёлыми цепями, и каждая мелкая насмешка лишь подливала масла в огонь. На тренировочной площадке он услышал, как один парень сказал достаточно громко, чтобы все вокруг подхватили: — С таким характером ему только собак гонять, а не Юньмэн возглавлять. Смех прокатился по рядам. Цзян Чэн застыл. Сердце ударило в ребра. «Хотел бы, чтобы ты просто исчез». Мысль, пропитанная злобой и горьким отчаянием мимолётно пронеслась в голове, а сам юноша и подавно позабыл о материализации собственных мыслей с помощью демона. Чужой взгляд он не заметил. Вэй Усянь стоял поодаль, но был рядом, на губах демона задержалась лёгкая улыбка. Тем же вечером поднялся шум. Люди метались по Ордену, звали по имени. Тот самый парень, Цзин Ло, исчез. Не было ни следов, ни шума драки, будто его и не существовало. — Странно, — кто-то шептал. — Будто растворился. Цзян Чэн сидел в лесу, руки дрожали. В груди теснился страх: «Я же… я просто сказал это. Я не хотел всерьёз…» Отчаянье затапливало. Он не желал смерти, не желал зла, он просто подумал. И от этого погубил ещё одну жизнь. Возможно, если бы он просто задумался о том, чтобы наглец лишился языка, тот бы сейчас был здесь, а не неизвестно где, тогда юный Цзян Чэн мучился чуть меньше, тогда бы муки совести не сводили с ума, как сейчас. Вэй Усянь подошёл, присел рядом. Глаза блеснули слишком ярко. — Ты снова такой бледный, — мягко произнёс он. — Устал? — Это… — голос сорвался. — Это я сделал. — плаксивые нотки раздражали, хотелось выть от бессилия, но ещё больше от жалости к себе. Пострадал здесь не он, но ноет он один. Улыбка Вэй Усяня стала тише, глубже, почти ласковой. Он наклонился ближе, прошептал так, что слова обожгли ухо: — Всё, что ты пожелаешь – я исполню. Цзян Чэн вздрогнул. В его голове всё смешалось: страх, вина, и одновременно странное чувство силы, наполненное горечью. Ночь была тихой, только трещал костёр и вдалеке отзывалась сова. Все уже разошлись, единицы продолжили поиски, а Цзян Чэн не мог уснуть. Он сидел, сжав колени, и впервые за долгие дни не пытался сдерживать слёзы. В груди жгло: он мог одним словом стереть человека из этого мира, а возможно и из всех миров, но не мог добиться простого, самого элементарно, что дети по умолчанию получаются от своих родителей — тёплого взгляда матери, ласковой улыбки, добрых слов, ободряющего хлопка по плечу от отца, пожеланий удачи и взгляда, переполненного гордостью за сына. Вот так вот. — Почему… — шёпот сорвался с губ. — Почему всё что угодно, кроме этого?.. Слёзы текли по щекам, он знал, что выглядит жалко, но остановиться не уже не мог. Жгучая обида не отпускала. Она надёжно окольцевала тело и разум и лишь шептала о том, как бы было здорово, будь всё иначе. Несчастная частица «бы» отдавалась тупой болью в сердце. Вэй Усянь появился бесшумно, как всегда. Сел рядом, склонил голову, будто слушал мелодию его рыданий. — Ты снова плачешь, — сказал он тихо, но без осуждения. — Чего же ты хочешь, Чэн? Скажи, и я сделаю. Цзян Чэн резко поднял голову. Глаза опухшие, голос дрожит: — Я хочу… чтобы они меня любили! Чтобы хотя бы раз сказали, что я им нужен! Вэй Усянь замолчал. Улыбка исчезла. Он смотрел прямо в глаза, слишком внимательно. Потом покачал головой. — Я могу многое. Исчезновения, победы, любые слова на устах людей. Но не чувства. Их сердце мне не подвластно. — Значит… — Цзян Чэн всхлипнул, глухо уткнувшись в ладони. — Значит, я никогда этого не получу?.. Вэй Усянь протянул руку, почти коснулся плеча, но не сделал этого. Взгляд его оставался странным: в нём было сочувствие, но и холод, от которого становилось неуютно. — Любовь нельзя сделать. Даже демону. — Ты можешь… вернуть назад? — Что именно? — Вэй Усянь улыбнулся, но взгляд его был серьёзен. — Цзин Ло вернуть. Демон опустился на корточки. Его глаза потемнели. — Не всё можно вернуть. Не всё хочет быть возвращённым. — Но ты можешь? — Цзян Чэн сжал кулаки, в голосе зазвенела отчаянная просьба. — Если я попрошу! Вэй Усянь задумался. Потом мягко сказал: — Попробуй. Скажи желание. И Цзян Чэн сказал. Голосом дрожащим, но ясным: — Верни его. Пусть будет жив. Пусть всё забудет. — и мог лишь надеятся, чтобы искренность перевесила всё. Долгое молчание. Потом лёгкий кивок. — Считай, исполнено. И исчез. Утром Цзин Ло вернулся сам. Уставший, запылённый, с потерей памяти, будто просто сбежал в лес и не знал, как вернуться. Лекари развели руками. Наставники выдохнули с облегчением. А Цзян Чэн стоял в тени и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Как темнота становится частью его самого. С утра в лагере стояла необычная суета. Сегодня проходили состязания по боевым искусствам между молодыми наследниками. Стрелы, мечи, заклинания, всё, чем гордились кланы. Цзян Чэн молча натягивал лук, руки чуть дрожали. Он ловил взгляды насмешливые, испытующие, равнодушные. Каждый из них казался ножом. Каждый из них заставлял сердце биться чаще от нахлынувших эмоций, а внутреннее разочарование так и шептало о какой-то глупости. Если бы Вэй Усянь был рядом… Эта мысль вспыхнула и не отпускала. Он привык, что тень всегда шагает рядом, ухмыляется, подсказывает, обещает, что любая ошибка может быть «исправлена» одним словом. Но Вэй Усяня не было. Он исчез с самого утра, не появлялся в толпе, не стоял за спиной, не бросал привычных подколок. Цзян Чэн чувствовал себя голым. — Следующий! Он вышел вперёд. Лук в руках был тяжёлым, воздух обжигал лёгкие. На миг показалось, что земля уходит из-под ног. Я ведь сам ничего не стою… без него… Но люди смотрели. Ждали. «Пусть попадут». Он сжал зубы, вытянул стрелу, вдохнул и выстрелил. Первая попала в мишень, в кольцо рядом с центром. Вторая точнее. Третья в яблочко. Шум прошёл по рядам, кто-то одобрительно кивнул. Цзян Чэн не улыбнулся. Победа жгла изнутри не радостью, а пустотой. Всё, чего он хотел, увидеть в толпе лицо Вэй Усяня, поймать этот знакомый взгляд, где сквозь насмешку всегда было обещание: «я с тобой». Но его там не было. Когда состязания закончились, и другие радовались своим результатам, Цзян Чэн остался стоять в стороне, глядя на лук в руках. «Ну и где ты?», — беспокойная мысль пронеслась в голове и прочно засела там. Ответом была тишина. И вдруг внутри подкралось мерзкое: А если он исчез навсегда? А если я пожелал слишком многого?.. Если надоел ему? Нет, такого не может быть, он же не может исчезнуть если не исчезну я. А если может? Бесчисленное количество если. Вечером лагерь стих. Ребята обсуждали результаты состязаний, смеялись, спорили, а Цзян Чэн сидел в стороне. Он всё ещё чувствовал жгучую пустоту внутри. Победа на глазах у всех ничего не значила без того, кому он хотел её показать. И когда в сумраке костра рядом бесшумно появился Вэй Усянь, сердце у Цзян Чэна сжалось. Он не бросился к нему, не закричал, но пальцы вцепились в колено так, что побелели. — Ты где был? — голос прозвучал глухо, но в нём слышалась сдержанная дрожь. — Почему не был рядом? Вэй Усянь уселся на землю, вытянул ноги, подбросил в огонь веточку. Его лицо озарилось оранжевым светом, и улыбка казалась ленивой, беззаботной. — Я был здесь, — ответил он спокойно. — Просто забрался на скалу за полем. Видел всё. — Видел? — Цзян Чэн резко поднял голову. — Значит, ты мог подойти ближе, но не подошёл?! — неприятное чувство сдавило виски, будто бы его предали. Вэй Усянь слегка пожал плечами. — Мне не нужно было вмешиваться. Ты справился сам. Внутри всё сжалось. Вместо гордости или облегчения Цзян Чэн почувствовал, как по телу пробегает волна злости. — Ты… специально?.. — прошептал он, глядя прямо в глаза демону. — Специально оставил меня одного? — Ты ведь сам хотел выиграть, — мягко сказал Вэй Усянь. — Вот ты и выиграл. Разве это плохо? Цзян Чэн отвернулся. Горло перехватило, будто бы шипы сдавили изнутри, не выпуская ни слова наружу. Он не мог признаться вслух, но впервые за долгое время почувствовал, что ненавидит его улыбку, слишком лёгкую, слишком равнодушную. А Вэй Усянь промолчал о том, что проигнорировал его желание, впрочем как и на прошлых соревнованиях. Утро началось как-то особенно тихо. Солнце только-только коснулось горизонта, в лагере слышались сонные шаги и стук вёдер с водой. Цзян Чэн проснулся раньше других, глаза сами открылись, будто и не спал вовсе. Он сидел на своей постели, глядя в пустоту. Вчерашняя злость никуда не ушла, только переплелась с усталостью и какой-то тяжёлой пустотой внутри. «Я же могу… всё, что захочу». Рука дрогнула. Ему вдруг до боли захотелось чего-то простого. Не победы, не признания, не улыбки родителей. Просто, чего-то обыденного, обычного, земного. Он вдохнул, сжал пальцы в кулак, «Пусть у меня в руке прямо сейчас будет яблоко». Мгновение ничего не происходило. Только стук сердца отдавался в висках. И вдруг ладонь потяжелела. Цзян Чэн дёрнул пальцами и ощутил гладкую холодную кожуру. Он медленно разжал руку. На ладони лежало яблоко. Красное, налитое, словно только что сорванное с ветки. Он замер, уставившись на него. — Получилось… — сорвалось почти беззвучно. В груди на секунду что-то дрогнуло странная смесь восторга и ужаса. Он поднял плод к губам, но остановился. «Это же… настоящее?» Шаги за спиной прозвучали так тихо, что он вздрогнул. — Утренний завтрак, — лениво произнёс Вэй Усянь, словно наблюдал за ним всё это время. Он облокотился о дверной косяк, глаза блестели насмешливо. — И правда, оригинально. Обычно люди хлеба просят или вина, а ты яблоко. Взгляд Цзян Чэна снова метнулся к яблоку в своей руке. Оно было тёплым от его пальцев, пахло сладко, живо, слишком реально. Он вдруг со всей силы бросил его о стену. Плод разлетелся, брызнули капли сока. — Почему… — голос сорвался, хриплый, дрожащий, — если я могу вот так… почему они не могут меня любить?! Вэй Усянь долго смотрел на липкие следы на полу, потом перевёл взгляд на него. Улыбка стала мягче, почти жалкой. — Потому что яблоко проще, — стараясь звучать мягко-обыденно, не давая повода ни на что. Тишина накрыла комнату. Цзян Чэн сжал кулаки, чувствуя, как снова накатывает — злость, бессилие, желание разбить всё вокруг. А Вэй Усянь подошёл ближе, опустился рядом, и сказал тихо: — Но ты всё равно сильнее, чем думаешь. Цзян Чэн не пошёл на утреннюю тренировку. Он сидел в комнате, раз за разом сжимая и разжимая кулаки. Внутри кипело что-то новое, не просто злость, не просто обида. Это было чувство, будто мир наконец-то дал ему инструмент и он понял как пользоваться. «Я больше не хочу быть слабым. Я хочу, чтобы они видели». Дверь чуть скрипнула. Вэй Усянь снова появился так, будто был здесь всегда. На лице играла та же спокойная улыбка, но в глазах блеск нетерпеливого любопытства. — Ну? — протянул он, лениво садясь на стол, — Ты наконец понял, как это работает? Цзян Чэн поднял взгляд. Внутри его голоса было что-то новое твёрдое, резкое, непривычное даже для него самого: — Я хочу власти. Вэй Усянь на секунду замер, потом рассмеялся. Негромко, низко, с ноткой удовлетворения. — Вот это звучит правильно, — сказал он, словно лаская слова. — Наконец-то. Не яблоки, не чужие жалкие взгляды. Власть. Это куда вкуснее. Цзян Чэн нахмурился, но не отвёл глаз. — Я хочу, чтобы они перестали смеяться. Чтобы все, кто смотрит свысока боялись. Чтобы каждое слово против меня застревало в их горле. Демон склонил голову набок. Его улыбка стала хищной. — Боязнь и уважение часто путают, — заметил он. — Но и то и другое… вкусная пища для власти. Цзян Чэн сжал пальцы. Где-то глубоко внутри жгло: это неправильно. Но другая часть сильнее, громче требовала. — Сделай так, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пусть каждый, кто посмеет назвать меня ничтожным, хотя бы один раз почувствует, что значит бояться меня. Вэй Усянь скользнул с края стола и подошёл ближе. Его тень легла на лицо Цзян Чэна. — Ты наконец начинаешь говорить как мой человек, — прошептал он, и в этих словах было и обещание, и приговор. Он протянул руку и почти коснулся его лба кончиками пальцев. Воздух вокруг дрогнул, в комнате стало холоднее. — Хорошо. И в тот миг, когда слова прозвучали, Цзян Чэн почувствовал, что-то сдвинулось. Не вокруг, а внутри него самого. Как будто невидимая сила медленно разворачивалась в груди, расправляла крылья. Ему стало трудно дышать, но взгляд оставался твёрдым. Вэй Усянь улыбнулся шире, глаза его блеснули алым. — С этого всё только начинается.