Беспутник

Они смотрят друг на друга с нескрываемыми неприязнью и ненавистью. Пронзают друг друга взглядами, один, кричащим: ты чужак, и второй, непримиримый к своему заключению в этом крохотном проклятом городе: да, чужак. И сам это ненавижу, веришь? А тот не верит, конечно. В проклятом городе веры ни на слово, ни во что-то выше никогда не было, само слово это чуждое, блуждающее подальше от этих мест, одинокое, воющее. Ты не видишь, как я гнию изнутри? Задал бы этот вопрос каждому, но он застревает в горле, заткнутый этим сверкающе-ненавистным во взгляде: чужак. Был, есть, буду. Город-то крохотный, все знают друг друга, давно тошнить тянет от одних и тех же лиц в автобусах, дрожащих по колдобинам от остановки до остановки, все новые лица воспринимают в штыки — никого нового сюда не нужно, и своих хватит по горло. Да и зачем сюда? В одной из двух лавок на окраине проклятого местечка не находится ни единого ответа — хоть читай этикетки на макаронах и расфасованном по полиэтиленам печенье, хоть нет. Все сумбурно, все свалено в кучу — крупа, консервы, там же торчит селёдка рядом с лимонадным горлышком. Непорядок, один сплошной беспорядок, бардак, как и везде. И коробки, коробки, распластанные по полу коробки, о которые принято шаркать при входе. Там же прислонены к стенке их ещё не распятые собратья. Сигарет не видно — неприметно валяются под прилавком; мрачноватая дама хмуро и с недоверием оглядывает новое лицо и хмыкает, агрессивнее пробивая молоко с пачкой масла кому-то передо мной на калькуляторе. Побыстрее бы, но здесь никто никого не торопит — куда? В этом городе не торопятся. А я, дурак, все куда-то спешу и нервно постукиваю пальцами о прилавок, пока по копейкам выдаётся сдача после характерного щелчка кассы. Поглядите, ломится от купюр. Здесь карты не ловят? Нет, их принимают, но на мою косятся. Чужак. Был, есть, буду. Везде чужак. Что в больших городах, что в малых. Из больших просто бегу быстрее. ...Тела не сплетаются в жарком танце — извиваются сами по себе напротив друг друга, такие разные, но с одной объединяющей их особенностью, крохотной совсем — неестественно расширенными зрачками. Щёлкает напольная лампа, сжирая полумрак противным желтоватым светом, а они остаются такими же. Журчит наливаемая в стакан вода — зрелище странное, ещё страннее, когда тела — замирающие друг напротив друга, продолжают глаза в глаза, так пристально, будто в них осталась разумность, но он знает — ничего они, ничего-ничего-ничего наутро не вспомнят. Если ещё отойдут к утру. Он — я, то есть. Просто порой о себе — в третьем лице. Невесть откуда взявшаяся привычка, столь давняя, что до истоков не докопаешься. На их «светских встречах» я всегда мечтал оказаться пустым местом, элементом декора, пустышкой, наполовину опустевшей бутылкой, которую в запале кто-то пьяный или обдолбанный вышвырнет в приоткрытое окно. Пусть бьётся, черт с ней. С алкоголем — тоже; я никогда его не пил. Оттуда и контраст — за отупевшими от выкуренной травы взглядами летней ночью в жарком номере наблюдал, выхлебывая одну воду из бутылочки с хеллоу китти. Иногда я считаю себя лягушкой, бултыхающейся в воде, не способной стать рыбой, но именно об этом всю жизнь мечтающей. Остаётся лишь мимикрировать, как получится, но обман всегда быстро распознается. Жаль. А впрочем, нет — наплевать. Непринятые городом гниют заживо. Эта участь уготована мне. — А ты чей? Запах тёплого масла отвратителен, уже фантомно щекочет ноздри — внезапно заговоривший сжимает только что купленную криво завернутую в упаковку пачку в руке, деформируя длинными пальцами, и небрежно постукивает ей о прилавок. Взгляд не поднимается выше — нет интереса к лицам собеседников, глаза в глаза — нет, обойдёмся без этого. — Ничей. С руками в длинном кармане тёплой серой толстовки и взглядом, мажущим чуть ниже шеи и застывающим где-то на одной точке. — Ничейные сюда не переезжают. В этот город чужаки не являются поодиночке — не хватает духа, да и не приживаются никогда — бегут, бегут, бегут прочь, отпугнутые местными. Нет, меня никто не предупреждал. Это так, опыт, исходя из него и делаю выводы. В этот город приходит одна скрипучая электричка с перепачканными отпечатками ладоней помутневшими стеклами. В ней всегда одни и те же лица, как и в автобусах, местных парках, как и на каждой лавочке — одно и то же, одни и те же, одно и то же. Из этого городка убегают в восемь тридцать шесть, вторая попытка, последняя на день — в половине пятого вечера. И неизменно, неизменно возвращаются на следующий день или чуть позже — это место притягивает назад, пересчитывает своих странников. А я, а что я? Быть может, городишко притянул меня вместо покинувшего его беглеца? Для равновесия, так сказать. Здесь ведь десятилетиями не меняется население — рождаемость не падает и не растёт, только новые районы по окраинам слегка разрастаются вширь, они — лёгкие города, распираемые вобранным кислородом. Рельсы тянутся рваными линиями к низким облакам, застывшим на горизонте, тянутся, бесконечные, большую часть времени бесхозные — железные колеса вышибают из них искры трижды в день, электричкой и поездом. Трижды — в одну сторону, трижды — в другую. Из года в год, из года в год, из года в год. Не нужно проживать здесь десятилетия, чтобы это понять. Прибыв на железных колёсах, на них же ты и уйдёшь. На них же уеду и я. Однажды. Только присмотрюсь... присмотрюсь к этой веренице низких домов поближе — может, в одном из них мне все же найдётся место? Хотя кого я обманываю. Ха-ха. Найдётся, как же. Я даже внутри себя не могу найти этот покой, так с чего бы, с чего бы ему найтись где-либо извне? Душа рвётся к небу, парит, парит над этим проклятым городом, все выше возносится, пока тело гниёт в этой пятиэтажке с видом на лес и одиноко стоящие у его кромки бараки. Я чувствую это с первых же секунд. Секунд нахождения здесь. На этом перроне. Чувствую в этом магазинчике, в который заставил себя спуститься к вечеру, чтобы с утра было, что закинуть в желудок; сыр с хлебом — вот, с чего начинается жизнь в этом городке. Чувствую на третьем этаже, вглядываясь с балкона в то, что под покровом ночи скрывают уходящие в непроглядный мрак стволы деревьев. Наговариваю, скажете. Наговариваю. Предрекаю? Да, однозначно. Быстро делаю выводы. Этот город сам выселяет меня, отторгает, я не чувствую в нём себя живым. В нем будто есть место только для его исконных жителей — серых, нет, даже пожелтевших, выцветших, сплошь одинаковых людей, подверженных одной только им понятной моде — ни в одном городе я подобного не наблюдал. Этот явно особенный. Проклятый. Проклятый мной.