Беспутник

Февраль, март, октябрь. Эти месяцы для себя я считаю переломными. В них чаще обычного находил себя согнутым пополам где-то неподалёку от кровати, обычно — на полу, куда сам не замечал, как скатывался. Один раз — у мусорки, в тот день я даже решил, что там мне и место. Да, это единственное искреннее, о чем я тогда мог думать — там мне и место. Но это, опять же — февраль, март, октябрь. В остальные месяцы поспокойнее. Прямо сейчас — конец сентября. Душно и пыльно, влажная уборка не помогла — этаж третий, в окно летит все, что поднимает с земли разбушевавшийся суховей. Не удивлюсь, если пол этого крохотного балкона однажды окажется сплошь усеян начавшими подгнивать листьями. Первая ночь проходит так себе. Это окно над головой открыто настежь, но я все равно чувствую себя взаперти. Жарко, мне ужасно жарко, я всегда сплю с открытыми окнами, закрываю их, только если мешает какая-нибудь подоконная горланящая птица — подо что угодно могу заснуть, но под неё — нет. И откуда только взялась и сейчас? Кого зовёт? Почему в половине четвёртого утра? Я с этим окном и себя запираю — в привычках и чёртовых предрассветных мыслях, никогда не сулящих мне ничего хорошего. В четыре утра ни о чем больше не получается — ни о хорошем, ни о вечном, только о чем-то до тупого усталом и тянущемся будто испокон веков. Каждый день к четырём утра я больше не жилец — традиционно в это время меня покидают последние силы. Ночи... они тоже проходят одинаково, с завидной для любого полуночника закономерностью — что-то вроде агонии с полуночи до часу ночи, во время которой я нередко даю волю всему, что хочет разорвать меня изнутри на части, в том числе и слезам. Потом отпускает. Отпускает до двух или половины третьего — оживляюсь, способен даже пуститься в пляс, если поймать нужный настрой. И так вплоть до четырёх. А там... Там я мечтаю лечь спать в прохладе, с раздувающим шторы предрассветным ветром, но неизменно находится та подоконная зараза, что начинает кричать на своём птичьем, не умолкая и на одной ноте. Пока наглухо запираю окно, любуюсь рассветом. Мне нравится, что его, поднимающегося из-за леса, прекрасно видно. Мне нравятся предрассветные пейзажи за хрупкость их мгновений. Из старого деревянного окошка из моего далекого-далекого детства они всегда казались особенными — отвернёшься, и мгновение потеряно, и все светлее, светлее, светлее — в тон исчезающему, тающему полумесяцу. Это окошко, этот предрассветный воздух, отдающий чем-то особенным, неповторимым, меняющимся из города в город — от них исходит умиротворение, обволакивающее уставшую душу. Нежность. Прохладная нежность. Где бы я не был, где бы не оказывался — продолжаю искать за разными окнами в районе четырёх утра рассвет. В прошлый раз, откуда я сбежал, мне повезло жить с окнами на восток — там же узнал, что рассветы бывают зеленоватыми, и не просто изредка бывают — да постоянно они там такие. Реже — розовые. И синеватые, синеватые тоже порой. Ложась на рассвете, каждый раз рискую угодить в паутину «рассветных снов» — сны по обыкновению мне не снятся, но если небо посветлеет... Кажется, в такие моменты у меня темнеет в рассудке — все помутняется, путается, сплетается в бесконечный бред, из которого не получается с первого раза выбраться — с пробуждением брежу. Долго, со вкусом. А потом, стоит умиротворению неловко отпустить, выпустить из своих кратковременных объятий, отойти на пару робких шагов назад, приходит оно. Я бы сказал — коронное. Я себя ненавижу. Каждый раз затрудняюсь описать это чувство — хочу снять с себя кожу, выломать ребра по одному наружу, разбивать голову о стену до тех пор, пока от неё не останется кровавое месиво. Или пока тело не осядет на пол. Хочется вцепиться кому-нибудь в глотку, вытрясти ответ, по-че-му. По-че-му это все? Это — без неведомой причины. Не размышления, нет — твердая самоненависть. Но это не страшно. Страшно, когда это — с причиной. По-настоящему страшно. На следующий день все тело покрывается нервными пятнами, и хорошо когда руки, но в последнее время — лицо. Расцарапать бы его, их, всего себя. Просто невмоготу. Хочется. Хотелось повредить и глаза — знаете, таким мерзким навязчивым желанием, едва-едва теплящимся где-то на подкорке, но постоянным, неконтролируемым. Оттого и новая привычка придавливать своим весом вторую руку, пока читаю что-то с экрана — чтобы заняты были обе и ни одна из них не ошивалась вблизи лица. Откуда мне знать, что вытворю. Что угодно могу ведь. Это так, из последнего. Хотите чего-нибудь из давнего-давнего? Подождите, дайте вытащить на поверхность, на всеобщее обозрение. Внимайте. Я подружился с часами. С тех пор они перестали показывать мне время, но показывали куда большее. Пять, шесть. Восемь, девять. Первая и вторая половина бега секундой стрелки по кругу. Знаете, что это значит? Хоть представить можете? Нет, фантазии не хватит. И понимания. Понимания тоже не хватит. Может, объясню позже. Вы поймите, к четырем утра я не жилец и не мыслитель — объяснения путаются, бредовая паутина мыслей уставшего сознания вовсю плетется, до рассвета всего ничего. С силой растираю руки от запястья до локтя, каждый раз проезжаясь ладонью по продолговатым буграм — в те времена, когда в голову ещё не приходила мысль запретить калечить себя, не было нервных пятен, но пятна — они, твари, сходят, а это... Это — нет. Это — на всю жизнь. Это — то, что было с причиной. Да к черту. Растираю руки — так сон отступает, не знаю, к своим двадцати четырём так и не распознал, как отгоняют желание спать эти нехитрые движения. К пяти утра не хочется ни-че-го. Долго валяюсь на маловатом для меня скрипящем диване, касаясь пальцами ног стены — не вытянуться, наоборот, пространство вынуждает сжаться в комочек. Хрена с два. В какой-то момент забываюсь, перед этим темные шторы светлеют — солнце встаёт. Освещает и лес этот, и невзрачные ряды пятиэтажек, и город, не знающий о моем существовании, присутствии здесь, на его окраине. Забываюсь, чтобы наутро в голову лезло одно — из категории полуправдивого бреда, такого, что поди выберись из его нежных лапок, выскобли эти прилипающие внутри к стенкам головы нашептывания. ...Все ищут путь домой, а он — из дома. Беспутник, чёртов беспутник с беспокойным нравом и протирающимися подошвами любой обуви. Однажды меня спросили, теряюсь ли я в пространстве, просыпаясь где-либо, и сколько мне требуется, чтобы осознать, что подо мной за постель. Нет, в кроватях я не теряюсь. А вот в незнакомых городах — очень даже. ...Забыться часов так на семь под бредовые картинки смазанных неуловимых сновидений, после — силком поднять себя и без ощущения моральной перезагрузки после предыдущего дня заставить отдраить новое жилье до блеска, стирая колени о паркет — тряпка есть, швабра не предусмотрена, ползай. На бездумные поиски еды (ни в одну из двух вчерашних лавок не хочется, обе оккупированы местными — из окна углядел) в неизвестном направлении шагаю довольно быстро, уверенно так, будто безошибочно знаю место назначения. Может, сердце его и знало. Проклятый город водит кругами, хотя улочки эти — квадрат на квадрате, только в дворах и можно заплутать, и то — дальше, намного дальше, ближе к центру городишки, а здесь... Здесь — окраина. Домишки у самой-самой кромки леса, за ними — непроглядная темень, лишенная фонарей. Ноги сами принесли. Не хотел ведь. Запыленные кроссовки так и норовят пройти вперёд, ко второму слева домику — туда и тропинка протоптана, и трава примята вокруг разбитых каменных плит, выложенных узкой дорожкой. Нет, ни шагу вперёд — нечего, нечего нарушать спокойствие этого места, приближаться к простому забору из железа с шифером — в соседних домиках горит свет, незамеченным не останусь, а в этом, как и во всех крошечных городах, слухи расползаются быстро — пропади завтра у кого-нибудь прислоненная к забору лопата, свалят кражу на ошивавшийся неподалёку мужской силуэт. Меня, то есть. Будь я чуть осмотрительнее или обладай более развитой интуицией — обернулся, непременно обернулся бы на эти последние перед лесом дома, оставшиеся за спиной, после решения выдвинуться в сторону своего нового обиталища. Обернулся, прищурился, замечая на втором этаже приманившего меня деревянного домика зажегшуюся настольную лампу, уловил бы силуэт... Это узнается позже, с чужих слов. Не обернулся, не ощутил, что за удаляющейся в сторону ветхих пятиэтажек спиной наблюдали. Я ведь — пешком по лестнице в освещенном подъезде — силуэт мелькал на каждом этаже, в каждом подъездном окне, выходящем в сторону леса. После — зажег в своей крохотной квартирке свет, попутно кидая в кипяток пачку купленных всё-таки в той же лавке макарон. А окно у меня... Все туда же выходит, на лес.