Hotshot

Кейтлин терпеть не могла репортеров. В годы ее взросления они так бесцеремонно и постоянно присутствовали в ее жизни — учитывая должность матери в Совете и пост отца как Главного хирурга, а также давний статус семьи Кирамман, — что, откровенно говоря, Кейтлин считала их ничем не лучше стервятников. Она видела худшее, что могла предложить пресса, — и сама стала жертвой аутинга со стороны «Пилтоверского Вестника» в абсолютно мерзкой разоблачительной статье, когда ей было четырнадцать. С тех пор ее мнение о журналистах упало еще ниже. Ее семья выиграла иск о клевете против издания, и оно разорилось из-за судебных издержек и штрафов за публичные спекуляции о сексуальных предпочтениях несовершеннолетней, но ущерб уже был нанесен. Девочки-подростки могли быть особенно жестокими. Кейтлин плотнее запахивает броню, на создание которой потратила всю жизнь, наблюдая, как съемочные группы убираются от фасада пожарной части. Кипящая ярость, которая начала бурлить в ее груди, как только она включила новости этим утром, не столько остывала, сколько твердела. Она стояла прямо и гордо, высоко вздернув подбородок, гарантируя, что часть 516 сможет поднять ворота и приготовиться к выездам без происшествий и домогательств. Она мысленно усмехается. Историческое здание. Никого уже много лет не волновало это жалкое подобие здания. Кейтлин знает это наверняка, потому что со вчерашнего вечера, когда шеф Вандерсон позвонил ей из-за пожара, она находилась в участке, собирая информацию, которая могла бы сдвинуть дело с мертвой точки. Она также выезжала на место происшествия, чтобы осмотреться лично. Она видела таблички, развешанные на заборе вокруг территории — в основном они остались целы, разве что слегка обгорели. Здание было признано аварийным и подлежало сносу. Мысли Кейтлин вертятся вокруг пожаров; она пытается понять «почему», чтобы, возможно, вычислить «кого» и суметь предотвратить следующий удар. Ее лицо становится еще суровее от осознания того факта, что частота пожаров возрастает, а их неспособность как следует осмотреть те бочки — если ее догадка верна — означает, что вряд ли она во всем разберется до следующего возгорания. Она окидывает суровым взглядом тротуар поблизости, убеждаясь, что репортеры действительно ушли, после чего делает глубокий вдох и отворачивается, зашагав прочь от пожарной части. В руке у нее уже зажат мобильный. Раздается два гудка, прежде чем в трубке звучит низкий голос: — Детектив. — Шеф Вандерсон, — говорит Кейтлин вместо приветствия. — Репортеры ушли, вы можете возвращаться к своим обычным делам. — Спасибо, детектив, — произносит шеф, и в его голосе сквозит благодарность. Ритмичный цокот каблуков Кейтлин по тротуару ускоряется, и она ненавидит сам факт того, что он вообще испытывает какую-либо благодарность. Ёбаные стервятники. — Не за что, шеф. Мне нужно отлучиться по одному небольшому делу — я вернусь в часть минут через двадцать. Пожалуйста, передайте мои извинения пожарным, которые ждут опроса. На другом конце провода слышится какое-то бормотание, а затем голос начальника пожарной охраны звучит громко и ясно: — Спасибо, детектив, обязательно передам. До скорого. — До встречи, — говорит Кейтлин, вешая трубку. Она снова ускоряет шаг, направляясь к месту назначения и позволяя ширине своего шага и жестким ударам подошв о тротуар умерить часть этой старой ярости и нового разочарования.

***

Девятнадцать минут спустя Кейтлин снова приближается к пожарной части, на этот раз балансируя большой коробкой на одной руке и держа телефон в другой; ее пистолет и жетон надежно спрятаны в портфель, за которым она успела зайти по пути. — Джейс, правда, мне пора, я уже почти у пожарной час... Но на этот раз ее лучший друг и слушать ничего не желает. — Кейт, работа — это вся твоя жизнь. У тебя не было свиданий с тех самых пор, как твоя мать застукала тебя с Самантой... — Сарой, — поправляет Кейтлин. — ...у тебя не было отпуска, кажется, вообще никогда. Кейтлин открывает рот, чтобы возразить, но Джейс ее опережает: — Тот выходной на пляже, куда я тебя вытащил, и где ты всё время пялилась в материалы дела, которые тайком пронесла в багаже, не в счет, так что даже не пытайся. Кейтлин закрывает рот. — Ты можешь взять один выходной и пойти со мной на открытие клуба. Спроси Грейсон, если тебе от этого станет легче, но ты же знаешь, она скажет тебе уделить немного времени себе. Так что тебе лучше просто согласиться, чтобы я мог начать подбирать тебе наряд. Кейтлин приподнимает бровь, уже отчетливо различая открытые подъемные ворота с более близкого расстояния. — У тебя для меня даже наряда еще нет? Ты уверен, что серьезно относишься к этому мероприятию? На другом конце провода Джейс вздыхает. — Ты и сама знаешь, что это будет охренительно грандиозно, и, если хочешь знать, я ждал, когда нам вернут нашу обувь, прежде чем окончательно определиться с образами. Кейтлин как вкопанная останавливается на тротуаре. — Погоди. «Нашу обувь»? Джейс мычит в знак подтверждения. — Ты заказал нам парную обувь по индивидуальному дизайну для открытия клуба? Она, надо признать, одновременно в ужасе и заинтригована. У Джейса и впрямь отличный вкус. Даже если он склонен слегка перегибать палку. — Нет, я заказал нам сочетающуюся обувь по индивидуальному дизайну для одного из крупнейших событий в Пилтовере в этом году. Кейтлин посмеивается, продолжая идти к части. — Ты просто невыносим. — И ты меня любишь, и тебе очень понравится обувь, которую ты сможешь надеть, только если пойдешь со мной на открытие этого клуба. Кейтлин практически видит его взгляд брошенного щенка. Она знает, что если откажет ему по телефону, он заявится к ней на порог и обрушит на нее всю мощь своего впечатляющего умоляющего взгляда лично. И, ну... прошло довольно много времени с тех пор, как она делала что-то для себя, не считая переезда и поиска подходящей кофейни... Кейтлин неожиданно для себя произносит: — Хорошо, Джейс. Я пойду. — Да! Спасибо, Кейт, ты не пожалеешь. Это будет грандиозно! Там будет выступл— Пока Кейтлин приближается к подъемным воротам, а Джейс продолжает вещать о том, почему именно Кейтлин не пожалеет, что проведет свой первый за долгое время выходной в ночном клубе, она ловит себя на довольно жалкой надежде, что у Вай сегодня выходной. Она знает, что это не так. В эту ротацию Вай числится в дневных сменах — шеф Вандерсон дал ей график дежурств команды. Поэтому, пока Джейс без умолку болтает, не замечая ее растущей паники, она сосредотачивается на том, чтобы заморозить остатки раны, нанесенной Вай, чтобы стать неуязвимой и готовой к любым будущим выпадам. Дополнительное подкрепление, которое она сейчас несет в руке, приносит ей некоторое утешение, но особой надежды она не питает. И, ну... Им в любом случае скоро придется поговорить снова, даже если Вай и не значится в ее сегодняшнем расписании. Кейтлин ненавидит себя за то, что совсем не боится этого, даже зная, как Вай к ней относится. Даже зная, что Вай всё для себя решила, не дав ей ни единого шанса. Она понимает, почему Вай так себя чувствует — как тут не понять, после того, что рассказала Грейсон? — но это всё равно ранит. И всё же... она по-прежнему чувствует это притяжение, ее разум отказывается отпускать зародившуюся надежду, эту маленькую фантазию, которая манила ее целых полгода, а затем обрела реальные очертания в тот самый миг, когда Экко протянул ей тот клочок бумаги с цифрами и именем. Тот клочок бумаги, который она теперь вернула, пусть даже его содержимое навсегда выжжено в ее памяти. Кейтлин стряхивает остатки разочарования, проходя последние метры до подъемных ворот, и вежливо кивает нескольким пожарным, сидящим на складных стульях между пожарной машиной и входом в часть. Некоторая часть тревоги отпускает ее, когда она проходит мимо них — их вид оказался более расслабленным, чем она ожидала. Ее защитные механизмы были наготове: либо для встречи с ужасом очередного пожара, либо для очередной порции недоверия и гнева, которые, хоть и были вполне объяснимы, всё равно оставались неприятными. Она и не осознавала, насколько сильно переживала из-за возможного нового нападения, из-за своей неспособности раскрыть эту серию странных поджогов, в которых почти не было зацепок. Бочки — хорошая зацепка, но почти во всех случаях здания пострадали слишком сильно, чтобы можно было провести надлежащее расследование и пойти по этому следу. До сих пор никто из пожарных не видел ничего полезного. А это значит только одно: им понадобится больше данных, больше улик, которые они, скорее всего, смогут получить лишь в случае очередного пожара. Остается лишь надеяться, что следующий не будет хуже предыдущих. Кейтлин с силой выдыхает, проходя вглубь пожарной части и выкидывая из головы роящиеся мысли. Вероятно, в будущем ей предстоит провести в части еще не одну долгую ночь, но в этом нет ничего нового. Проходя вдоль пожарной машины, она замечает шефа Вандерсона, беседующего с несколькими членами своей команды. — А, здравствуйте, детектив, — говорит он, когда она подходит, и Кейтлин напускает на себя приветливый вид, поднимая свою покупку чуть выше. — Здравствуйте, шеф. Я тут кое-что принесла для вас и вашей команды. Куда я могу это поставить, прежде чем закончить последние на сегодня опросы? Брови шефа Вандерсона ползут на лоб, но он никак не комментирует то, что Кейтлин принесла в его пожарную часть большую пастельно-розовую коробку. — Это очень мило с вашей стороны, детектив. Если хотите, можете занести ее в комнату отдыха по пути к вашему кабинету для опросов. Кейтлин кивает. — Отличный вариант. Я просто подумала, ну... я знаю, какими ужасными могут быть подобные медийные бури, а пирожные еще никогда ничего не портили. Они вместе посмеиваются, и шеф Вандерсон жестом приглашает ее следовать за ним по уже знакомому маршруту к комнате для опросов. Той самой комнате, где Вай разрушила ее фантазию, ясно дав понять, что именно она думает о Кейтлин и о месте, которое Кейтлин называет домом. Кейтлин хмурится, ругая себя за ход своих мыслей. Они быстро доходят до комнаты отдыха, и начальник пожарной охраны направляет ее к длинной столешнице в одной из частей помещения. Поставить коробку и откинуть крышку, чтобы показать угощения внутри, — дело одной секунды, а затем, быстрее, чем Кейтлин успевает морально подготовиться, они уже стоят у ее комнаты для опросов, и шеф Вандерсон прощается с ней, обещая прислать следующего члена команды. Оставшись одна в маленькой комнатке, Кейтлин делает глубокий вдох, собираясь с силами перед предстоящими несколькими часами.

***

— Эй, Вай! Вай оборачивается на свое имя, ее подбородок измазан кремом. — Ага? — отзывается она, невнятно мыча сквозь набитый выпечкой рот. Эти мелкие засранцы были на редкость вкусными. — Мы выдвигаемся? — спрашивает Экко. — Майло с Клэггом интересуются. Вай пожимает плечами. — Да, наверное, скоро. Нам нужно успеть домой вовремя, чтобы всё подготовить. Нельзя заставлять именинницу ждать. Экко смеется — легко и понимающе. Они с Пау близки — в чем-то, возможно, даже ближе, чем Вай со своей сестрой, хотя никто из них ни разу не пытался зайти дальше. Вай иногда задается вопросом: есть ли на то причина, или они просто боятся, или, может, они слишком ценят свою дружбу, чтобы так ею рисковать. Она не любит спрашивать — Паудер может слишком остро реагировать на подобные вещи, — но она всегда давала понять им обоим, что готова выслушать, если они когда-нибудь захотят поговорить. Экко разглядывает крем на ее лице. — Ты же знаешь, откуда это тут взялось? Вай прищуривается, внезапно заподозрив неладное, но она слишком довольна восхитительным сливочно-сырным кремом и бисквитом «Красный бархат», чтобы вложить в этот взгляд всю свою ярость. Свой взгляд «Жуткой Суки», как называла его Паудер. — Детектив Кирамман принесла, — говорит Экко, приподняв одну белую бровь. Вай свирепо зыркает на него — что весьма впечатляет, учитывая, что сейчас она похожа на пятилетку с рожком мороженого в разгар лета. Экко лишь приподнимает вторую бровь. Вай швыряет бумажку от капкейка в мусорку с большей силой, чем требовалось, и медленно жует. — Да что с тобой такое? — спрашивает Экко, не то чтобы сердито, скорее... раздраженно. Вай фыркает: — Какого хрена она притащила нам капкейки? Она ясно дала понять, что находится здесь ради работы. Вандер не упоминал, что в ее резюме есть пункт «кондитер». Экко лишь недоверчиво хмыкает, закатывая глаза. — Слушай, если ты хочешь вести какую-то странную вендетту против детектива, которая часами торчит здесь, пытаясь нам помочь, которая сегодня утром разогнала всех этих ёбаных мудаков и которая принесла нам кексы просто потому, что знает, какой отвратной может быть пресса — ради бога. Но я думаю, тебе стоит быть честной с самой собой насчет того, почему ты так пиздецки на нее злишься. Вай просто пялится на него. Взгляд Экко опускается чуть ниже. — А еще ты вся измазана кремом и выглядишь как полная идиотка. Так что. Ну, знаешь. Наверное, стоит умыться, прежде чем мы пойдем тусить вечером. Он смотрит на нее твердым, немигающим взглядом. Вай смотрит в ответ. Она сдается первой, издает самоуничижительный смешок и вытирает рот рукой, чтобы убрать крем. — Больше не такой уж и мелкий, да, Коротышка? — спрашивает она, приподняв бровь. Экко выглядит так, словно это наблюдение доставляет ему дискомфорт, и, наконец, переминается с ноги на ногу, прерывая свой пристальный взгляд. — Ну да. Может, уже пора, знаешь? Вай улыбается ему, протягивая руку, не испачканную в креме, и взлохмачивает его дреды, как делала с тех самых пор, когда он был еще совсем маленьким. Он отмахивается от нее, и Вай смеется. — Да, пора. Выходим через пятнадцать минут, идет? — спрашивает Вай, предлагая мир и идя на уступку. — Нужно только закончить тут с парой дел. Экко кивает. — Ага, я скажу Май и Клэггу. — Спасибо, Коротышка, — говорит Вай, улыбаясь ему, чтобы он наверняка знал, что она не злится за то, что он вывел ее на чистую воду. Как только он выходит из комнаты отдыха, она вздыхает, потирая липкие пальцы друг о друга. Он прав. Пусть Вай это не особо и нравится, но всё же. Вай закатывает глаза сама на себя и берет еще один кексик. Выходя в коридор, она слегка поскальзывается на... чем-то разлитом и опускает взгляд, чтобы понять, что это за херня, а заодно задаться вопросом, кто, блядь, сегодня дежурит по уборке полов, когда внезапно врезается во что-то теплое и твердое. — Ох! — произносит удивленный, очень аристократичный голос. Вай инстинктивно протягивает руку — к счастью, чистую, — чтобы удержать источник голоса на ногах, и ненавидит то, как ее сердце начинает биться быстрее, когда она сжимает крепкий, подтянутый бицепс сквозь рукав пиджака. Вай вскидывает глаза и встречается с ярко-синим взглядом, моргающим и смотрящим на нее сверху вниз. — Эм, — говорит детектив Кирамман, и Вай резко дергается, как одна из тех скрипучих маленьких обезьянок-роботов, которых Паудер мастерила в детстве, и отпускает ее руку так, словно та горит. Вай ожидает... она сама не знает чего. Чего она точно не ожидает, так это того, что детектив тихонько откашляется и негромко произнесет: «Спасибо». Вай не знает, что еще делать, стоя в коридоре на чем-то скользком, почти грудь к груди (или, скорее, грудь к ребрам) с самой великолепной женщиной, которую она когда-либо видела — женщиной, к которой она испытывает весьма противоречивые чувства. Поэтому Вай делает единственное, что приходит ей в голову. — Э-э, без проблем, Кексик. Детектив закатывает глаза — этот жест становится большей трещиной во льду, чем что-либо еще с того самого момента, когда она выглядела так, будто ее ударили ножом. Словно Вай ударила по больному. — Что ж, если это всё, я, пожалуй, пойду, — говорит детектив Кирамман. Она делает крошечный, осторожный шаг назад, смотрит на лужу на полу и аккуратно ступает на чистое место. Вай неловко трет шею сзади. Она не уверена, почему говорит это. Может быть, потому, что помнит, как выглядела детектив, когда она обошлась с ней так жестоко. Может быть, потому, что ее выбило из колеи то, насколько детектив Кирамман крепкая, как вкусно она пахнет так близко и какие у нее невероятно синие глаза. Может быть, потому, что Экко прав. И ее терапевт прав. И Вандер прав. Может быть, потому, что ей нужно отпустить свою дурацкую злость из-за того, что у них двоих просто... нет никаких шансов. — Стой... — произносит она, наблюдая, как детектив снова обращает на нее свой пронзительный синий взгляд. Ждет. Как Вай и просила. — Извини. Детектив Кирамман кивает, ее глаза блуждают по лицу Вай, и та видит, как в ее голове крутятся шестеренки. Видит, как она думает. Наконец она произносит: — Хорошо. Секунду спустя она уходит; эти изящные ноги уносят ее по коридору. Что ж, думает Вай, глядя ей вслед, как делала это последние полгода, но... теперь всё иначе. По крайней мере, это уже что-то.