"Вечер с Винчестером"

Ресторан «Синатра» располагался на самом верхнем этаже одной из более чем пятисот высоток в центре Лос-Анджелеса. Прекрасный вид на ночной мегаполис, отличная кухня и приятные, но не вычурные интерьеры, привлекали сюда множество жителей и гостей города. В отделанном в светло-молочных тонах с позолотой зале стоял большой стол, покрытый белой скатертью и сервированный к вечернему чаю. Изящные фарфоровые чашки и кофейники, серебряные приборы и два прекрасных, аппетитно выглядевших чизкейка — малиновый и лимонный. А ещё множество вазочек с печеньем, фруктами и конфеты в коробках. Необычная трапеза для ресторана такого уровня. Но такое вот чаепитие было частью программы. Двадцать два стула стояли у сервированного стола, ожидая гостей и хозяев вечера. Один из хозяев — Дин Винчестер — сейчас стоял возле огромного панорамного окна и смотрел на рассыпавшийся миллионами огней внизу город. Взгляд скользил по ярким, как рождественские гирлянды, небоскрёбам. Дальше, на голливудских холмах светилась надпись «Hollywood». Взгляд зелёных глаз неспешно осматривал панораму ночного города. Но он не любовался ей. За столько лет Дин привык ко всему этому. Свет из окон самого высокого небоскрёба «Wilshire Grand Center» на фоне ночного неба был похож на мигающие звёзды. Очень давно Дин любил смотреть в небо, ловя взглядом падающие звёзды и загадывая желание. Всегда одно и тоже, как надежду на счастье с любимым человеком…

***

…Был июль. Воздух стоял тяжёлый, знойный — как будто само солнце дышало прямо в лицо, обжигая кожу жаром. Воздух вибрировал от тепла, и даже в тени казалось, что мир расплавился, как воск. Всё в этом месяце было до предела насыщено: звуки — громкие, свет — слепящий, желания — обострённые до боли. Летом они всегда убегали. От чужих взглядов, от родительских ожиданий, от молчаливых запретов, висевших в доме, как плёнка на окнах. Убегали туда, где можно было дышать. Очередной побег стал особенно долгожданным — после двух недель разлуки. Дин уезжал с отцом на конференцию в Вашингтон — и всё это время тосковал по нему, не находя себе места. Кастиэль, как всегда, хранил молчание, но в его глазах при каждой редкой переписке отражалась та же нехватка. Та же пустота. Теперь они были снова вместе — в старом, полузаброшенном домике на краю безымянного городка в Канзасе. Нет, конечно, у городка было название. Но они даже не запоминали его. Пыльный деревянный пол, скрипучие ступени, окна без штор. Но никто из них не посмел бы возразить, что это лучшее место на свете. Здесь была свобода. И ночь, которая принадлежала только им. Горячая и нетерпеливая. Наполненная звуками, что слышались сильнее, картинами, что были ярче и нежностью, что была невыносимой. На грани безумия. Кастиэль прижимал его к стене, грудь тяжело вздымалась от сбивчивого дыхания, и в каждом прикосновении читалась жажда. Прикосновений, поцелуев, счастья быть одним целым. Пальцы скользили по бокам Дина — уверенно, но в то же время с дрожью. От переполняющего напряжения, от того, сколько сдерживалось и сколько уже нет сил удержать. Дин закинул голову назад, позволяя поцелую стать глубже. Его плечи дрожали, но не от слабости — от того, насколько сильно он хотел быть рядом. Здесь. Сейчас. Полностью. Целиком. Без остатка. — Ты не представляешь, как я скучал, — прошептал он, вжимаясь в горячее тело. Кастиэль не ответил — только стиснул его крепче, уткнувшись лбом в изгиб шеи. Его пальцы зарылись в волосы, дыхание сбилось, губы были влажными и тёплыми. Казалось, в эти секунды не существовало ничего за пределами кожи, касаний, вырвавшегося стона. Июльская ночь снаружи — густая, звенящая стрекотанием цикад, прятала их от мира. Но внутри, в этом доме, под их ладонями и губами, рождался свой космос — неосторожный, страстный и живой. Они были счастливы. Они любили друг друга с той отчаянной страстью, которую невозможно приручить: как будто каждое прикосновение — последнее, каждый взгляд — как финал, каждое утро — будто украдено у судьбы. Любили до изнеможения, до судорог в пальцах, до слипшихся ресниц, до полной тишины, в которой уже не нужно было слов. Когда Дин проснулся, мир вокруг был тих. Слишком тих. Простыня с противоположной стороны старой скрипучей кровати всё ещё хранила тепло. Как будто впитала в себя следы их ночи. Он провёл ладонью по вмятине на подушке — и почувствовал, как сердце забилось чаще. Он знал, где искать. Босиком, ступая осторожно, будто дом мог проснуться от каждого скрипа, Дин поднялся по винтовой лестнице. Держался за перила, словно за канат, перекинутый над бездной — не из страха упасть, а потому что сердце било тревогу. Он всегда ненавидел высоту. Она вызывала у него тот странный спазм в груди, как будто кто-то держал его за горло — особенно если на крыше был Кас. А он был там. Сидел на самом краю, вольный и спокойный, с ногами, свесившимися вниз. Спиной к двери. Плечи — расслабленные, как у человека, который нашёл своё место. Волосы трепал лёгкий ветер, в руках — чашка с остатками давно остывшего чая. — Малыш, иди ко мне, — сказал он, не поворачиваясь, каким-то внутренним чутьём ощутив его, но Дин знал, что тот почувствовал его с первого шага. Он шёл медленно, почти неслышно, но каждый шаг казался выстрелом по нервам. Как будто невидимая сила толкала его вперёд, к краю, к нему. — Ты когда-нибудь видел такое? — вдруг тихо спросил Кастиэль, всё ещё не оборачиваясь. Его голос был глубоким, задумчивым, как осенняя ночь. — Что именно? — Дин остановился за его спиной, не решаясь сразу сесть рядом. Кас медленно поднял голову вверх. — Город спит. Всё вокруг притихло. А небо… — он сделал вдох, — оно живое. Оно шепчет, дышит. Рождает звёзды прямо на глазах. Как будто кто-то наверху тоже не может спать. И мы с ним — на одной волне. Дин стиснул зубы. Это был не первый раз, когда Кас пытался избавить любимого от странной фобии. Винчестер даже чувствовал себя немного трусом, особенно когда его парень рассказывал о красоте рассветов и закатов, ночного неба и падающих звёзд. Дин опустился рядом. Не на край — на шаг позади, так, чтобы Кас оказался ближе к горизонту, а он сам — ближе к нему. — Я смотрю на небо только когда ты рядом, — наконец выдохнул он. — В другое время оно пугает. Кастиэль медленно повернул к нему голову. В его глазах отражались звёзды. Но больше всего — отражался Дин. Настоящий. Уязвимый. Настолько любимый, что от этого становилось почти больно. — Тогда смотри на него через меня, — сказал он и протянул руку. Дин взял её сразу. Крепко. — Я не дам тебе упасть. — Смотри, какая красота, — прошептал Кастиэль, чуть наклоняя голову к звёздному небу, словно прислушиваясь к его дыханию. Его голос был тёплым, спокойным, с той особенной глубиной, которая рождалась лишь в моменты тишины и близости. — Знаешь, есть одна древняя легенда… — он сделал паузу, а потом заговорил вновь, глядя куда-то за горизонт. — Когда рождается человек, где-то на небесах открывается маленькое золотое оконце. И за этим окошком появляется тот, кто будет следовать за ним всю жизнь. Ангел-хранитель. Он смотрит, как ты растёшь, как ошибаешься, как любишь и теряешь, и записывает всё в особую книгу. Не чтобы судить, нет. А чтобы помочь — мягко, незаметно, через случайную встречу, странный сон или интуицию. Он не может вмешаться напрямую, но он всегда рядом. Он следит… и надеется, что ты найдёшь своё счастье, — Кастиэль перевёл взгляд на Дина, и на его лице отражался свет звёзд — тихий, мерцающий, почти нереальный. — Людям они кажутся просто звёздами, — продолжил он, чуть тише. — Но в этих огоньках — целые жизни, взгляды, молитвы. Когда человек умирает, это золотое оконце захлопывается, и мы видим, как с неба падает звезда. Это Ангел спускается, чтобы проводить душу. Чтобы не дать ей идти в темноту в одиночестве. Дин слушал, затаив дыхание. Казалось, воздух стал гуще, ночь — глубже, а тишина — осмысленней. — Вот откуда пошло поверье, — Кас улыбнулся уголком губ. — Если увидишь падающую звезду и успеешь загадать желание, пока она горит — оно обязательно сбудется. Потому что в этот момент Ангел ни в чём не отказывает. Он летит навстречу душе, но всё равно услышит тебя. И донесёт твою просьбу прямо к Господу, как последнее письмо, как мольбу, вырвавшуюся из сердца. Он на секунду замолчал, будто давая этой мысли укорениться в воздухе. — Только нужно верить, — добавил он. — Без этого — никак. Ведь только вера оживляет сказки, делает их живыми. И я верю. Знаешь почему? Дин с трудом сглотнул. Он знал ответ, но не мог его сказать — в горле застрял ком. Кастиэль наклонился ближе, коснувшись губами его щеки — легко, как лепестком. — Потому что я очень люблю тебя, Малыш, — прошептал он, и в этих словах было не просто признание, а обещание. Глубокое, как сама ночь и тихое, как дыхание вселенной. У Дина перехватило дыхание. Словно весь мир в этот миг замер — притих ночной воздух, погасли городские шумы, даже звёзды будто стали светить мягче, чтобы не помешать. Он смотрел на Кастиэля, не отрываясь. В его синих глазах отражалось всё: свет далёких галактик, беспредельная нежность, упрямая вера в них двоих… и то тепло, которое нельзя объяснить словами. Только почувствовать. Где-то под рёбрами, между биением сердца и дрожью в пальцах. Дин хотел сказать что-то, но горло сдавило, как будто любое слово было слишком мелким для той любви, что переполняла его. Вместо слов — взгляд. Долгий, наполненный. Как прикосновение душ. И в этом взгляде — признание, страх, благоговение. И желание — сильное, отчаянное, невозможное — поцеловать его прямо сейчас. Он придвинулся ближе — почти вплотную. И тогда, едва слышно, словно боясь вспугнуть тишину, прошептал: — Я тоже тебя люблю… мой Ангел. Кастиэль улыбнулся. Медленно, почти незаметно. И в этой улыбке было всё — спокойствие вечности, сияние надежды и безграничная любовь. — Давай загадаем желание… вместе, — добавил Дин, касаясь его руки. И они оба посмотрели в небо. Там, среди чёрного бархата космоса, падала звезда — яркая, горячая, как их сердца. И пока она неслась сквозь ночь, два человека, стоящие на крыше, молча шептали своё желание. Одно на двоих…

***

Дин пристально смотрит на здание. Там, на последнем этаже, один из огоньков мигает, будто кто-то открывает и закрывает ставни. Он больше не смотрит в небо и не загадывает желания. И не верит в знаки. Но сейчас… — Всё ещё ищешь свою падающую звезду, Кас? — он грустно улыбается и вздрагивает от резкого звука из коридора. — Остановись, Винчестер! Это лишь легенда. Всё неправда. И мой Ангел-хранитель, наверное, прописав в моей книге всё, что можно пожелать, забыл о том, что я живой и у меня есть чувства. Дин проводит ладонью по глазам, стряхивая тёплые воспоминания вместе с маленькими кристаллами слёз, которые появились сами, и осматривает своё отражение в стекле. Безупречный костюм, галстук-бабочка, до блеска отполированные ботинки. Модная стрижка и лёгкая поросль щетины на щеках. Да, он всё так же красив и безупречен. Объект воздыхания миллионов людей в мире. Известный музыкант, актёр и телеведущий. Слава, успех, деньги, семья — всем этим наделила его судьба в полной мере. Вот только счастлив ли он? Дин усмехается. Тихо и грустно. Видимо, его Ангел-хранитель очень трепетно следит за ним из своих Небесных чертогов, даруя ему всё, что только может пожелать смертный в своей земной жизни. Всё, кроме счастья быть с тем, без кого эта самая жизнь пуста и бессмысленна. На миг становится стыдно. Он ропщет на судьбу. А ведь он не одинок. Его окружают близкие люди, которых он любит и без которых его существование вообще теряет смысл. Они нужны ему, дороги, любимы. И во всей этой красивой идиллии, в этом шикарном пазле, не хватает только одного кусочка. Но, самого важного. Его продюсер, и по совместительству, жена Анаэль — красивая женщина с огненно-рыжими волосами, идеальными чертами лица и стройной фигурой. И когда они вместе появляются на ковровой дорожке, люди в восторге замирают. Тут и там слышится: «Какая красивая пара. Они так подходят друг другу. И любят друг друга. Это видно». Дин улыбается широкой белозубой улыбкой, нежно обнимая жену и целуя её на камеру в щёку. Анаэль прижимается к нему, обнимая, и целует в ответ. Да, они — идеальная пара. У них растёт красавица-дочь Рейчел. Они живут в отличном доме в Беверли-Хиллз. Что ещё надо? Дин — востребованный музыкант и актёр. А ещё они с женой ведут воскресное шоу по центральному каналу, рассказывая о буднях их семьи, показывая свой чудесный дом, их развлечения с дочерью и совместные праздники и поездки. Концерты Дина проходят с полным аншлагом. Он действительно красиво поёт, сам пишет музыку и слова и у него своя группа «The Fiery Flower». Его лучший друг Карлос вместе с ним пишет музыку и поёт, являясь, по сути, вторым фронтменом группы. А последний фильм с участием Дина собрал в прокате в три раза больше, чем было заложено в бюджет. И, вроде, жизнь удалась. Так чего же ему не хватает? Почему зелёные глаза так печально смотрят на бурлящий жизнью город, который, словно верный пёс, покорно лежит у его ног? И почему его уже тошнит от предвкушения вечера? Дин обернулся и кинул взгляд на дверь. Скоро появятся гости, и ему придётся нацепить на лицо фальшивую улыбку и весело болтать целый час с фанатами. Нет, он любит своих поклонников. Но, в пределах разумного. Ему вполне хватает общения с ними на концертах, фотосессиях и просто при встрече на улице. Сейчас же, Анаэль, будучи его продюсером, вновь замутила новый проект. В моде благотворительность. И жена придумала интересный пиар-ход. Проект носил название «Вечер с Винчестером». Суть его была проста, как медный пятак, но красиво разыграна. Вот только отдуваться за всё это приходилось Дину. Однако он не злился, прекрасно понимая, что жена делает свою работу отлично, стараясь держать его имя, ставшее брэндом, в топах. И для этого приходится поработать. Но, ей-богу, он бы лучше до ночи проторчал на съемочной площадке, в студии звукозаписи или даже дал парочку благотворительных концертов, чем вот так, уже четвёртый вечер подряд, принимать в ресторане своих самых сумасшедших поклонников. Но Анаэль была непреклонна. Акция, дававшая отличную прибыль, которая после отправится в приют Святого Йозефа, служила прекрасной пиар-кампанией. И вот уже четыре вечера подряд Дин вёл это шоу. Суть, как и говорилось ранее, была проста. Поклонники, желающие пообщаться со своим кумиром в неформальной обстановке, устраивали аукцион в прямом эфире. Разыгрывалось всего двадцать билетов на каждый вечер, стоимость которых начиналась от тысячи долларов. Выигравшие получали возможность целый час пить чай в шикарном ресторане со своим кумиром, задавать ему вопросы, петь с ним. В конце Дин раздавал диски со своим новым синглом, который ещё не поступил в продажу, давал автографы и фотографировался с фанатами. И так уже четыре дня. Надо сказать, успех акция имела колоссальный. Мало того что билеты уходили с аукциона порой за баснословные суммы. Так ещё и поклонники, млея от улыбки своего кумира, предлагавшего непременно поучаствовать в благотворительных взносах, с удовольствием пополняли казну фонда. В итоге, за четыре дня была собрана сумма более миллиона. Анаэль, улыбаясь и обнимая мужа, вещала на камеру, что в понедельник они всей командой вручат эти деньги, все, до последнего цента, приюту Святого Йозефа, где живут лишённые родителей дети. Внимание к этой акции было приковано огромное. Многие каналы с удовольствием освещали процесс, что тоже добавляло в казну мероприятия приличные суммы за право размещения рекламы в момент эфира шоу. Дин и Анаэль — хозяева мероприятия, принимали гостей. Из ресторана велась трансляция. Всё прекрасно. Но Дин уставал от этого смертельно. И хорошо что рядом была жена. Она брала на себя часть поклонников, отвлекая от слишком настойчивого внимания к мужу. Да и фанатки, в основном женского пола, вели себя сдержаннее, зная, что рядом с предметом их обожания его супруга. Но совсем всё прилично не получалось. Некоторые, особо влюбчивые дамочки готовы были выскользнуть из платьев, лишь бы хоть на минуту оказаться в объятиях кумира. Дин старался быть сдержанным, улыбался и шутил, но порой ему хотелось просто треснуть очередную озабоченную мадам, пытавшуюся усесться к нему на колени или затянуть в совсем не целомудренный поцелуй. А когда одна леди, совсем не удержавшись от эмоций, демонстративно оголила грудь с просьбой оставить автограф именно тут, Дин просто растерялся. Анаэль, увидев это, быстро решила проблему. Отведя настырную девицу в сторону, она пояснила, что шоу у них не для пошлостей. Это благотворительная акция в помощь детям-сиротам. И она транслируется по телевиденью. Поэтому, если леди и впредь будет столь не сдержана в проявлении чувств, то придётся, несмотря на оплаченный билет, удалить её с мероприятия. Дамочка недовольно фыркнула, окатив Анаэль злобным взглядом. — Тебе хорошо говорить. Ты — его жена. Он твой. А я… Я люблю его. Я умираю без него. Ты не понимаешь… — она вдруг заплакала. И Анаэль, обняв её, погладила тёмные волосы, успокаивая. Не понимает? Всё она понимает. Таких вот несчастных, без шансов влюблённых в её мужа — сотни тысяч. Вся беда в том, что она тоже не является любовью его жизни. Но об этом не знает никто, кроме… И не узнает никогда. Для всех — Анаэль — любимая, обожаемая супруга Дина Винчестера, мать его ребёнка. А что скрывается за закрытыми дверьми особняка Винчестеров, не должно выйти в свет. Так надо. Так правильно и так положено. — Ну, — Анаэль прижала девушку крепче. — Успокойся. Я всё понимаю. Хочешь, я налью тебе выпить? Как тебя зовут? — Тори, — девушка подняла на неё заплаканные глаза. — Отлично, Тори. Пойдём. Посидим в другой комнате. Ты выпьешь, успокоишься. А потом, обещаю, он обязательно с тобой сфотографируется. Они вышли из залы и устроились в соседней маленькой комнате на низкой козетке. Анаэль плеснула в бокал виски и протянула девушке. — Спасибо, — Тори шмыгнула носом и посмотрела на неё с благодарностью. — А ты совсем не стерва, как мне казалось. Тяжело, наверное, вот так? Знать, что твоего мужчину желают до одурения миллионы других женщин и даже мужчин? — Да, нелегко, — Анаэль улыбнулась. — Но я привыкла. Я знаю, что он любит только меня. И не изменяет. — Тебе так с ним повезло, — Тори отпила виски и выдохнула. — Если бы он был моим... Я бы у его ног лежала. Выполняла бы всё, что он хочет. Любила бы его бесконечно. — Знаешь, это не работает. Дин — серьёзная натура. Он, конечно, любит, чтоб женщина его слушалась и сам принимает решения. Но вот такой сценарий ему не интересен. Его женщина не должна быть тряпкой и рабыней. Она должна быть сильной, уверенной и самодостаточной. Поэтому, я его продюсер. Порой, мне приходится вступать с ним в открытую конфронтацию, дабы отстоять свою точку зрения. И ему это нравится. Понимаешь? Тори кивнула, отхлебнув ещё виски. — Боже, что он обо мне подумает? Я вела себя, как дура. Да он же теперь даже не сфотографируется со мной. А я… Поверь, мне не так много надо. Просто минуту в его объятиях, запечатлённую на фото. Чтобы это осталось со мной на всю жизнь. — Не волнуйся. Приводи себя в порядок и пошли. Ещё полчаса встречи, — Анаэль погладила её по плечу. — Он обязательно с тобой сфотографируется. Хочешь, я могу попросить его поцеловать тебя в щёку? — Боже, спасибо! Спасибо тебе. Ты такая классная. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Вы — лучшая пара! — Тори снова расплакалась, утирая слёзы рукавом платья. — Скажи, а ты не обидишься, если я скажу ему, что люблю его? — Нет, что ты! Его многие любят. Он знает об этом. Но если тебе станет легче от этого признания — скажи, — Анаэль протянула ей платок. — Давай, хватит плакать. Пошли. Ты ещё успеешь поговорить с ним, а потом — фото. Они вошли в большую залу. Дин, играя на гитаре, пел одну из своих самых лучших песен. Его голос звучал сильно, дрожа и переливаясь. Мощный, красивый, он умело касался струн души, даря уверенность, что любовь бывает. Она реальна. И от неё можно вот так утонуть.

Hold the dау

Удержи день,

Make it through and fall into the light

Проживи его и упади в объятия света,

All the way

От и до

A carnival of causes and delight

Карнавал причин и восторгов. Because we can't become

Потому что нам не стать

Victim of a sum

Жертвами во имя высшей цели.

Cradle our desire

Усмиряем свои желания,

To keep from drowning

Чтобы не утонуть.

For all we know

Насколько нам известно,

And all we've shown

Мы показали лишь одно:

Crazy our survival

Безумны наши попытки

To keep from drowning

Выжить, не утонув.

Поклонники, мечтательно глядя на него, сидели молча или подпевая и просто наслаждались минутами такого особенного вечера рядом со своим любимцем. Анаэль и Тори тихо проскользнули к столу. Тори уселась почти рядом с Дином и не отводила зачарованных глаз всё то время, пока он пел. А Анаэль тихо прижалась плечом к колонне возле стола и смотрела на мужа. Она всё знала. Она знала, для кого была написана эта песня. Каждое слово в ней он писал своей болью, своей кровью. Да, никому не понять. Просто красивая песня, так пронзительно спетая им. И фанаты подхватывали её на концертах с восторгом выводя: «To keep from drowning», даже не зная о том, что он действительно с трудом удержался, чтобы не утонуть. И, закрывшись, потерявшись в толпе яркого карнавала жизни, что окружал его, он каждый день барахтался, чтобы только не утонуть. А ещё никто не знал, что на обложке сингла к песне не просто силуэты или, как думали поклонники, он и его друг Карлос. Второй силуэт, если только взять одну старую фотографию с универа и обвести по контуру вырезанное лицо… Да и скромная надпись-посвящение «Моему Ангелу»… Помнится, Дин в интервью по поводу выхода сингла ответил на этот вопрос. «Вы сомневаетесь, кому может быть посвящена эта песня? Конечно, Анаэль. Моей любимой жене, моему Ангелу во плоти». Сомнений не возникло ни у кого. Только у самой Анаэль. И даже не сомнения, а твёрдая уверенность. Она знала правду. Знала, кого, сидя вечером под плакучей ивой у берега старого озера, тогда, десять лет назад, он называл «Мой Ангел». Они с Мэг тогда смущались и отходили в сторону, поболтать. Чтобы не мешать. И тайно вздыхали. Обе. Глядя на самый красивый поцелуй на фоне огромной луны, какой только можно было себе представить. В жизни Дина Винчестера был только один Ангел. Музыка прервалась, ненадолго погрузив зал в оцепенение. А потом раздались аплодисменты. Они-то и выдернули Анаэль из размышлений. — Ну а сейчас мы будем фотографироваться, — улыбнулся Дин, отложив гитару, и встал у окна, выбирая лучший ракурс для фотосессии. Анаэль тихонько подошла к нему. — Дин, послушай. Я понимаю, что тебе это жутко надоело. Но, прошу. Та девочка, Тори… — Что ещё желает эта мадам, кроме как, чтобы я оставил автограф на её сиськах? — фыркнул Дин. — Нет, всё хорошо. Она не попросит об этом. Это было отчаяние. Ты же понимаешь. Девчонка влюблена в тебя, — Анаэль мягко погладила его по плечу. — И что? Да в меня тут все они влюблены! Но это же не значит, что я должен… — Дин ещё злился, но уже успокаивался. Жена всегда знала, как его утихомирить. — Нет, не значит. Но она всё поняла. Прошу тебя. Когда будет её очередь фотографироваться, поцелуй её в щёку и обними покрепче. Большего она не просит. Тебе же это не сложно. А этим ты сделаешь девочку счастливой. — Хорошо. Но, только потому, что просишь ты. Вообще-то, я бы выпроводил её сразу после такой выходки, — он прижал к себе Анаэль и тихо шепнул на ухо. — Ты же знаешь. Ни она, ни другие не разбудят во мне огонь. — Я знаю, дорогой, — Анаэль аккуратно клюнула его в колючую щёку. — Потерпи ещё немного. Обещаю. Сегодня четверг. Завтра последний вечер в программе. Но он будет другим. И я клянусь, он тебе понравится. — Он мне понравится в одном случае — если его не будет! — припечатал Дин и тихо застонал. — Эни, ну ты же знаешь, я ненавижу всё это. — Знаю, но сделать ничего не могу. Ты — Дин Винчестер — звезда и брэнд. И тебе, хочешь ты этого или нет, придётся «работать лицом». Помнишь, как нас учили в универе? Сперва ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя. Сейчас твоё имя действительно работает на тебя. Но эту работу нельзя останавливать. Слава — капризная госпожа. Стоит только немного залечь на дно, как о тебе забудут. А ты на это не имеешь права. Уже не имеешь, Дин Винчестер! Потому что ты давно не принадлежишь себе. Дин, ты принадлежишь им. Как бы мерзко для тебя это не звучало. Ты — их кумир, человек, с именем которого они засыпают и просыпаются, ради которого они, многие из них, идут на безумства. Вроде этой девочки, Тори. И они сейчас ждут этой самой минутки твоего внимания, возможности хоть чуточку прикоснуться к тебе, чтобы потом бережно хранить этот момент в сердцах. Прости, дорогой. Но такова селяви, как говорят французы. Так что соберись, надень на себя свой сверкающий образ и иди к ним. Ты не имеешь права их разочаровать. — Слушаюсь, начальник! — хохотнул Дин. Его очень забавила манера жены «включать босса». Он не любил этого и не позволял никому. Только ей. И ещё одному человеку. Но его больше нет в жизни Дина. Перед глазами возникли синие глаза. Дин вздохнул и встрепенулся. Не время сейчас об этом. Жена сто раз права. За всё в жизни приходится платить. Он сейчас платит. За славу и восторг толпы, которых он не хотел тогда. Но ему было нужно хоть что-то, что поможет выкарабкаться из той бездны отчаяния, куда погрузили его блестящие крылья самолёта, уносящего того, без кого Дин жизни не представлял. И ему приходилось учиться. Жить без него, дышать без него, улыбаться не ему. И если бы не Анаэль с её неуёмным энтузиазмом и постоянными пинками в сторону жизни, а не забвения, он бы не справился. Точно не справился. Тоска сжирала ядовитым туманом, не давая вдохнуть, проникая в лёгкие известью. Боль в сердце стала тупой и ноющей, а тело. Оно омертвело. Без его рук и губ. Без его ласк. Дин закрыл глаза, пытаясь просто переключиться. Зачем? Зачем он опять вспоминает прошлое? Рука сама прижалась к груди, лёгкими толчками заводя остановившееся на секунду сердце. — Да, дорогая, — быстрый выдох. — Ты права, — улыбка озаряет красивое лицо, зелёные глаза искрятся, грудь распрямляется. — Я пошёл. Анаэль, увидев это, крепко сжала его руку, подбадривая. — Давай, ковбой. Твои фанаты ждут тебя, — и она легко подтолкнула его в сторону, к месту, где и начались фотоопы. Она стояла у окна и смотрела на него. Сколько лет прошло, а он не может забыть. Не может жить полноценно. Даже их брак — чистой воды фикция. А дочь — результат работы генетиков на ЭКО. Они никогда не были любовниками. Как и полноценными супругами. Но дочь любили нежно оба. И при ней всегда выглядели нормальными родителями. У Анаэль давно были свои чувства. Её мужчина — лучший друг Дина, Карлос, пел с ним в его группе. И они находили время быть вместе. Порой, они уезжали куда-нибудь, чтобы побыть вдвоём. А Дин… Он был один. Нет, он не жил монахом. И, порой, возвращаясь из поездки, Анаэль находила в доме старательно спрятанные следы присутствия здесь другого мужчины. В машинке быстро крутилось постельное бельё из спальни Дина, на кухне стояли аккуратно вымытыми ДВА бокала, а ванне — забытая зубная щётка и одноразовый станок для бритья. В ведре непременно находились пустая бутылка виски, обёртки от презервативов и пустой тюбик лубриканта. Дин не мог себя переделать. Он любил мужчин. Вернее, одного мужчину. Все остальные были лишь бледной тенью того, кто когда-то покорил навеки. Но тело, молодое и горячее, требовало хоть иногда разрядки. И тогда в доме незаметно появлялся кто-то, кто становился временной заменой незаменимому по сути человеку. Вздохнув, Анаэль шла в его комнату, его личную спальню, в которой они никогда не были вместе и аккуратно приводила её в первоначальный вид. Из шкафа вновь доставались фото в рамочках, заполняя пустые пространства на стене. Его фото. Ещё из универа. И становилось невыносимо больно за Дина. Он не мог смотреть в любимые глаза, пусть даже и на фото десятилетней давности, когда в его комнате появлялся кто-то третий. Третий между ними. Дин потом, заметив, что портреты вернулись по своим местам, лишь опускал голову. Он ничего не говорил жене, но она прекрасно знала, что он молча благодарит её. За то, что хоть у неё хватило сил вернуть его алтарь после того, что он делал. Дин, верно, чувствовал себя препаршиво. Будто изменил. Изменил тому, кого любит. А потом он просто напивался. В хлам. Чтобы не помнить и не чувствовать себя редкостной сволочью. За то, что не смог совладать с инстинктами. За то, что позволял, пусть и нечасто, чужим рукам касаться его тела, чужим губам — целовать его и чужому мужчине — брать его. Или брать самому. Потому что тело требовало этого. Мужчину. Под ним. На нём. С ним. Ощущать жар крепких рук, сжимающих так сильно. Ловить терпкий запах семени и истинных мужских феромонов. И просто позволить себе ненадолго в мечтах вернуться туда, где тот, кто был с ним, горячий и трепетный, любимый и нежный, страстный и всеобъемлюще насыщающий, входил, казалось, не только в тело, но и в душу. Заставляя стонать, кричать, плакать и лететь… Анаэль часто задавала себе вопрос. Зачем? Зачем ей всё это надо? Ведь она могла бы выйти замуж за Карлоса, родить ему ребёнка и жить счастливой жизнью нормальной женщины. Но она не могла. Она и правда любила Дина с самого детства. Но, не более чем как брата. К тому же, то, кем он стал — было делом её рук. Это она, вначале с поддержкой отца, а потом и самостоятельно, буквально выпестовала его, создала его стиль, образ, раскрыла его таланты, подарив миру такого прекрасного певца и актёра. Да и Дин. Анаэль знала, что он любит её. Своеобразно. Как свою младшую сестричку. Бережёт, не обижает, прислушивается. Но в чём она точно могла быть уверена — он никогда не изменит ей с женщиной. А мужчин она не воспринимала, как соперников. Хотя, именно их Дин и предпочитал. Со временем пришла слава, контракты, деньги. И тут встал вопрос. Дин не мог открыть себя миру, даже несмотря на то, что на его решения уже никак не влиял отец. Просто потому, что для успешного продвижения должен был слыть истинным гетеро, мужчиной, любящим женщин. Подумав, они решились. Была пышная свадьба и миллионы разбитых девичьих сердец, что их любимчик теперь не свободен. А дальше всё пошло по накатанной. Они жили вместе, являя миру образцово-показательную семью. Но никогда не мешали друг другу на личном фронте. Дин знал об отношениях жены с Карлосом, она знала о его кратких ничего не значащих романах с парнями. Вот только его сердце навсегда осталось там, в прошлом. Десять лет назад его любимый уехал, впрочем как и он сам. Больше Дин никого не впускал в своё сердце, бережно храня воспоминания о прошлых счастливых днях и иногда позволяя зову плоти взять верх. Потому что по-другому он не мог. Сейчас Анаэль смотрела на него. Улыбается. Обнимает поклонниц, фотографируется. А в глазах тоска. Которая никогда не проходит. С того самого страшного утра…

***

…В ту ночь Анаэль спала тревожно и поверхностно. Она знала: завтра Кастиэль уезжает. И в этой мысли пряталось слишком много беспокойства — не только за него, но и за Дина. Если Кас был сдержанным, умеющим контролировать чувства, то Дин… Дин — это вулкан. Больной, неугомонный, упрямый. Как он переживёт эту разлуку? Отцы Анаэль и Дина сотрудничали на политической арене. Члены семьи общались друг с другом, посещая семейные праздники. А вот их старшие дети подружились почти сразу. Они были вместе на отдыхе, вместе делали уроки в школе, а теперь учились на одном факультете университета. Все свои проблемы и переживания они доверяли друг другу. И помогали, соблюдая правило «дружба — понятие круглосуточное». Резкий, почти злой звонок телефона разорвал тишину. Анаэль вздрогнула, подскочила, сердце заколотилось от дурного предчувствия. Комната была ещё погружена в серо-синий предрассветный мрак. Не глядя на экран, она вслепую нашарила трубку и прижала её к уху. — Алло? — голос всё ещё сонный, но уже настороженный. На том конце — молчание. Полсекунды. Секунда. Две. И только потом — хриплый, надломленный голос, будто идущий откуда-то издалека, через бурю и тысячи миль. — Эни… Она сразу узнала. Голос, в котором даже молчание звучало как музыка. — Кас?.. Что случилось? — она села, одеяло соскользнуло с плеч, пальцы вцепились в край кровати. — Я… — он запнулся. И стало ясно: ищет не слова, а силу, чтобы говорить. Или, наоборот — слов так много, что ни одно не кажется правильным. — Я уже уехал. — Где ты сейчас? — Анаэль затаила дыхание. — В дороге… Через двадцать минут я взлетаю. — А Дин?.. — вопрос сорвался с её губ прежде, чем она осознала, что сказала это вслух. На этот раз тишина была длиннее. Тяжелее. В ней чувствовалась боль — не поверхностная, а та, что сидит под кожей. Боль человека, который сам себе вырвал сердце. — Он спит, — наконец прошептал Кас. — Я… не стал будить. Не смог. Анаэль встала с кровати, ноги коснулись холодного пола, как будто возвращая её в реальность. С каждой секундой сжималось сердце. Что-то подсказывало — этого разговора она не забудет никогда. — Кастиэль… вы же… вы же любите друг друга, — проговорила она, словно напоминание, словно последняя попытка остановить поезд, мчащийся в пропасть. Хотя и понимала, что эта катастрофа неизбежна. — Я знаю. Но… любовь — это не всегда про себя, — ответил он, глухо. — Иногда любовь — это уйти, чтобы спасти. Он, казалось, говорил в сторону, и голос его звучал так, будто шёл из глубины воды. Глуше. Грустнее. — Я просто хотел, чтобы… кто-то был рядом с ним, — тихо продолжил Кас. — Когда он проснётся… и поймёт, что меня уже нет. Я боюсь за него, Эни. Сердце Анаэль сжалось. — Мне прийти? — спросила она. Почти беззвучно. — Если сможешь. Пауза. — Спасибо, что ответила, — ещё тише, уже почти шёпотом. — Прости. Прости, что возлагаю это на тебя. Наверное, я — трус. Раз не смог сам. Но у меня нет сил проститься с ним. Понимаешь? Если я не могу его держать за руку, пусть кто-то будет там вместо меня. — Кас… — Прощай. Короткий сигнал отбоя был почти не слышен. Анаэль осталась сидеть, сжимая телефон обеими руками, прижав его к груди, словно так могла удержать этого человека хотя бы мысленно. На часах мигали цифры: 05:47. И было ощущение, что сегодня их мир изменился навсегда. Анаэль осторожно вставила ключ в замок. Щелчок был почти неслышным, но в тишине этого утра он прозвучал, как выстрел. Ключ ей дал Кас месяц назад — «на всякий случай», как он тогда сказал, с чуть виноватой улыбкой. Она тогда усмехнулась, не думая, что когда-нибудь воспользуется им. Но теперь… этот случай наступил. В квартире, которую они снимали втайне от мира, царила полутьма. Через щель в жалюзи от уличного фонаря проникала узкая полоска света, оставляя на полу рваные тени, похожие на решётки — как будто сама комната стала тюрьмой для того, кто в ней остался. Воздух был тяжёлым. В нём витал запах виски, чужого сна, недосказанности. И — призрачный след Каса. То ли от его одеколона, то ли от дождя, который, казалось, всегда шёл за ним, тихо и настойчиво. Она прошла вглубь, мягко ступая босыми ногами по тёплому полу. В гостиной, на полу у стены, сидел Дин, опустив плеч. Ноги вытянуты, спина прямая, но будто сломленная внутри. Его футболка была помятой, одна штанина джинсов — в тёмном пятне, скорее всего, от пролитого алкоголя. Щетина резко очерчивала подбородок. Волосы были взъерошены, лицо — мертвенно-спокойное. В одной руке он держал пустую бутылку, в другой — скомканный лист бумаги. Его взгляд был направлен в пустоту, сквозь комнату, сквозь неё, сквозь мир. В нём не было ни гнева, ни боли, ни растерянности. Только безмерная пустота. Судя по состоянию, он проснулся сразу после ухода Каса. Анаэль села рядом, не дотрагиваясь. — Ты ел? — спросила она мягко. Бутылка виски, осевшая в абсолютно пустом желудке — явно плохой признак. Дин не ответил. Пальцы его сжались. Медленно. Как будто от боли. — Что это у тебя? — кивнула она на бумагу. — Прощание, — хрипло выдавил он. И разжал пальцы. Бумага упала на пол. Анаэль подняла её. Несколько сдержанных, осторожных, безликих строк. Но она знала: за каждым словом здесь — боль и любовь. «Дин, прости. Я знаю, что поступаю не честно, вот так уехав и не разбудив тебя. Но, так надо. Поверь. Так было бы только больнее. Возможно, ты догадываешься, что у меня не было выбора. Просто знай: ты был самым важным, что случилось со мной. Я лишь хотел для тебя лучшего. Береги себя. Люблю… Кас». Анаэль медленно опустила лист. В горле першило. Она посмотрела на Дина. Он не плакал. Он вообще почти не двигался. — Я проснулся, а его нет. Только кофе горячий. И эта бумажка, — опустошённо произнёс Дин. — Даже не разбудил. А ведь я не так много хотел, Эни. Просто проводить его. Получить на память последний поцелуй, чтобы сохранить. Навсегда. Понимаешь? Осторожно протянув руку, Анаэль дотронулась до его плеча. Дин даже не дёрнулся. — Он позвонил мне, — сказала она тихо. — И попросил меня быть рядом с тобой. «Если я не могу его держать за руку, пусть кто-то будет там вместо меня», — так он сказал. Губы Дина задрожали. Он сжал кулаки, как будто пытался заглушить боль. — Мне никто не нужен. Мне нужен он. Здесь. Сейчас. Плевать на всё. Он уронил голову на плечо Анаэль. Просто так. Как мальчик. Как в детстве, когда ему снился кошмар, а рядом была она — живая, тёплая, настоящая. — Ты не один, — прошептала она, обняв его. — Ты никогда не был один, Дин. И я с тобой. И Сэм. И даже Кас. Где-то далеко он всё ещё держит тебя в сердце. — Я не хочу так, — заорал Дин, ударяя кулаком по полу. — Я люблю его, слышишь? Как мне жить теперь? Без него? Анаэль крепко обняла друга, гладя по спине, как делала когда-то, когда он был маленьким и ссадил коленку. — Ты переживёшь это, — сказала она, смаргивая слёзы. — Я помогу. Я не уйду. Обещаю. — Не уходи, — прошептал он глухо и отчаянно, стискивая пальцы её руки. — Только не ты. Если и ты меня оставишь… В его глазах зияла бездна боли, как чёрная дыра в космосе. Она поглотила его душу и сердце, оставив лишь пустой сосуд. И в этой пустоте Анаэль так явно увидела угрозу. Он просто не выдержит. Вот почему Кас просил быть рядом. Сберечь его. В ту ночь, на полу квартиры, среди пустых бутылок, темноты и тяжёлого воздуха — он впервые заплакал. Горько и отчаянно. Как не плакал даже в детстве. Задрав мокрое лицо к потолку, глотая горькие как полынь слёзы и сжимая омертвевшими пальцами, ледяными, как глыба льда, её руку. И Анаэль осталась…

***

Она улыбнулась, словив его взгляд. Тяжёлые воспоминания и её выбили из колеи. Но… «Потерпи, мой хороший. Завтра. Завтра твои глаза снова загорятся, как тогда, десять лет назад». Она тихо села за стол и задумалась…