Наша выдуманная реальность

Прошло несколько дней, отмеченных ритмом тренировок, ночных уроков и тихих вечеров с книгой о Маленьком принце. Дни сливались в единый поток, где боль от синяков стала привычной, а усталость — постоянным спутником. Но что-то менялось. Жан больше не напоминал загнанного зверька. Его плечи распрямились, взгляд, хоть и оставался осторожным, уже не бегал по углам в поисках угрозы. На поле он всё ещё делал ошибки, но уже не замирал в ступоре, а тут же пытался исправиться, его движения стали увереннее, резче. Он инстинктивно чувствовал, куда побежит противник, куда полетит мяч — срабатывала мышечная память, наработанная за ночи изматывающих тренировок. Но главное изменение произошло за завтраком. Они сидели за своим привычным столом, когда Кевин, с набитым ртом, протянул Жану кусок хлеба. — На, лягушатник, подкрепись. Жан не сразу потянулся за угощением. Он посмотрел на Кевина, потом на Натаниэля, словно ища подтверждения, и тихо, но чётко сказал: — Спасибо. В воздухе повисла ошеломлённая тишина. Даже Рико, обычно невозмутимый, замер с чашкой на полпути ко рту. Кевин поперхнулся, и крошки полетели во все стороны. — Ты... ты что, сейчас по-нашему сказал? Жан покраснел, но кивнул, сжимая в руке хлеб. — Да. Спасибо. Его акцент был смешным, гортанным, но слова были понятны. Натаниэль почувствовал, как в его груди расправилось что-то тёплое и гордое. — Ну ты даёшь! — Кевин громко хлопнул по столу, заставляя тарелки подпрыгнуть. — Рико, ты слышал? Наш француженок заговорил! Рико медленно поставил чашку. Его взгляд скользнул по Жану, и в уголках его глаз обозначились едва заметные морщинки — подобие улыбки. — Теперь и отмазываться будет на двух языках. Но в его голосе не было насмешки. Было что-то вроде уважения. Следующие дни стали похожи на странный языковой интенсив. Жан ловил каждое слово, каждый оборот, как мяч на поле. Он повторял всё с упрямой настойчивостью, не стесняясь своих ошибок. — Кей-вин, — он коверкал имя, растягивая гласные. — Не... толкай. — Это я-то толкаю? — возмущался Кевин, но глаза его смеялись. — Да это ты мне всё время под ноги путаешься! — Не путаюсь. Я... учусь. Натаниэль чаще молчал, просто наблюдая. Он видел, как страх в глазах Жана постепенно сменялся азартом, как рождалась не просто способность понимать, а потребность быть понятым. Однажды вечером, когда они вчетвером тайком пробирались на свой ночной корт, Жан вдруг остановился и ткнул пальцем в темное окно. — Луна. — Он произнёс это слово тихо, с благоговением, как будто это было не просто слово, а ключ к чему-то важному. Кевин фыркнул: — Ну да, луна. Большая и круглая. Как твоя голова после того, как я вчера тебя мячом по шлему зарядил. Но Жан не слышал насмешки. Он смотрел на луну, и в его глазах отражался её холодный свет — и что-то ещё. Надежда. Натаниэль понимал это чувство. Оно было похоже на то, что он сам испытал, впервые взяв в руки клюшку после долгих лет в Альпах — ощущение, что ты не просто оружие, что ты можешь быть кем-то ещё. Жан больше не был просто «активом», «долгом», «проблемой». Он стал тем, кто смешно коверкал слова, кто упрямо вставал после каждого падения, кто научился не только говорить «спасибо», но и кричать «проходи!» на поле. И когда на следующей трениции Тетсуя, наблюдая за их игрой, провёл пальцами по рукояти своей трости, Натаниэль поймал его взгляд и не опустил глаз. Они больше не были просто командой. Они стали чем-то большим. А Жан, этот худой мальчик из Франции, стал тем самым клеем, который скрепил их снова — не потому что был сильным или умелым, а потому что своим тихим «спасибо» напомнил им, что даже в «Гнезде» можно оставаться людьми. И это была победа, которая стоила всех синяков и всех ночных кошмаров. Тишина в их комнате стала иной — не пустой и гнетущей, а наполненной тихим гулом приглушённых голосов, шепотом страниц и мягким скрипом пера. По ночам, когда «Гнездо» затихало, погружаясь в тяжёлый сон, они зажигали маленькую лампу, и её свет выхватывал из мрака склонившиеся над книгой головы. — Le renard dit: «On ne voit bien qu’avec le cœur. L’essentiel est invisible pour les yeux», — читал Жан, водя пальцем по строке. Его голос, ещё недавно дрожащий и неуверенный, теперь звучал твёрже. — Лис сказал: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь», — переводил Натаниэль, и слова отзывались в нём странным эхом — будто это говорила не его мать когда-то, а кто-то другой, очень важный. Французский стал их крепостью. Их щитом. В шумной столовой, в раздевалке, полной чужих глаз и ушей, они обменивались короткими фразами, непонятными никому вокруг. — Fais attention à lui (Осторожнее с ним), — бросал Натаниэль, видя, как к Жану приближается один из особенно агрессивных игроков. — Je sais (Я знаю), — кивал Жан, и его взгляд становился твёрже. Кевин ворчал, подозревая, что его обсуждают: — Опять своё лягушачье бормотание завели? Говорите по-человечески! Но в его глазах читалось не раздражение, а любопытство, смешанное с лёгкой обидой быть исключённым из чего-то важного. Рико же просто наблюдал, и Натаниэль иногда ловил на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий. Он словно взвешивал риски их странной дружбы, просчитывал последствия. Однажды ночью, когда за окном бушевала гроза, заглушая их голоса, Жан вдруг спросил: — Pourquoi as-tu tué cet homme? (Почему ты убил того человека?) Воздух в комнате стал густым и колючим. Натаниэль замер, чувствуя, как старые шрамы на рёбрах начинают ныть, словно в них вновь застряли осколки того дня. — Qui t’a dit? (Кто тебе сказал?) — Ils chuchotent. Dans les couloirs. (Они шепчутся. В коридорах.) Натаниэль закрыл глаза. Он видел запотевшее стекло кафе, видел Люсьена, поднимающего бокал. «За твою свободу, Nat. Какой бы она ни была». — Je n’avais pas le choix (У меня не было выбора), — выдохнул он, и это была не совсем ложь, но и не вся правда. Жан долго молчал, а потом тихо сказал: — Moi non plus. (У меня тоже.) В этом признании не было упрёка. Была лишь усталая, взрослая понимание, которое не должно было быть в голосе пятнадцатилетнего. С тех пор их тихие беседы стали глубже. Они говорили не только о тактике экси или грамматике. Жан рассказывал об узких улочках Марселя, о запахе моря и свежих круассанов. Натаниэль — о бескрайних снегах Альп, о том, как боль от холода может быть острее, чем от удара. Они строили мост через пропасть, разделявшую их прошлое, и каждый неправильно произнесённый глагол, каждое новое слово было кирпичиком в этом мосту. Иногда, во время особенно изнурительных тренировок, Натаниэль ловил на себе взгляд Тетсуи. Тот наблюдал за ними с холодным, невыразительным интересом, как учёный наблюдает за подопытными крысами, которые вдруг начали вести себя не по сценарию. И в такие моменты Натаниэль чувствовал ледяной холодок страха. Он знал, что их хрупкий мирок, их тайный язык, их дружба — всё это висит на волоске. Но когда Жан, падая от сильного удара на поле, вместо того чтобы сжаться в комок, смотрел на него и шептал: – Ça va. Continue (Всё в порядке. Продолжай), — страх отступал. Они были всего лишь двумя мальчишками в огромном, жестоком мире. Но у них был секрет. Их собственная крепость из слов. И пока они говорили на языке, которого никто не понимал, они были неуязвимы. Хотя бы ненадолго. Но даже в этой крепости из слов, где они были невидимы и неуязвимы, Натаниэль не мог полностью отгородиться от реальности. Их с Жаном тихий мирок существовал внутри большего, жестокого мира «Гнезда», и трещины в этом мире начинали проникать и в их убежище. Всё чаще, прерывая свои французские беседы, Натаниэль замечал странные вещи за пределами их комнаты. Сначала это были мелочи — слишком громкий смех Кевина, за которым слышалась нервная дрожь, или излишне резкие ответы Рико, будто его терпение иссякало с каждым днём. Казалось, пока он и Жан строили свой мост понимания, остальной мир вокруг них медленно, но верно начинал рушиться. И чем крепче становилась их с Жаном связь, тем отчётливее Натаниэль видел, как другие связи — те, что казались нерушимыми, — начинали рваться. Его дружба с Кевином и Рико, прошедшая через годы разлуки и боли, теперь трещала по швам под давлением чего-то тёмного и невидимого, что проникало в самые основы их существования в «Гнезде». Сначала Натаниэль не придал значения. Кевин всегда был хаотичным, взрывным, непредсказуемым. Его смех гремел громче всех в раздевалке, его шутки становились всё более острыми, почти жестокими. Но потом Нат начал замечать мелочи. Тот, как Кевин мог замолчать на полуслове, уставившись в одну точку, будто забыв, о чём говорил. Как его пальцы иногда начинали нервно барабанить по столу, безумный ритм, не совпадающий ни с какой музыкой. Как его улыбка, прежде такая широкая и беззаботная, теперь иногда казалась натянутой маской, готовой соскользнуть в любой момент. — Эй, ледышка, глянь! — кричал он, с разбегу запрыгивая на перила лестницы. — Как тебе мой полёт? И он летел вниз, раскинув руки, смеясь так истерично, что у Натаниэля замирало сердце. Но приземлялся он всегда идеально, отряхивался и шёл дальше, будто ничего не произошло. Безумие, облечённое в грацию. Хаос, притворяющийся контролем. С Рико всё было иначе. Тише. Опаснее. На поле он был холодным и точным, как лезвие. Но вне его что-то начало меняться. Его молчаливая сдержанность стала напоминать напряжение тетивы перед выстрелом. Он стал резче огрызаться, его сарказм приобрёл ядовитый, ранящий оттенок. Натаниэль впервые всерьёз забеспокоился, когда случайно наткнулся на него в дальнем конце коридора, возле заброшенного крыла. Рико стоял спиной к нему, его плечи были напряжены. Сначала Нат подумал, что тот просто отдыхает, но потом услышал приглушённый стук — глухой, влажный звук удара голой кожи о камень. Он замер в тени, не в силах пошевелиться. Рико бил стену. Медленно, методично, с какой-то отстранённой жестокостью. Его костяшки были содраны в кровь, алая краска размазывалась по серому бетону, но он не останавливался. Его дыхание было ровным, слишком ровным для такого усилия. Ни стона, ни рыдания — только тихий, свистящий выдох и очередной удар. Натаниэль видел, как мышцы на его спине играют под мокрой от пота футболкой, видел, как кровь стекает по пальцам и капает на пол. Он должен был что-то сказать. Остановить. Крикнуть. Но он не сделал ни звука. Он просто стоял и смотрел, как его друг, всегда такой собранный и контролируемый, методично уничтожает себя о холодную стену. И в этот момент Нат понял — это не вспышка гнева. Это ритуал. Наказание. Рико вдруг замер, будто почувствовав его взгляд. Он медленно обернулся. Его глаза были пустыми, как у стеклянной куклы. В них не было ни злости, ни боли — лишь ледяная, всепоглощающая пустота. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и Натаниэль чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Потом Рико резко дёрнул головой, смахнул кровь о брюки и прошёл мимо, не сказав ни слова. Он даже не попытался объясниться или сделать вид, что ничего не произошло. С того дня Натаниэль начал следить за ними пристальнее. Он видел, как Кевин на тренировках иногда делал необъяснимые, рискованные трюки, граничащие с саморазрушением. Видел, как его смех иногда срывался на высокую, нервную ноту. Видел, как Рико всё чаще стискивал зубы, когда Тетсуя подходил слишком близко к Жану, и как его пальцы бессознательно сжимались в кулаки. Они ломались. Оба. По-разному, но неотвратимо. Кевин — шумно, демонстративно, словно крича о своей боли на весь мир. Рико — тихо, яростно, направляя всю ярость внутрь себя. И Натаниэль молчал. Он не решался говорить, боясь разрушить хрупкое равновесие, которое они едва поддерживали. Боясь, что одно неверное слово станет последней каплей. Он просто был рядом. Ловил взгляд Кевина, когда тот начинал терять связь с реальностью, и тихо говорил: «Дыши». Подкладывал Рико чистый бинт и мазь, когда тот возвращался с очередной «прогулки» в заброшенное крыло. Он стал молчаливым хранителем их тайн, как они стали хранителями его. И где-то глубоко внутри росло холодное понимание — «Гнездо» не просто меняло их. Оно медленно, неотвратимо перемалывало их души, и они, такие сильные на поле, были бессильны перед этим. А снаружи всё так же светило солнце, мячи звонко стучали о клюшки, и Тетсуя Морияма с холодной улыбкой наблюдал за тем, как его вороны сами заклёвывают себя насмерть. Именно в эти моменты тихого отчаяния, когда Натаниэль видел, как рушатся те, кого он считал оплотом силы, их с Жаном ночные чтения «Маленького принца» приобретали новый смысл. Слова о том, что «самое главное невидимо для глаз», звучали теперь не как красивая метафора, а как суровая правда. Самое главное — боль, страх, ярость — действительно было невидимо, тщательно скрыто под масками бравады и холодной собранности. Но Натаниэль научился видеть. Видеть то, что скрывалось за истерическим смехом Кевина. Чувствовать то, что стояло за ледяным молчанием Рико. И в этом новом, горьком понимании он осознавал, что их с Жаном тайный язык был не просто утешением. Он стал щитом против того безумия, что медленно, но верно захватывало тех, кого они любили. *** Тренировка была в самом разгаре — жаркой, пыльной, наполненной криками, скрежетом клюшек и свистом мяча. Натаниэль только что отдал идеальный пас Жану, и тот, хоть и неуклюже, но сумел принять его. На мгновение в глазах Ната мелькнуло что-то похожее на гордость. Это мгновение оборвал резкий свисток. Все замерли. На краю поля стоял Тетсуя, его лицо было каменным. Рядом с ним — двое охранников в чёрной форме, которых Натаниэль раньше не видел. — Веснински, — голос Тетсуи прозвучал громко и чётко, разрезая шум поля. — Ко мне. Сердце Натаниэля упало. Он почувствовал, как взгляд Жана стал колючим от страха, как Кевин непроизвольно сделал шаг вперёд, а Рико замер, сжимая клюшку так, что его пальцы побелели. — Что случилось? — тихо спросил Натаниэль, подходя. — Тебя ждут, — Тетсуя не удостоил его объяснением, лишь кивнул охранникам. — Проводите его в Восточную башню. Дорога по бесконечным коридорам показалась вечностью. Охранники шли молча, их тяжёлые шаги эхом отдавались в пустых переходах. Натаниэль чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Восточная башня. Место, куда не ступала нога обычных игроков. Место, где решались судьбы. Дверь в кабинет была из тёмного дуба, массивная и безмолвная. Охранник постучал, и тихий голос изнутри произнёс: — Войдите. Кабинет был огромным и почти пустым. За огромным столом из чёрного дерева сидел Ичиро Морияма. Он не выглядел старше, чем в день их последней встречи, но в его глазах было что-то новое — холодная, отточенная ярость, скрытая под маской спокойствия. — Натаниэль, — произнёс он, и имя прозвучало как приговор. — Садись. Натаниэль опустился в кожаное кресло, чувствуя, как оно холодом проникает сквозь тонкую ткань спортивной формы. — Ты, наверное, очень удивлён, зачем тебя вызвали посреди тренировки, — начал Ичиро, медленно складывая руки на столе. Его пальцы были длинными и тонкими, пальцами пианиста или хирурга. — Твои отчёты о Воронах... скудны. Очень скудны. Натаниэль почувствовал, как горло пересыхает. — Они просто играют, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Кевин... он стал рискованнее. Рико... злее. Но они всё ещё лучшие. — Злее? — Ичиро приподнял бровь. — Интересно. А новый игрок? Этот... француз. Он вписался в команду? — Он учится, — ответил Натаниэль, избегая прямого взгляда. — Медленно, но учится. Ичиро помолчал, изучая его. Тишина в кабинете стала густой, давящей. — Видишь ли, Натаниэль, у меня к тебе есть предложение. Вернее, новое задание, — он произнёс это мягко, почти ласково, и от этого стало ещё страшнее. — Есть один человек. Бизнес-партнер моего отца. Он стал... проблемой. Натаниэль замер. Он знал, что это значит. Знакомый холодок страха пробежал по спине. — Я... я не думаю, что готов, — прошептал он. — После Люсьена... — После Люсьена ты доказал, что готов, — резко оборвал его Ичиро. — Это не обсуждение. Это приказ. Ты сделаешь это чисто, тихо и до конца месяца. Он отодвинул папку с фотографией и досье. Натаниэль не стал смотреть. — Но учти, — продолжил Ичиро, — с этого момента ты будешь заниматься с Воронами, но твоё существование за пределами корта и «Гнезда» будет невидимым. Никто не должен знать о тебе до твоего восемнадцатилетия. Мы сохраним тебя. Для более важных дел. Он сделал паузу, встал и подошёл к окну, глядя на раскинувшийся внизу город. — И ещё кое-что. Твой номер. Отныне он — ноль. Натаниэль поднял глаза, не понимая. — Ноль? — Ноль, — подтвердил Ичиро, не оборачиваясь. — Первый номер. Основа. Но также и ничто. Пустота. Ты будешь везде и нигде. Тень, которая наносит удар. Сила без лица. Ты понял меня? В груди у Натаниэля всё сжалось в тугой, болезненный комок. Ноль. Ничто. Пустота. Это было хуже, чем любое оскорбление, любое наказание. Это было стирание. — Да, — выдавил он, чувствуя, как слово обжигает горло. — Я понял. — Хорошо, — Ичиро наконец повернулся к нему. В его глазах не было ни злорадства, ни сожаления — лишь холодная, безразличная уверенность. — Можешь идти. Охранники отведут тебя обратно. Когда Натаниэль вышел из кабинета, его руки дрожали. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой, слыша лишь стук собственного сердца и эхо последних слов: «Ноль». «Пустота». «Сила без лица». Его вернули на поле как раз в тот момент, когда тренировка заканчивалась. Игроки потными, усталыми группами расходились по раздевалкам. Кевин что-то кричал, размахивая руками, Рико молча собирал мячи. Жан стоял в стороне, его глаза сразу же нашли Натаниэля, полные немого вопроса. Но Натаниэль не посмотрел на них. Он прошёл прямо в душ, включил ледяную воду и стоял под ней, пока тело не онемело от холода, пытаясь смыть с себя не грязь и пот, а ощущение той страшной пустоты, которую только что в него вложили. Он был нулём. Ничем. И ему предстояло снова убить. А вокруг него продолжалась жизнь — смех Кевина, молчаливая поддержка Рико, тихая преданность Жана. Они были реальными, живыми. А он становился тенью. И самое страшное было то, что часть его уже смирилась с этим. Ледяная вода стекала с него ручьями, но не могла смыть ледяное оцепенение внутри. Натаниэль стоял, упершись ладонями в холодную кафельную стену, и пытался загнать обратно в темный угол души те слова, что поселились в нем с момента выхода из кабинета Ичиро. Ноль. Ничто. Пустота. Они звучали в такт каплям, падающим с его волос. Он вышел из душа, натягивая штаны, и замер. В раздевалке, погруженной в полумрак, на скамейке сидел Рико. Он не двигался, его спина была прямой, а взгляд уставшим и тяжёлым, будто он нёс на плечах невидимый груз. — Долго, — произнёс Рико, не глядя на него. Его голос был низким, без эмоций. Натаниэль молча взял полотенце и начал вытирать волосы. Движения его были механическими. — Что случилось, Нат? — Рико поднял голову. Его глаза, обычно такие колючие и уверенные, сейчас были просто усталыми. — Ичиро? Что он тебе сказал? Натаниэль опустил полотенце. Слова подступали к горлу комом, горькие и тяжёлые. — Мой номер, — прошептал он, глядя куда-то мимо Рико, в пустоту. — Теперь он ноль. Тишина повисла густая, звенящая. Потом Рико медленно встал. Его лицо исказила гримаса, которую Натаниэль никогда раньше не видел — не злость, а нечто большее. Глубокая, животная ярость. — Что? — его голос сорвался на низкий, опасный шёпот. — Ноль, — повторил Натаниэль, чувствуя, как это слово обжигает ему губы. — Первый номер. Основа. Сила без лица. Рико резко шагнул вперёд, и Натаниэль инстинктивно отпрянул. Но удар пришёл не в него. Рико со всей силы ударил кулаком по металлическим шкафчикам. Грохот прошёлся по пустой раздевалке. — Ноль? — он выкрикнул это слово, и в его голосе звенела неподдельная боль. — Ноль?! Они просто взяли и дали тебе это? Просто так? Натаниэль молчал, ошеломлённый этой вспышкой. — Я! — Рико ткнул себя пальцем в грудь, его глаза горели. — Я здесь с десяти лет! Я ломал себя каждый день, каждую секунду! Я стал лучшим! Лучшим! — его голос срывался, становясь выше, острее. — А этот номер... он должен был быть моим! По праву! По крови! Я заслужил его болью! А тебе... тебе его просто вручили! Он тяжело дышал, его плечи вздымались. В его взгляде читалось не только бешенство, но и горькое, детское недоумение, обида на несправедливость мира. Натаниэль смотрел на него, и что-то внутри него оборвалось. Он ожидал всего чего угодно — молчаливой поддержки, ледяного молчания, даже презрения. Но не этой сырой, неприкрытой боли. Не этой ревности. — Я не просил этого, — тихо сказал он. — Да пошло оно всё! — Рико резко развернулся и снова ударил по шкафчику, оставляя вмятину. — Ты даже не понимаешь, что это значит! Ноль... Это не просто цифра! Это... это всё! И они отдали это тебе, как подачку! Он не смотрел больше на Натаниэля. Он стоял, сжав кулаки, и дышал так тяжело, словно только что пробежал марафон. Потом, не сказав больше ни слова, он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная вставка в ней задрожала. Натаниэль остался один в звенящей тишине. Холод, исходивший от мокрого тела, стал проникать внутрь, в самое нутро. Он не чувствовал ни злости, ни обиды. Только пустоту. Ту самую, что ему только что присвоили. Прошло несколько часов. Натаниэль лежал на кровати в своей комнате, уставившись в потолок. Жан тихо переворачивался на своей кровати, но не решался заговорить. Воздух был густым от невысказанного. Дверь скрипнула. В проёме стоял Рико. Его лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. Он выглядел измождённым и... потерянным. Он вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней, не решаясь подойти ближе. — Я не знаю, что на меня нашло, — прошептал он, его голос был хриплым, сорванным. Он не смотрел на Натаниэля, его взгляд блуждал по стенам, по полу, куда угодно, только не на него. — Это... это было не ко мне. Просто... — он сглотнул, — когда ты сказал... про ноль... это как будто меня переклинило. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, медленно, будбо боясь спугнуть тишину. — Я не злюсь на тебя. Понял? Я... — он замялся, ища слова, и это было так непохоже на всегда уверенного Рико. — Я испугался. Потому что если они могут просто так взять и дать это тебе... то что вообще всё значит? Мои тренировки, мои синяки, всё это... всё это было просто так? Он наконец поднял глаза на Натаниэля, и в них была та самая уязвимость, что скрывалась за тысячью слоёв брони. — Я не хочу у тебя это отнимать. Клянусь. Я просто... я не понимаю. Натаниэль сел на кровати. Он видел — это не было спектаклем. Это был тот самый Рико, который когда-то, в детстве, прятал в его постель леденцы после особенно жестоких наказаний. — Я тоже не понимаю, — тихо сказал Натаниэль. — И я не хочу быть нулём. Рико кивнул, его плечи слегка расслабились. — Ладно, — он протёр лицо ладонью. — Ладно. Забудь. Что я говорил. Я... это был бред. Он повернулся, чтобы уйти, но Натаниэль остановил его: — Рико. Тот обернулся. — Ты — первый, — сказал Натаниэль, глядя ему прямо в глаза. — Для них — нет. Но для меня — да. Всегда. Рико замер. Что-то дрогнуло в его строгом, закрытом лице. Он кивнул, коротко, почти неразличимо, и вышел, закрыв дверь уже беззвучно. Натаниэль снова лёг, но теперь пустота внутри была уже не такой ледяной. Она была наполнена горьким пониманием — они все были заложниками этой системы. И единственное, что у них оставалось — пытаться быть людьми друг для друга, даже когда мир пытался превратить их в цифры. Даже когда самой страшной цифрой из всех становился ноль.