Наша выдуманная реальность

Сознание возвращалось к Натаниэлю медленно и неохотно, как сквозь густой, липкий туман. Он не спал, он проваливался в забытье, сидя на холодном полу коридора, прислонившись к стене напротив их двери. Его тело ныло от усталости и напряжения, разум был выжжен дотла виной и отчаянием. Он не слышал, как дверь тихо скрипнула. Не почувствовал чьего-то приближения. Первым, что пробилось сквозь его оцепенение, стало тепло. Неожиданное, тихое, живое тепло, обнявшее его со спины. Чьи-то руки осторожно, почти невесомо обвились вокруг его плеч. Кто-то прижался к его спине, уткнувшись лицом в его взъерошенные волосы. Натаниэль замер. Его дыхание перехватило. Это не могло быть правдой. Это была галлюцинация, порождение измученного сознания. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот призрак. Потом он почувствовал дыхание на своей шее. Тихое, ровное. И услышал голос. Тихий, хриплый, разбитый, но узнаваемый до боли. — Всё будет хорошо... — прошептал Рико. — Всё наладится... когда-нибудь. Натаниэль не дышал. Он не мог поверить. Рико. Рико, который был сломлен, уничтожен, который плакал молча, глядя в стену. Рико вышел к нему. Он обнял его. Внутри Натаниэля что-то оборвалось. Та ледяная дамба, что сдерживала всё, рухнула. Волна горя, стыда и боли накрыла его с такой силой, что его затрясло. Он сжался в комок, пытаясь сдержать рыдания, но они вырывались наружу — тихие, надрывные, беззвучные судороги, сотрясавшие всё его тело. — Прости... — вырвалось у него сдавленным, разбитым шепотом. — Рико, прости меня... Я не... я должен был быть здесь... Руки Рико слегка сжали его плечи. — Замолчи, — тихо сказал он. — Это не твоя вина. Но это была его вина. Он знал это. Они оба это знали. Но Рико, сам истекающий кровью, пытался перевязать его раны. Эта немыслимая, безумная жалость была больнее любого обвинения. — Они... они... — Натаниэль не мог выговорить. — Я знаю, — голос Рико прозвучал устало и безнадежно. — Мы знаем. Они сидели так в темноте холодного коридора — сломленный утешитель и убитый горем предатель. Натаниэль плакал, а Рико молча держал его, его собственное тело временами вздрагивало от подавленных спазмов. Он тоже не мог забыть. Не мог перестать чувствовать. Но он нашел в себе силы выйти. Найти того, кому было так же, а может, и еще хуже, чем ему. — Они заплатят, — вдруг тихо, но с ледяной ясностью произнес Рико. — Все они. В этих словах не было злобы. Была констатация факта. Обещание, высеченное в камне. Натаниэль медленно повернул голову, встретившись с ним взглядом. В темноте глаза Рико казались бездонными, в них горели отблески далеких, холодных звезд. — Я обещаю тебе это. — добавил Рико. И в этот миг что-то щёлкнуло внутри Натаниэля. Боль и отчаяние не исчезли. Они были слишком огромны. Но к ним добавилось нечто иное. Железная, негнущаяся решимость. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он понял. Это была не жалость. Это было посвящение. Новый обет. Не Ичиро. Не «Воронам». Им. Только им. Рико медленно поднялся, его движения были скованными, болезненными. Он потянул Натаниэля за руку. — Пойдем, — сказал он. Он повел его не в свою комнату, где всё еще хранился ужас случившегося, а в душевую в конце коридора. Он включил воду — горячую, почти обжигающую — и толкнул Натаниэля под струи. — Вымойся, — приказал он мягко, но твердо. Он стоял и смотрел, как Натаниэль сдирает с себя одежду, подставляет под воду лицо, пытаясь смыть невидимую грязь, слезы и память о чужой крови. Потом Рико протянул ему чистое полотенце. Они молча вернулись в комнату. Кевин и Жан, похоже, вползли в свои кровати и провалились в забытье истощения. Их дыхание было прерывистым, но ровным. Рико указал Натаниэлю на его кровать. Тот послушно лег. Рико накрыл его одеялом, поправил уголок, как это делала когда-то мать Натаниэля. Потом он лег на свою кровать, повернувшись к нему лицом. Они не говорили больше ни слова. Они просто смотрели друг на друга сквозь полумрак, связанные молчаливым пониманием и страшной, новой целью. Боль не ушла. Она была здесь, в каждом содрогании памяти, в каждой тени за дверью. Но теперь они были вместе. И это значило больше, чем все извинения и все слезы на свете. Натаниэль закрыл глаза. Впервые за эту бесконечную ночь его сознание не металось в кошмарах. Оно затихло, готовясь к тому, что должно было случиться. К тому дню, когда они заплатят. Все. И последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в короткий, тяжелый сон, был на себя не похожий, тихий голос Рико, пророчащий из темноты: — Мы будем сильными. Натаниэль проснулся от того, что кто-то тихо ворочался рядом. Его сознание всплывало с самого дна — тяжелое, затуманенное, будто всё тело было налито свинцом. Он лежал лицом к стене, и первое, что он осознал — это чистота. Воздух в комнате был холодным, свежим, пахнущим лишь слабым ароматом стирального порошка от простыней и… чем-то сладким. Ванилью? Он медленно, с трудом перевернулся. Солнечный свет, бледный и зимний, пробивался сквозь щели в ставнях, освещая комнату. Ту самую комнату, что вчера вечером была похожа на скотобойню. Теперь же… Теперь она была почти чиста. Пол вымыт, осколки кружки Жана исчезли. Простыни на всех кроватях были свежими, натянутыми. Ни пятен, ни следов борьбы. Лишь легкий, едва уловимый запах хлорки выдавал чью-то титаническую работу по зачистке. На кровати напротив, свернувшись калачиком под одеялом, спал Жан. Его лицо было бледным, заплаканным, но дыхание ровным, без прерывистых всхлипов. Он спал. По-настоящему спал. Дверь в комнату была приоткрыта. Из коридора доносились приглушенные голоса. Мужские. Знакомые. Натаниэль с трудом поднялся. Каждая мышца кричала от протеста, голова гудела. Он подошел к двери и выглянул. В коридоре, прислонившись к противоположной стене, стояли Кевин и Рико. Они были бледны, под глазами у обоих лежали темные, почти фиолетовые тени. Кевин, обычно такой развязный, стоял ссутулившись, руки глубоко в карманах, взгляд устремленный в пол. Рико, напротив, держался с неестественной, почти болезненной прямотой, его глаза были пустыми, но чистыми — в них не осталось и следа вчерашних слез. Они о чем-то тихо говорили. Натаниэль поймал обрывки фраз. — …сказал, что видел, как они уезжали на двух машинах, — доносился низкий, безжизненный голос Рико. —…найдем, — ответил Кевин, и в его голосе не было ни привычного задора, ни злости. Только плоская, холодная уверенность. — Просто… не сейчас. Они заметили Натаниэля. Разговор оборвался. Трое парней замерли, глядя друг на друга через коридор. Воздух натянулся, но это было не враждебное напряжение. Скорее… общее поле боли, в котором они теперь существовали. Кевин первым нарушил тишину. Он кивнул в сторону их с Жаном комнаты. —Прибирались, — хрипло пояснил он. Потом его взгляд скользнул по Натаниэлю, и в нем мелькнуло что-то сложное — не вина, не обвинение, а усталое понимание. — Пока ты… пока ты был там. Натаниэль почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. «Там». Они знали. Они догадывались, чем он занимался, пока их ломали здесь. Рико оттолкнулся от стены. —Жану лучше, — сказал он коротко, меняя тему. Его взгляд был острым, аналитическим. Он уже составлял план. Двигался вперед. Единственный способ не сойти с ума. — Он немного поел. Выпил успокоительное, что дала медсестра. Они стояли молча, трое выживших, разделенные шириной коридора и общим горем, которое было слишком велико для слов. Потом Кевин вздохнул и прошелся рукой по лицу. —Черт, а сегодня же твой день рождения, — он посмотрел на Рико с какой-то горькой, искривленной улыбкой. Рико лишь покачал головой, его лицо не дрогнуло. —Это не важно. — Важно, — тихо, но четко сказал Натаниэль. Его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. Все взгляды устремились на него. — Ты сказал… без правил. Мы это заслужили. Как минимум — торт. Он сказал это и почувствовал прилив странной, искалеченной нежности к ним обоим. К Кевину, который пытался шутить сквозь боль. К Рико, который уже строил планы мести. К Жану, который спал за его спиной. Они были сломлены, но не сломлены окончательно. Они дышали. И они были вместе. Рико держал его взгляд несколько секунд, а потом коротко кивнул. —Хорошо. Торт. Но позже. Он повернулся и пошел по коридору, его шаги были тихими, но твердыми. Кевин бросил Натаниэлю последний взгляд — в котором было что-то вроде хриплой благодарности за попытку вернуть хоть крупицу нормальности — и поплелся за ним. Натаниэль остался стоять в дверном проеме, глядя им вслед. Комната позади него была чиста. Его друзья — живы. Боль — все еще острая, живая, рвущаяся наружу. Но теперь у нее была цель. И направление. Он тихо прикрыл дверь, чтобы не разбудить Жана, и прислонился к косяку. Где-то вдалеке зазвонил колокол, возвещая рождественское утро. Но для них праздника не было. Был только долгий путь вперед. И они пройдут его вместе. Время текло густо и медленно, как патока. Жан проснулся ближе к вечеру. Он не плакал, просто лежал и смотрел в потолок, но когда Натаниэль молча протянул ему стакан воды, он взял его и сделал несколько глотков. Это был прогресс. Дверь в комнату тихо отворилась. На пороге стояли Рико и Кевин. В руках у Рико был небольшой, кривоватый торт, купленный, видимо, в ближайшем супермаркете. Он был щедро украшен сахарной розой и надписью «С Днем Рождения» сливочного цвета. В руках у Кевина — четыре бумажные тарелки и пластиковая упаковка одноразовых вилок. Они вошли без стука. Рико поставил торт на тумбочку, Кевин разложил тарелки. Действовали они молча, почти ритуально, будто выполняли заученные движения в полусне. — Встанешь? — тихо спросил Кевин Жана, не глядя на него прямо. Жан медленно, словно каждое движение давалось ему огромным трудом, сел на кровати. Он кивнул, его глаза были пустыми, но в них не было паники. Рико взял нож — обычный столовый, не тот, что лежал в сейфе, — и разрезал торт на четыре неравных, кривых куска. Сахарная роза распалась пополам. Он молча положил по куску на каждую тарелку и протянул первую Жану, потом Кевину, потом Натаниэлю. Последний кусок взял себе. Они ели. Сидя вчетвером в тихой комнате — двое на кровати Жана, двое на кровати Натаниэля. Не было смеха, не было шуток, не было традиционного «С днем рождения». Было только тихое хрустение пластиковых вилок и тяжелое, общее молчание. Торт был приторно-сладким, крем отдавал дешевым ванилином, бисквит был суховат. Но они ели. Механически, методично, доедая до последней крошки. Это было не про удовольствие. Это было про акт единения. Про то, чтобы сделать что-то простое и нормальное вместе. Несмотря ни на что. Жан доел первым. Он поставил пустую тарелку на колени и тихо, чуть слышно произнес: —Merci. Спасибо. Кевин мотнул головой, отводя взгляд. Его собственный кусок он съел, сгребая огромные порции, будто пытаясь заесть что-то горькое внутри. Рико отставил свою тарелку, на которой осталось немного крема. Он смотрел не на торт, а на них. На троих. Его взгляд скользнул по бледному лицу Жана, по напряженной спине Кевина, по опустошенному лицу Натаниэля. — Они заплатят, — повторил он свое ночное обещание, но теперь его голос звучал не как шепот из темноты, а как приговор. Тихий, холодный, неоспоримый. Они заплатят. На этот раз его поддержало не молчание. Кевин поднял голову, и в его глазах, наконец, вспыхнул не призрачный огонек, а настоящий, яростный, животный гнев. —Да, — выдохнул он хрипло. — О, да. Жан медленно сжал пальцы в кулак, скомкав край одеяла. Он не сказал ничего, просто кивнул, один раз, коротко и резко. Натаниэль смотрел на них — на этих троих, связанных с ним самой страшной тайной, самой ужасной болью. Он чувствовал не вину теперь. Он чувствовал… ответственность. Страшную, давящую, но четкую. Он поймал взгляд Рико и тоже кивнул. Молча. Подтверждая договор. Они доели торт. Кевин собрал тарелки и вилки, сгреб их в мусорное ведро. Рико забрал оставшийся кусок торта и вышел, чтобы выбросить его. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой. Не тишиной опустошения и шока, а тишиной концентрации. Тишиной перед бурей. Они не знали как. Не знали когда. Но они знали, что это произойдет. И это знание, страшное и темное, было единственным, что согревало их в тот холодный рождественский вечер. Они были сломлены, но сломаны вместе. И это делало их опасными.

***

Прошел месяц. Тридцать долгих, серых дней, отмеченных лишь сменой погоды за окном — снег сменился колючим дождем, потом снова лег хрупким инеем. Время в «Гнезде» текло по своим, извращенным законам, где боль притуплялась, но не исчезала, а лишь уходила вглубь, становясь фундаментом для чего-то нового. Они стали сплоченнее. Не так, как раньше — с дурацкими шутками Кевина и молчаливым одобрением Рико. Теперь их связь была молчаливой, почти телепатической. Взгляд, обмененный через стол в столовой, короткий кивок в коридоре, легкое прикосновение к плечу, когда кому-то из них вдруг становилось не по себе — этого было достаточно. Они были как стая раненых волков, прикрывающих друг друга. Жан все еще вздрагивал от громких звуков и предпочитал держаться в тени. Кевин стал тише, его глаза теперь часто были серьезными, а смех — редким и коротким. Рико… Рико стал холоднее. Его аналитический ум теперь был направлен на одну-единственную цель, и он собирал информацию с методичностью машины. А Натаниэль… Натаниэль делил себя натрое. Первая часть — студент. Он учился дистанционно, его ноутбук был завален конспектами по высшей математике, физике, материаламедению. Он сидел над задачами в тишине пустой комнаты, пока другие были на тренировках, впитывая знания с той же холодной эффективностью, с какой чистил оружие. Учеба была другой реальностью, строгой, логичной, где не было места крови и крикам. Он цеплялся за нее. Вторая часть — игрок «Воронов». Он появлялся на поле, когда мог. Его игра стала еще более безжалостной, расчетливой. Он не радовался забитым голам, не злился на пропущенные. Он просто делал свою работу. Тетсуя следил за ним прищуренным взглядом, но больше не лез с вопросами. Чувствовал, что что-то изменилось, что тронуть Натаниэля теперь — все равно что тыкать палкой в спящего хищника. И была третья часть. Та, что принадлежала Ичиро. Та, что думала только об одном. Каждую свободную минуту, каждую ночь, когда его разум не был занят формулами или тактикой, Натаниэль прокручивал в голове одно и то же. Лица. Дилан. Кэмерон. Третий, безымянный. Их голоса. Их смех. Их запах. Он мысленно составлял планы. Просчитывал каждую деталь. Не быструю ликвидацию, как с бухгалтером. Нет. Это должно было быть медленно. Болезненно. Пример для подражания. Показательно. Чтобы крик был слышен на всех этажах «Гнезда». Чтобы каждый, кто посмеет даже подумать о подобном, почувствовал ледяной ужас. И он готовился. Тайно ото всех. Он использовал свои «особые поручения». Теперь он не просто выполнял приказы Ичиро. Он учился. Тренировался с людьми Мориямы — безэмоциональными, профессиональными убийцами, которые были на голову выше любого тренера из «Гнезда». Они учили его не просто драться. Они учили его ломать. Добивать. Выбирать места для удара, чтобы причинить максимум боли, но не убить сразу. Они учили его работать с инструментами — не только ножом, но и тем, что под рукой. Канат, паяльная лампа, стекло… Мир вокруг был полон возможностей причинить страдание. Он возвращался с этих «тренировок» с новыми синяками и с новой, леденящей душу уверенностью. Его тело становилось острейшим лезвием. Его разум — холодным, безошибочным механизмом. Он смотрел на своих друзей и знал, что делает это для них. Что он станет их мечом и их щитом. Их палачом. И пока он сидел на лекции по термеху, глядя в экран ноутбука, его пальцы под столом непроизвольно сжимались в кулак, отрабатывая движение, которое он отточил накануне — быстрый, точный удар в основание черепа, чтобы обездвижить, но не убить. Он жил в двух мирах. В одном — уравнения, дедлайны, шум стадиона. В другом — тихий шепот ярости, запах крови и отточенная сталь решимости. И мост между этими мирами был вымощен обещанием, данным в темноте. Они заплатят. Все. Вечер застал их вчетвером в комнате Натаниэля и Жана. Рико, скрестив ноги, сидел на подоконнике, глядя на замерзшее поле. Кевин развалился на стуле, перебирая струны гитары, которую так и не научился толком настраивать. Жан лежал на кровати, уткнувшись в учебник по французской литературе, но взгляд его был рассеянным. Натаниэль собирал рюкзак после очередной дистанционной лекции. Тишина была комфортной, привычной. Ее нарушил Кевин. — Слушайте, а ведь мы ни разу не обсудили... ну. План, — он не поднимал глаз, сосредоточенно дергая за ми-минорный септаккорд, который упорно не желал звучать чисто. Рико повернул голову. Его взгляд был остекленевшим, как у хищной птицы. —Есть план. Ждать. Собирать информацию. Быть готовыми. — Ждать? — Жан отложил учебник. — Ждать чего? Пока они снова... — он не договорил, сглотнув ком в горле. — Нет, — тихо, но четко сказал Натаниэль, застегивая рюкзак. Все взгляды обратились к нему. — Не ждать. Готовиться. Они стали осторожнее. Уезжают с территории «Гнезда» только большими группами. Мы не можем действовать сгоряча. Это должен быть один, точный удар. Без шума. Чтобы никто не успел поднять тревогу. — Один удар? — Кевин фыркнул. — Нас четверо. Их, даже если брать только главных зачинщиков, трое. И еще куча прихвостней. — Я разберусь, — голос Натаниэля прозвучал ровно, почти механически. В нем не было хвастовства. Была простая, леденящая констатация факта. Рико пристально посмотрел на него. —Один? — переспросил он. В его глазах читалось не недоверие, а аналитическая оценка. Натаниэль встретил его взгляд и медленно кивнул. Он не мог сказать им, как именно он «разберется». Не мог рассказать о дополнительных тренировках, о новых навыках, о тех вещах, которым его учили люди Ичиро. Это была его ноша. Его крест. Его искупление. — Мы будем рядом, — неожиданно сказал Жан. Его тихий, но твердый голос прозвучал почти вызывающе. — Мы обеспечим тебе тылы. Отвлечем остальных. Это... это будет наша работа. Кевин хмыкнул, но в его взгляде вспыхнул знакомый огонек азарта. —Да, черт возьми. Я придумаю, как устроить адский переполох. Рико снова кивнул, на этот раз одобрительно. План обретал контуры. —Хорошо. Я продолжаю слежку. Выясню их распорядок, слабые места. Натаниэль... — он снова посмотрел на него, — делай что должен. Мы доверяем тебе. Эти слова — «мы доверяем тебе» — обожгли Натаниэля сильнее любого обвинения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент в дверь постучали. Резко, официально. Все вздрогнули, мгновенно замолчав. В их мире стук в дверь редко предвещал что-то хорошее. На пороге стоял тот самый охранник с каменным лицом. —Веснински. С тобой хочет поговорить Ичиро Морияма. Немедленно. Восточная башня. Ледяная волна прокатилась по спине Натаниэля. Он мельком взглянул на друзей — их лица вытянулись от тревоги. Он молча кивнул охраннику и вышел в коридор, чувствуя на себе их тяжелые, полные беспокойства взгляды. Дорога до Восточной башни показалась бесконечной. Он ожидал всего: нового задания, выговора за пропущенные тренировки, даже кары за ту ночь — вдруг Ичиро узнал о его личных планах. Он не ожидал того, что увидел. Кабинет Ичиро был таким же, как и всегда — минималистичным, холодным, дорогим. За массивным письменным столом из черного дерева сидел сам Ичиро, его лицо было невозмутимым. Но напротив, в глубоком кожаном кресле, сидел другой человек. Не японец. Высокий, светловолосый, с идеальной осанкой и пронзительными зелёными глазами, которые светились холодным любопытством. Он был одет в безупречно сидящий трех Piece-костюм, и от него пахло дорогим парфюмом и старой купюрой. Ичиро едва заметно кивнул в сторону Натаниэля. —Вот он. Натаниэль Веснински. Натаниэль, у тебя есть... Дорогой гость. Незнакомец поднялся. Его движения были плавными, уверенными, полными скрытой силы. Он сделал несколько шагов навстречу Натаниэлю, и его лицо расплылось в широкой, безупречной улыбке, которая не дотянулась до глаз. — Натаниэль, — его голос был бархатным, с изысканным британским акцентом, который резал слух после японской и американской речи. — Боже мой, мальчик мой, как ты вырос! Натаниэль замер, ощущая, как пол уходит из-под ног. Он узнал эти глаза. Они были точной копией глаз его матери. Это... — Позволь представиться, хотя кровь говорит сама за себя, — незнакомец раскинул руки в театральном жесте. — Стюарт Хэтфорд. Твой дядя. Брат твоей матери. Натаниэль почувствовал, как кровь отливает от лица. В ушах зазвенело. Дядя? У него не было никакого дяди. Мать никогда... она никогда не говорила... Стюарт, не дожидаясь ответа, закрыл расстояние между ними и обнял его. Объятие было театральным, крепким, но лишенным искренности. Натаниэль застыл, не в силах пошевелиться, его разум отказывался воспринимать происходящее. — Я так скучал по тебе, мальчик мой, — Стюарт отступил, держа Натаниэля за плечи и разглядывая его с притворной нежностью. — После той ужасной трагедии... я искал тебя повсюду. И вот, наконец, нашел. Ичиро наблюдал за этой сценой с холодным, отстраненным выражением лица, пальцы его лежали на полированной поверхности стола неподвижно. Казалось, его забавлял этот спектакль, но в глубине его темных глаз читалась настороженность. Он видел, как Натаниэль замер, как кровь отлила от его лица. Видел, как сработали инстинкты — не сына, радующегося родне, а зверя, почуявшего новую, неизвестную угрозу. — Мистер Хэтфорд выразил желание пообщаться с тобой наедине, — произнес Ичиро, его ровный, безжизненный голос вернул Натаниэля к реальности, словно холодной водой окатил. — Он проделал долгий путь из Лондона. Будь учтив. Я не вижу к этому препятствий. Устрой ему... экскурсию по окрестностям. Это был приказ. Замаскированный под любезность. В его интонации сквозило нечто большее: «Контролируй ситуацию. Выясни, что ему нужно. И доложи». Стюарт, не отпуская Натаниэля из своего театрального объятия, повернулся к Ичиро с той же светской улыбкой. —Благодарю вас, господин Морияма, за ваше... гостеприимство. Надеюсь, мы сможем обсудить наши общие деловые интересы позже. А сейчас... — он снова посмотрел на Натаниэля, — мне не терпится нагнать упущенное с племянником. Он легким движением, но с неоспоримым нажимом, развернул Натаниэля к двери, его рука на его плече была как стальной зажим. Натаниэль позволил себя вести, его разум лихорадочно работал. Он бросил последний взгляд на Ичиро, но тот уже изучал документы на столе, демонстративно удалившись от происходящего. Дверь закрылась за ними. Они вышли на улицу, где у подъезда их ждал темный, бесшумный Rolls-Royce. Стюарт усадил Натаниэля внутрь с подобострастием, которое казалось насмешкой. Салон пах дорогой кожей и тем же парфюмом, что и его дядя. Они ехали молча. Натаниэль смотрел в окно на мелькающие огни города, пытаясь привести в порядок хаос в голове. Мать... она никогда не упоминала брата. Никогда. Что это значило? Кафе оказалось крошечным, приватным, с затемненными стеклами и мягким светом. Официант, узнав Стюарта, немедленно провел их в уединенный уголок. — Два эспрессо, — бросил Стюарт, даже не глядя в меню. Он откинулся на спинку бархатного дивана, изучая Натаниэля с видом коллекционера, рассматривающего редкую вещь. — Натаниэль, Натаниэль, — снова покачал он головой, и в его голосе зазвучала фальшивая нота сожаления. — Посмотреть только на тебя. Живешь в этой... казарме. Играешь в футбол, как какой-то простолюдин. И работаешь на этого японского выскочку, этого Морияму. — Он поморщился, будто имя Ичиро было для него оскорблением. — Он ведь даже не из главной ветви клана, верно? Вторая линия. В лучшем случае. Натаниэль молчал, сжимая в коленях холодные руки. Каждая фраза этого человека была ударом, отдающимся эхом в его прошлом. — Не смотри на меня так, мальчик, — Стюарт усмехнулся, делая глоток воды. — Я знаю всё. Знаю о твоих... «особых поручениях». Знаю, чем он тебя пачкает. Ты — его грязное, маленькое орудие. Его Ноль. Это недостойно тебя. Недостойно крови Хэтфордов. Наша семья... у нас есть традиции. Чувство долга. Мы не слуги. Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду. — Поезжай со мной. В Англию. В твой настоящий дом. В Шропшире у нас есть поместье. Там тебя ждет все, что положено тебе по праву рождения. Образование в Оксфорде. Положение в обществе. И... твое законное место в нашем семейном бизнесе. — Он многозначительно улыбнулся, и его голубые глаза стали холодными, как лед. — А этого Морияму... мы уберем с твоего пути. Тихо. Элегантно. Как стирают пятно с дорогого костюма. И ты будешь свободен. По-настоящему. Сердце Натаниэля бешено заколотилось, рисуя призрачные картины: зеленые поля, старинный дом, тишина библиотеки... Свобода. От крови. От приказов. От этой вечной тяжести на душе. Он поднял глаза и встретился взглядом с дядей. И в этих голубых, унаследованных им от матери глазах, он не увидел ни капли тепла. Он увидел лишь холодный, безжалостный расчет. Еще одного хищника, учуявшего в нем полезный актив. Орудие, которое можно перекрасить в свои цвета. И сквозь этот морок он ясно увидел другие лица. Рико, молча протягивающего ему полотенце в душевой. Жана, сжимающего его в объятиях после его возвращения. Кевина, с его горькой, но верной ухмылкой. Их молчаливое «мы доверяем тебе» прозвучало в его ушах громче любого обещания. Он медленно выдохнул. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но абсолютно твердым, и в нем не дрогнула ни одна нота. — Нет. Стюарт замер. Его идеальная маска на мгновение сползла, обнажив холодное, ошеломленное раздражение. Его пальцы сжали край стола, костяшки побелели. —Прости? — его голос потерял бархатистость, став резким и высоким. — Я, кажется, ослышался. Ты только что отказался от всего. От своего наследия. От свободы. — Я сказал, нет, — повторил Натаниэль, и на этот раз в его голосе зазвучала сталь, отточенная в подвальных помещениях Мориямы. — Я не поеду с вами. И я не хочу, чтобы вы «убирали» Ичиро Морияму. Он... полезен. Пока что. — Мальчик, ты не понимаешь, с кем имеешь дело! — Стюарт уже почти не скрывал ярости. — Ты думаешь, этот японец — твой единственный вариант? Твоя единственная защита? У семьи Хэтфорд есть долгие щупальца. Мы можем... — Я понимаю все прекрасно – резко перебил его Натаниэль. Он встал, и его тень упала на стол. Впервые за весь разговор он смотрел на дядю сверху вниз, и в его позе была не юношеская строптивость, а опасная, взрослая уверенность. — Вы предлагаете мне сменить одного тюремщика на другого, поблескивающего позолотой. Но я никому не принадлежу. Я остаюсь здесь. Мои друзья здесь. И моя война... — он сделал маленькую паузу, — моя война здесь еще не окончена. Он отодвинул стул, и тот издал громкий скрежет в наступившей тишине. —Передайте привет Англии. И не ищите меня больше. Семья Хэтфорд мертва для меня. Она умерла вместе с моей матерью. Не оглядываясь, он вышел из кафе, оставив Стюарта сидеть за столом с двумя не тронутыми чашками эспрессо и с выражением ледяной, бессильной ярости на идеально выбритом лице. Воздух был густым от его гнева, но Натаниэль его уже не чувствовал. Он сделал свой выбор. Не между хозяевами. А между рабством и своей собственной, выстраданной свободой. И он знал, что его свобода была здесь, в этом проклятом месте, с этими тремя сломленными, но верными ему душами. Натаниэль уже успел отойти от кафе на пару кварталов, холодный ветер обжигал его разгоряченное лицо. В ушах все еще стоял бархатный, ядовитый голос дяди. Он почти физически ощущал ту фальшивую жизнь, которую ему предлагали, как тесный, дорогой костюм, в котором нельзя пошевелиться. Внезапно позади него раздались быстрые, четкие шаги, подбитые какими-то дорогими подошвами, которые громко отстукивали по тротуарной плитке. — Натаниэль! Погоди! Он обернулся. Стюарт догонял его, его безупречный костюм немного помялся, а на лице была написана искренняя, почти паническая тревога. Искусный актер или...? — Натаниэль, прошу, дай мне сказать, — он остановился перед ним, слегка запыхавшись. Его голос дрожал, и на этот раз это не казалось игрой. — Я... я повел себя ужасно. Как последний делец, а не как родственник. Прости меня. Пожалуйста. Натаниэль молча смотрел на него, его лицо было каменной маской. — Ты не понимаешь, — Стюарт провел рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная усталость. — Когда я узнал, что сестра погибла... а ты пропал... я сходил с ума. Я искал тебя годами, Натаниэль. Годами! И вот, найдя, я увидел, в каких условиях ты живешь, чем тебе приходится заниматься... У меня просто сердце разорвалось. Я испугался. Испугался, что снова потеряю тебя. На этот раз навсегда. И... я пошел напролом, как идиот. Я просто... я люблю тебя, мальчик мой. Ты — все, что осталось от моей сестры. Я не хочу терять тебя снова. Его голос сорвался на последних словах. В его голубых глазах, так похожих на материнские, стояли настоящие слезы. Натаниэль почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это было больно. Слишком похоже на правду. — Любовь? — его собственный голос прозвучал холодно и язвительно. Он не мог позволить себе растаять. Не сейчас. — Интересный способ проявлять любовь. Предложить сменить одну клетку на другую, попутно «убрав» моего нынешнего владельца. Очень трогательно. Вы с Ичиро, оказывается, очень похожи. Оба видите во мне инструмент. Просто ваш — позолоченный. Стюарт помрачнел, но не стал спорить. Он лишь покачал головой. —Ты прав. Я поступил как мерзавец. И я не прошу прощения за свои намерения. Я прошу прощения за форму. Дай мне шанс. Хотя бы... хотя бы просто поговорить со мной иногда. Узнать друг друга. Я не буду давить. Не буду предлагать тебе уехать. Просто... дай мне знать, что ты жив. Что с тобой все в порядке. Он выглядел сломленным. И старым. Вся его лощеная уверенность испарилась, оставив лишь уставшего, напуганного человека. Натаниэль смотрел на него, и внутри него боролись два чувства — ледяная осторожность и та самая, давно забытая, жажда хоть какой-то связи с прошлым, с семьей. — Вы знаете, где я нахожусь, — наконец сказал он, и его голос потерял свою режущую остроту. — У вас, несомненно, есть мой номер, полученный от Ичиро. Вы можете... писать. Иногда. Но это все. Никаких встреч без моего согласия. Никаких разговоров о «бизнесе» Хэтфордов. Никаких упоминаний о том, чтобы что-то или кого-то «убирать». Вы — просто человек, который утверждает, что является моим дядей. Не более того. Нарушите эти правила хоть раз — и я заблокирую ваш номер навсегда. Стюарт выдохнул с таким облегчением, что его плечи опустились. —Согласен. На всех условиях. Спасибо, Натаниэль. Спасибо. Он не пытался обнять его снова. Просто стоял, глядя на него с новой, осторожной надеждой. — Я... я напишу тебе завтра, — сказал Стюарт. — Просто спрошу, как твои дела. Натаниэль кивнул, коротко и сдержанно. —Хорошо. Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он не чувствовал радости или облегчения. Лишь тяжелую, новую ношу — необходимость выстраивать еще одни сложные, опасные границы в своей и без того перенасыщенной жизни. Но где-то глубоко внутри, под слоями льда и недоверия, шевельнулся крошечный, хрупкий росток чего-то, что он давно похоронил — надежда на то, что не все в его прошлом было ложью и болью. Натаниэль шел по вечерним улицам, и ветер, казалось, выдувал из него остатки адреналина после встречи. В кармане его брюк лежал телефон — тот самый, черный, холодный, связывающий его с Ичиро. А теперь, по сути, и со Стюартом. Два полюса одной и той же силы, притягивающие его к себе. Он остановился у входа в «Гнездо», глядя на освещенные окна. Там, за одним из них, ждали его друзья. Его настоящая, выстраданная семья. Там была его война и его долг. Он достал телефон. Палец замер над экраном. Одно сообщение — Рико, Кевину, Жану: «Всё в порядке. Возвращаюсь». Второе... Второе сообщение было бы Стюарту. Простым, нейтральным подтверждением их хрупкого перемирия. Но он не стал писать ни того, ни другого. Он просто стоял в поднимающемся с земли колючем тумане, зажатый между призраком прошлого, тенью настоящего и неясным, туманным будущим. Где-то в городе зажигались огни, и где-то там, в своем роскошном номере, его дядя, возможно, строил новые планы. А в «Гнезде» его ждали три человека, чье доверие стало для него одновременно и спасением, и самым тяжелым грузом. Он сделал глубокий вдох, впуская в легкие холодный воздух, и наконец шагнул вперед, к черным воротам. Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным щелчком, отсекая его от внешнего мира. Но Натаниэль уже знал, что никакие двери не могут остановить те силы, что пришли в движение сегодня. Они лишь копили энергию, готовясь обрушиться на него с новой силой. И когда это случится, ему придется сделать окончательный выбор, от которого уже нельзя будет отступить.