Покайся во грехе

      Они обе понимали, что они по роду и сути разные. Одна верит Богу и поклоняется ему, а другая, кажется, является самой Сатаной. И Филомена ненавидела себя и Лилит, что из-за неё она согрешила. Согрешила, потому что влюбилась в Сатану.        Филомена всегда была хорошей девочкой, умной и трудолюбивой, она даже и подумать не могла о том, чтобы кого-то оскорбить или клеветать. Филомена имела чёткое представление о своих ценностях и морали. Она верила в честность и справедливость. Клевета или обман были ей совершенно чужды. Она никогда не участвовала в сплетнях. Родителей всегда слушалась, помогала им по дому и делала все, о чем её попросят.        В школе она мало с кем общалась, потому что такую, как она, не могли понять практически все. Над ней все смеялись и над её внешнем видом, но с годами ей стало наплевать на это, потому что Всевышний даст ей то, чего она попросит у него, так что ради этого Филомена должна потерпеть.        А потому появилась она.        Лилит отличалась от всех остальных своим вызывающим характером и поведением. Она пыталась выделиться любым способом, даже если бы он и был каким-то неподобающим. Она умела быть обаятельной и харизматичной, но в то же время могла резко оттолкнуть тех, кто пытался приблизиться слишком близко. Её волосы, чёрные как грех, падали на плечи, создавая контраст с её светлой кожей. Каждый шаг Лилит был полон уверенности, а её улыбка — провокации. Она знала, как привлекать внимание, и делала это с изяществом хищника.       Филомена наблюдала за Лилит издалека. Её поведение вызывало у неё смесь раздражение, противоестественного самой Филомены и страха. Лилит была воплощением свободы, которую Филомена так долго искала в себе.        Хоть и монашка пыталась казаться всем с завышенной самооценкой, но только сама Филомена могла увидеть себя настоящую. Только в одиночестве она может пролить слезу, чтобы больше никто не узнал о её страданиях.       Лилит шла по жизни с высоко поднятой головой, но её путь был выбран чёрствой и грешной душой, которую создали её родители сатанисты. Филомена чувствовала, что если бы они смогли поговорить, возможно, они нашли бы общий язык.       Но Филимоне никогда бы это не пришло в мыслях, потому что для неё Лилит — самый страшный грех.        Лилит являлась Сатаной, с её мрачной красотой и завораживающей аурой, словно сама ночь сошла с небес, но почему-то Филомена… она хотела, чтобы всё было по-другому.        Она бы хотела любви от Лилит.        Лилит была воплощением того, что Филомена всегда боялась. Её глаза светились искушением, и каждый взгляд, каждый жест был полон уверенности и силы. Филомена знала, что Лилит не просто соблазнительница — она была воплощением всех кошмаров монашки.        И любить Лилит было бы просто, если бы она не была Сатаной       И эта любовь была омрачена тенью греха с самого начала.        Филомена понимала, что её чувства к Лилит были не просто любовью — это было падение в бездну, от которой не было спасения.       Она вспомнила тот момент, когда их взгляды встретились впервые. Сердце Филомены забилось сильнее, как будто сама судьба натянула струну её жизни до предела. Конечно, она пыталась поднять подбородок выше, а взгляд сделать холодным, пропитанный ненавистью, но сердце всегда подводит.       Лилит подошла ближе, мир вокруг них опустел, остались только их призрение друг к другу, которое, конечно же, было наигранным. Филомена чувствовала, как её вера начинает трещать по швам. Если она и согласиться любить Лилит открыто, то ей придется отречься от веры к Всевышнему.        Теперь эта вера оковами, сковывала её душу, ведь как же так её угораздило влюбиться в такую, почему её вера не спасла Филомену от такого греха.        Лилит же словно наслаждалась её страданиями. Она знала, что Филомена терзается своими чувствами, и это придавало Лилит ещё больше силы. Она была уверена в своей власти над душами людей, и Филомена стала для неё очередным трофеем.       Страх был холодным и липким. Страх перед осуждением, перед забвением, перед тем, что она потеряет себя, растворившись в запретной страсти. Каждой фиброй своего существа, каждым нервом, каждой сущностью своей, она знала — Лилит все понимает и поэтому  дразнит, чтобы сделать ещё больнее.        Эта любовь к Лилит не была прекрасным — она была смертельным ядом, медленно убивающую Филомену.       Филомена часто задавала себе один и тот же вопрос. Где именно она согрешила, чтобы она влюбилась в Лилит? Она искала утешение в молитвах, но даже они не могли заглушить голос Лилит в её голове. Этот голос шептал о грехе, о наслаждении и о том, как именно Лилит нагнет её и покажет настоящий грех своими пальцами или языком.       Слёзы катились по её щекам, когда она наконец осознала, что любовь к Лилит — это не просто грех. Это её смертный приговор.        В школе Лилит всегда пыталась вывести Филомену на эмоции, на крик, просто ради забавы. Сатанистка нарочно подходила к Филомене ближе, чтобы потревожить её личное пространство и вдохнуть столь святое, чтобы потом мучиться от боли.        — Ну что ты, святоша, не уходи от меня, не беги от меня. — Лилит шептала в самые губы Филомены, наслаждаясь раздражением в чужих глазах.        Всё это лишь забавляло Лилит, но по-настоящему не могла понять любит ли она Филомену в ответ. Интерес, конечно, она испытывала к ”монашке”, но можно ли было это назвать любовью?       Да.        Но даже это не останавливало Лилит издеваться над Филоменой, ведь нужно же сохранять свой авторитет сатанистки.        Каждый раз, когда Лилит видела Филомену, что-то внутри неё щемило. Филомена, с её мягкими чертами лица и добрыми глазами, была полна искренности. Она притягивала Филомену к себе, как магнит, но в то же время отталкивала её, как будто боялась, что та сможет увидеть её настоящую сущность. Лилит часто подшучивала над Филоменой, вызывая смех у окружающих. Её язвительные комментарии были словно острые лезвия, которые она метала с легкостью и грацией. И Лилит было на самом деле не наплевать.        Филомене стало невозможно ходить в школу, зная, что там будет Лилит, зная, что этот очередной день не принесет ничего хорошего, как все и остальные.        Каждый миг, проведённый с Лилит, был одновременно сладким и горьким. Филомена чувствовала, как её сердце разрывается от противоречий: любовь к Лилит пылала в ней, как огонь, но этот огонь угрожал сжечь всё, что она знала и во что верила.       — Почему ты не можешь просто быть со мной? — Лилит не хотела начинать этот разговор, потому что знала всю силу веры Филомены и то, что ради Лилит монахиня не отречется от своей веры.        Эти слова резанули по сердцу Филомены. Она хотела бы ответить:        — Я хочу! Я мечтаю быть рядом с тобой, Лилит! — но Филомена не настолько сильная и храбрая, чтобы сказать такое той, кто является Сатаной.       Так что её губы произнесли лишь:        — Я не могу. — Этот ответ звучал как приговор, который она сама себе вынесла.       Филомена чувствовала себя пленницей своей веры. Она знала, что должна сделать выбор — и этот выбор был не просто трудным; он был мучительным и жестоким. Она не заслужила такой исход.        Лилит была светом в её жизни, даже нет, не светом, она была огнем, и этот огонь обжигал и оставлял ожоги и шрамы.       Время от времени она пыталась укрыться в своих молитвах, но даже там Лилит не оставляла её в покое. Каждый миг с Лилит был как сладкий яд — он приносил удовольствие, но в конечном итоге отравлял её душу.       Филомена знала, если она выберет Лилит, это будет предательство. Предательство не только своей веры, но и самой себя. Она должна была бороться с желанием быть рядом с Лилит и с необходимостью оставаться верной своим принципам.       Каждый раз, когда она встречала взгляд Лилит, её сердце замирало от страсти и боли. Почему Лилит просто не могла понять Филомену?       Понять того, что Филомена не могла любит Лилит, хоть так и хотелось.        — И почему же ты не можешь? — Лилит спросила не сразу, потому что пыталась переварить все и не начать концерт. Ссориться хотелось в последнюю очередь.        — Потому что я живу верой, как же ты не понимаешь? — Филомена ощутила, как слёзы наворачиваются на глаза. Эти слова были словно вырванные из сердца, жалящие и сочащиеся. Она видела, как тень грусти промелькнула на лице Лилит. В этот момент всё внутри неё закричало от боли.       Она понимала, что выбирав веру, она потеряет часть себя. Но оставляя свою веру ради любви к Лилит, она предавала всё то, что делало её настоящей. Это было слишком тяжело для одной души — жить с этой ношей. Слёзы катились по её щекам, смешиваясь с горечью.       — Не нужно плакать, Фил. — Лилит коснулась чужих щек, а большие пальцы еле касались кончиков губ.        А Лилит понимала, поэтому и пыталась хоть как-то задеть Филомену, чтобы как меньше ей нравиться.        А Филомене всё сильнее влюблялась, хоть и до последнего делала вид, что ей наплевать на Лилит. И она пыталась ненавидеть Лилит, но только… Филомену видимо прокляли или же она где-то согрешила, поэтому и несет кару за содеянные грехи.        Свои и своих родителей.        А отказаться от Лилит это означало  отказаться от прикосновений, что обжигали душу, от взглядов, что проникали насквозь, от слов, что заставляли сердце биться чаще.        — Лилит, ты же не понимаешь, и не пытаешься понять. Я — монахиня, а ты — сатанистка, как ты думаешь, как мы будем вместе? Как мы можем любить друг друга? — Голос дрожал, пытаясь убедить Лилит, то ли себя саму в невозможности их связи.       Филомена пыталась найти слова, цепляясь за каждое разумное объяснение, за каждое слово, которое бы объяснило всю её душевную боль.        А Лилит слушала и хотела просто-напросто заткнуть Филомену и наплевать на все принципы. В глазах сатанистки не было упрека, лишь глубокое, пронзительное понимание и бесконечная нежность. И вдруг, в самый разгар пламенного, отчаянного монолога Филомены, Лилит шагнула вперед, оставив между ними всего лишь миллиметры. Не предупреждая, не давая времени на раздумья, она склонилась, и ее губы коснулись губ Филомены.       Филомена замерла, а слова застряли где-то в горле, растворяясь в ощущении мягкости и тепла тела Лилит и её губ. А потом Филомена наплевала на все и углубила поцелуй, насколько она это умела. Её собственные губы, до этого сжатые в линию, разомкнулись, углубляя поцелуй. Руки обхватили шею Лилит, притягивая её ближе.       Лилит двигалась, инстинктивно, жадно, пытаясь углубить поцелуй настолько, насколько это вообще было возможно, стремясь поглотить, растворить в себе это невероятное ощущение.       Сатанистка обхватила рукой талию Филомены, ощущая под своими руками жар, который жалил, но отстранятся Лилит не хотела. Ткань одеяния Филомены был освещенный, поэтому и Лилит было больно касаться её.        — Лилит… — Филомена все хотела отстраниться сама, потому что не хотела причинять сатанистке боль, но Лилит не слушала. Она углубляла поцелуй и вкушала сладкий запретный плод с превеликим удовольствием, губы Лилит ласкали губы Филомены, а язык игрался с другим языком. Зубы оттянули нижнюю губу, ощущая на языке слабый металлический привкус.        Лилит не хотела так быстро совращать Филомену, хотя бы дать ей подготовиться пару дней или месяцев, но собственное возбуждение было невозможно сдерживать.       — Фил… Филомена…подожди… — девушка задыхалась и попыталась, наконец, отстраниться от чужих губ.        — Что… что не так, Лилит? Я настолько плохо целуюсь? — Филомена пыталась говорить это в шутливом тоне, но в подкорке мозга она боялась. И монахиня увидела лицо Лилит, покрасневшие щеки и затуманенные глаза, с расширенными зрачками. — Лилит?       — Я хочу тебя. — Эти три слова заставили Филомену замереть, даже её сердце. Её веру. —  И нам нужно остановиться, пока не поздно. Я могу не контролировать себя, а ты же…       — Докажи это. — Слова были резкими, почти требовательными, но в них звучала мольба, последнее сопротивление перед неизбежным падением, последнее приглашение к тому, чтобы ее окончательно толкнули в бездну, где вера не имела власти. Где вера имела ничего. Это было последнее, что она смогла произнести, прежде чем дать волю всему, что так долго подавляла в себе.       Прежде чем согрешить.       Филомена толкнула Лилит к стене и стянула с себя апостольник, не давая Лилит опомниться, не давая себе ни секунды на раздумья, Филомена сама рванулась вперед. Ее губы, горячие и жаждущие, снова накрыли губы Лилит, но этот поцелуй был уже другим. Она впилась в Лилит, углубляя поцелуй до изнеможения. Светлые волосы рассыпались по плечам Филомены, открывая свою невинность и девственность для одной Лилит. Он был глубоким, отчаянным, полным давно сдерживаемой страсти.        И если Филомена сдерживалась только потому, что являлась верующей, то Лилит потому, что не хотела совращать Филомену, хоть и дразнила её.        Воздух стал для них совместным, а руки лихорадочно срывали друг с друга одежду с тела. Хотелось побыстрее увидеть оголенный участки, прикоснуться к мягкой коже и сжать, царапнуть ногтями и оставить следы, чтобы они долго и нудно заживали.        Лилит успела переместить их на свою кровать, прежде чем нижнее белье слетело с тел.        — Родителей дома нет, так что можешь кричать сколько тебе душе угодно, Филомена.       Филомена была не похожа на себя, она оставляла засосы на шее Лилит, а руками гладила талию и ребра сатанистки. Поцелуи обжигали, особенно на шее, под губами бился частый пульс Филомены и Лилит только сейчас увидела, почувствовала всю эту власть над её телом. Власть, о которой она даже и не мечтала.       Мимолетная эйфория и возбуждение прошли, когда прохладные пальцы Лилит коснулись внутренней стороны бедра, раздвинув их своими коленями.  Мурашки покрыли тело Филомены от прохлады в комнате и слабого страха.       Лилит схватила руку монахини в свою и оставила на тыльной стороне ладони лёгкий поцелуй.       — Не бойся, Фил, я буду держать твою руку, и целовать тебя, если будет больно, м?        Филомена кивнула, обеими руками обвивая шею Лилит и притягивая к себе, пока пальцы медленно ласкали набухший нерв между складок, посылая электрические разряды по всему телу, отдаваясь в самом затылке. Монахиня томно задышала горячим воздухом в губы напротив, слабо сжав чужие чёрные волосы в кулаки.        — Лилит, не томи…        Средний палец медленно вошёл вовнутрь горячих, тугих, сжимающих стенок. Филомена пока терпела, не стонала, хотя это было не больно, лишь приятно, но пока не совсем понятно, потому что Лилит не двигалась, она терпеливо ожидала, пока монахиня ослабит хватку на её волосах.        Голова Филомены откинулась назад в сладкой истоме, когда Лилит, наконец-то, задвигала пальцем внутри, пробираясь глубже. Она хотела исследовать все точки внутри Филомены, которые заставляли её изгибаться и стонать под ней.        — Я долго мечтала об этом, Филомена. Так долго…        — Лилит, ещё… — Филомена практически не слышала сатанистку, вовлекшись в это удовольствие, сосредоточив все свое внимание на действия между своих ног.        Лилит тихо засмеялась, прижимая губы к шее Филомены, пачкая стёршейся красной помадой бледную кожу. Её средний палец растягивал монахиню, ощущая влагу, жар и бархатность стенок.        В Лилит проснулась похоть и голод, это было слишком медленно, а хотелось быстрее и больше.        Больше стонов Филомены.        Больше её мольбы.        Но Лилит ждала. Ей не нужны были стоны боли, ей нужно было, чтобы монахиня молила больше и быстрее, так что Лилит готова потерпеть. Вместо грубости между ног Филломены, Лилит истязала её шею, плечи и грудь, но поцелуев было больше, чем укусов или засосов.        После пару движений пальца и поглаживаний ладони о клитор Филомены, та схватилась за плечи и лопатки Лилит, вцепившись в них и глухо простонала в её шею, впервые в жизни кончив.        Лилит гладила светлые волосы Филомены, пока та пыталась отдышаться, так и не отпустив плечи сатанистки.        — Я убью тебя, Лилит. — а после этих слов с губ Филомены слетел резкий и громкий стон, когда по телу разряды ударили по всем нервным окончаниям от того, что второй палец Лилит медленно, особо без сопротивления, вошёл в нутро. — Лилит, что ты…!        Глаза Филомены закатились от резкой, приятной, тянущей растяжки, а стенки податливо сомкнулись вокруг двух пальцев Лилит, отчего монахине пришлось не двигаться, чтобы не сделать себе больно.        — Ну что ты, моя хорошая, я прекрасно знаю тебя. Ты не сможешь убить меня, потому что слишком сильно любишь меня. — Лилит выдохнула в самое ухо Филомены, продолжая медленно надавливать кончиками пальцев на переднюю стенку, хищно улыбаясь от стонов монахини. — Покайся мне, покайся во грехе, Филомена.        Филомена провела ногтями по лопаткам Лилит, оставляя красные полосы на бледной коже. Губы приоткрытые, а дыхание с каждым толчком сбивается пуще прежнего.        И если бы грехи можно было так отмаливать, с Лилит, с пальцами Лилит внутри, с её губами на теле, то Филомена бы грешила сколько угодно. Но монахиня никогда больше не согрешит, только один грех она готова отмаливать всю жизнь вместе с Лилит. Потому что для неё любовь к Лилит во всём не грех, а благословение.        Соски Филомены затвердели от сильного возбуждения, но на это было уже плевать. Не было никакого стыда.       Лишь одно наслаждение.       Лишь одна похоть и любовь.       Язык прошелся по розовой горошине монахини, и зубы сомкнулись вокруг кожи по краям соска, заставив Филомену резко сомкнуть бёдра вместе.       — Лилит!        И это все, что было нужно для того, чтобы во второй раз сжать стенки вокруг пальцев Лилит и излить, покаяться всей своей душой на её руку. Сатанистка восхищалась Филоменой, она благотворила её, Лилит была готова поклоняться ей, потому что для неё Филомена была тем самым Всевышним, кому монахиня поклонялась, и Лилит готова только Филомене молиться, хоть она и никогда этого не делала.       — Это безумие, Лилит.       Сатанистка мягко улыбнулась, успокаивающе поглаживая бедро Филомены, оставшись с ней в кровати, пропитанной потом и любовью.        — Ну, если быть точнее, наше безумие на двоих.       — Лилит ты невозможная. Такую романтика погубила.       Лилит тихо засмеялась и уткнулась в плечо Филомены, вдыхая её запах, вдыхая её сущность.       Вдыхая её содеянный грех, который для Лилит был сладостью.