Ты - всего лишь кукла.

Холод Тэнсюкаку был особым. Он не просто пронизывал до костей; он высасывал жизнь, напоминая, что здесь обитает сама Вечность, безжалостная и незыблемая. Скарамучча стоял перед Электро Архонтом, скрестив руки на груди – жест защиты, выработанный за века. Он пришел сюда не за благословением, а за… пониманием? Признанием? Даже сам не мог точно сформулировать, что толкало его в эту ледяную пасть. Но надежда, та самая жалкая искра, которую он пытался растоптать, теплилась где-то глубоко. — Ты — всего лишь кукла. Жалкая и ничтожная игрушка. — Голос Сегуна, Райдэн Эи, прозвучал беззвучным громом, раскалывая тишину зала. Слова падали, как отточенные кинжалы, каждый – прямо в незажившую рану его существования. Скарамучча содрогнулся, будто его ударили током. Воздух вырвался из легких судорожным всхлипом. Мама. Это слово вертелось на языке, жгучее и запретное. Оно вырвалось, слабое, поломанное: — Как ты можешь говорить такое… мама? — Он ненавидел эту дрожь в голосе, эту детскую уязвимость. Эи не шелохнулась. Ее фиолетовые глаза, холодные и бездонные, как ночное небо над морем, смотрели сквозь него. — Я не твоя мать. — Каждое слово было ледяной глыбой. — Я — твой Архонт. И твой закон. — Ни тени сожаления, ни искры интереса. Только абсолютная отстраненность божества, наблюдающего за муравьем. Боль сжала горло Скары. Столетия обиды, гнева и неутоленной жажды признания клокотали внутри. — Разве боги бросают тех, кто в них верит и любит?.. — Голос предательски дрожал, выдавая всю глубину отчаяния. Он любил. Любил ее силу, ее идеал Вечности, саму идею быть чем-то для нее. Ее творением. Ее сыном. — Ты не можешь чувствовать. — Ее тон был неумолим, как приговор. — У тебя нет сердца. Ты… — Микроскопическая пауза, едва уловимое колебание, словно сама концепция была ей чуждой, — …не можешь любить. Удар был точным и смертельным. Бездушная кукла. Не можешь любить. Слова Эи вонзились глубже любого клинка Дотторе. Ярость, белая и ослепляющая, смешалась с леденящей пустотой. — Я... наверное, более человечный, чем ты! — выкрикнул он, голос сорвался на визгливую ноту отчаяния. В этом крике была вся его боль, все унижения, вся несправедливость его существования. Он чувствовал. О, как он чувствовал! Боль, гнев, зависть, мимолетную радость от красоты заката, горечь поражения – все это бушевало в нем с нечеловеческой силой. — Я помиловала тебя тогда. — Ее фраза прозвучала как издевка. Как будто оставить его жить с клеймом неудачника, отвергнутого творения, было актом милосердия. — Это не милость! — Скарамучча взорвался, перебивая ее. Шаг вперед, кулаки сжаты до хруста. — Ты бросила меня! Меня! Самое дорогое, что у тебя могло быть! — Его голос гремел под сводами Тэнсюкаку, эхо отражало его вековую боль. Он был ее творением! Ее потенциальным сосудом! А она выбросила его, как сломанную безделушку. — В Вечности нет места любви. И родительским чувствам. — Ее ответ был окончателен и беспощаден. Как будто она произносила непреложную истину мироздания. Любовь, привязанность – слабости смертных, недостойные Бога. — Ты ошибаешься! Очень сильно ошибаешься! — Заверещал Скарамучча, но его слова разбивались о каменную стену ее равнодушия. Он видел это в ее глазах – для нее он был пустым местом. Ошибкой, которую терпели. — Аудиенция окончена. Покинь Тэнсюкаку. — Повелительный тон не оставлял места возражениям. Она уже отвернулась, ее внимание поглотили мерцающие символы Электро в воздухе. Он перестал существовать. Ярость, черная и всепоглощающая, захлестнула Скарамуччу. Он вылетел из Тэнсюкаку, как пуля. Воздух снаружи, обычно напоенный запахом моря и сакуры, казался удушливым. Кукла. Бездушная. Не можешь любить. Слова Эи звенели в ушах навязчивым, безумным набатом. Он шел, не видя дороги, его ноги несли его прочь от проклятого места, прочь от источника его вечной муки. Энергия Электро, всегда бурлящая под кожей, вырвалась наружу неконтролируемыми разрядами. Они били в землю, оставляя черные шрамы на камнях, срывали листву с ближайших деревьев. Он хотел крушить, разрушать, стереть с лица земли это напоминание о своем унижении. Его взгляд упал на изысканный сад камней у подножия священной горы – символ спокойствия и гармонии Инадзумы, всего того, что олицетворяла она. С диким криком Скарамучча выбросил руку вперед. Мощный разряд Электро, похожий на коготь разъяренного зверя, врезался в центр сада. Камни взлетели на воздух, песок оплавился в стекло, изящные сосны вспыхнули факелами. Хаос. Разрушение. Вот язык, который он понимал. Вот то, что он заслужил. — Столь разрушительный ветер… — тихий, спокойный голос прозвучал сзади, едва различимый под треском пламени и шипением оплавленного камня. — Он несет боль. Такую глубокую, что она рвет небо. Скарамучча резко обернулся, его глаза, полные безумной ярости, встретились с алыми. Кадзуха. Странник стоял на безопасном расстоянии, его белые волосы колыхались на ветру, поднятом самим хаосом Скары. В его взгляде не было страха, осуждения или даже жалости. Было… понимание. Глубокое, безмолвное чтение бури, бушующей перед ним. — Уйди, Кадзуха! — проревел Скарамучча, поднимая руку, заряженную энергией. — Или разделишь их участь! Разве ты не слышал? Я всего лишь бездушная игрушка! Игрушка, которая ломает! — Его голос сорвался, обнажая ту самую боль, которую он пытался сжечь яростью. Кадзуха не дрогнул. Он медленно, с невозмутимостью, которой позавидовал бы сам Архонт, сделал шаг вперед, затем еще один. Он шел сквозь дым и искры, его взгляд не отрывался от Скары. — Ветер никогда не лжет, — произнес он тихо, но так, что слова пробились сквозь грохот. — Он говорит о боли, которая рождается здесь. — Кадзуха поднес руку к своей груди. — Такая боль… она не знак пустоты. Она знак жизни. Знак сердца, что бьется, пусть и не так, как у других. Он остановился в шаге от Скары, не обращая внимания на потрескивающую энергию вокруг. — Ты чувствуешь, Скарамучча. Слишком сильно. Слишком глубоко. Это и есть твоя человечность. Твоя правда. Кукла не страдает так. Скарамучча замер. Его поднятая рука дрожала. Ярость, еще секунду назад всепоглощающая, начала таять, оставляя после себя леденящую пустоту и ошеломляющую, невыносимую уязвимость. Он был обнажен перед этим странным самураем, видевшим сквозь все его маски. Кадзуха поднял руку. Медленно, давая время отпрянуть. Его пальцы коснулись руки Скарамуччи, все еще сжатой в кулак. Прикосновение было легким, как дуновение, но невероятно теплым. Теплым, как то, чего он никогда не знал в Тэнсюкаку. — Эта боль, — прошептал Кадзуха, его алые глаза светились тихой силой, — она твоя. Твоя тяжесть. Но ты не обязан нести ее один. Скарамучча не отдернул руку. Глаза его, широко открытые, были полны смятения, гнева, стыда и чего-то еще… чего-то нового. Хрупкого. Впервые за столетия кто-то не отвернулся от его бури. Кто-то увидел не куклу, не орудие, не неудачника, а боль. И назвал ее доказательством жизни. Энергия Электро вокруг него погасла. Ветер, только что свирепый, стих, словно прислушиваясь. Скарамучча стоял посреди разрушенного сада, смотря на руку Кадзухи, лежащую поверх его кулака. Пустота внутри все еще была огромна, но по ее краю, как первый луч после бури, пробивалось странное ощущение – он не одинок. И быть может, его сердце, пусть и не бьющееся кровью, способно на что-то большее, чем ярость и страдание. На что – он еще не знал. Но Кадзуха стоял рядом, тихий и непоколебимый, предлагая якорь в море его личной Вечности боли. И Скара, хоть и не признаваясь даже себе, уже не мог отпустить это тепло.