Запретный рай

***

Утро в покоях Махидевран Султан началось задолго до восхода солнца. Воздух был наполнен ароматом жасминовых духов и легким запахом воска от горящих свечей. Сегодняшний ужин с важными итальянскими гостями – принцессой Авророй и её братом, принцем Маттео – был событием, требующим безупречности. Каждая деталь её облика должна была говорить о её статусе, красоте и власти в гареме. Служанки двигались вокруг неё с тихой сосредоточенностью, словно исполняя священный ритуал. Одни аккуратно расчесывали её густые, темные волосы, уже обработанные ароматными маслами. Другие готовили на столе драгоценные флаконы с духами, шкатулки с украшениями и сложенные ткани платья. Зеркало, большое и ясное, отражало её лицо – прекрасное, но напряженное, с легкой тенью тревоги в глазах. – Туже. – Её голос, тихий, но властный, разрезал утреннюю тишину. – Затяните корсет как следует. Две служанки, стоявшие за её спиной, обменялись быстрым взглядом и с новым усилием потянули за шнуры. Воздух с шумом вырвался из легких Махидевран. Сталь сдавила ребра, придавая фигуре желанный, изогнутый силуэт. Боль была привычной, почти сладкой жертвой красоте и власти. Она втянула живот, расправила плечи, глядя на свое отражение. Узкая талия, высоко поднятая грудь – так, как должно быть у султанши. Затем настал черед платья. Ткань, тяжелая и роскошная, шелестела, как сухие листья. Фиолетовый бархат глубокого, королевского оттенка, усыпанный замысловатыми серебряными узорами, которые переплетались, словно лозы диковинных растений, инкрустированные мельчайшими серебряными нитями. Служанки, затаив дыхание, облачали её в это великолепие, тщательно расправляя каждую складку, застегивая крошечные серебряные пуговицы на спине. Фиолетовый делал её кожу фарфоровой, а серебро ловило и отражало каждый проблеск света, заставляя ее буквально сиять изнутри. Потом пришли украшения. Массивные серебряные серьги с темно-фиолетовыми аметистами, холодными и глубокими, как ночное небо, коснулись мочек. На запястья легли массивные браслеты, инкрустированные теми же камнями и тонкой серебряной филигранью. На пальцы скользнули кольца. И наконец, главный акцент – серебряная подвеска с крупным, идеально ограненным аметистом, которая должна была лечь в ложбинку между ключицами, притягивая взгляды. Каждое движение звенело тихим, холодным перезвоном драгоценного металла и камня. – Духи. – Скомандовала Махидевран, не отрывая взгляда от зеркала. Одна из девушек осторожно нанесла несколько капель густого, цветочного аромата с нотками жасмина и восточных пряностей на её шею, запястья и на грудь. Аромат смешался с запахом воска и кожи. Она медленно повернулась перед зеркалом, оценивая целостность образа. Фиолетовый бархат струился по её затянутой фигуре, серебро сверкало на ткани и на ней самой, холодные аметисты переливались таинственным светом. Волосы, уложенные в сложную, высокую прическу, украшенную тонкими серебряными нитями и миниатюрными фиалками из шелка, подчеркивали гордую линию шеи. Она была воплощением османской роскоши и аристократической холодности. Красивая, величественная, неприступная. Доспехи для придворной битвы были готовы. – Идем. – Произнесла Махидевран Султан, и её голос звучал ровно, как отполированное серебро. Глубокий вдох, последний взгляд в зеркало – взгляд женщины, знающей себе цену и готовой отстоять свое место любой ценой. Она двинулась к двери, плавно, словно плывя, звон украшений и шелест бархата сопровождал каждый ее шаг. Вечер начинался, и она должна была быть безупречной. Тронный зал дворца Топкапы сиял тысячами свечей, отражаясь в золоченых орнаментах стен и мраморных плитах пола. Воздух был густ от ароматов жареного мяса, сладостей и дорогих благовоний. За длинным столом, уставленным изысканными яствами в серебряной и фарфоровой посуде, восседали важнейшие персоны империи и их высокие гости. Султан Сулейман, величественный и сосредоточенный, возглавлял трапезу. По его правую руку – Валиде Хафса Султан, излучающая спокойную власть, и его сестра, Хатидже Султан, с её привычной сдержанной элегантностью. По левую – гости: принцесса Аврора, ослепительная в платье цвета заката, и её брат, принц Маттео, с темными, проницательными глазами и уклончивой улыбкой. Рядом с принцессой сидела Хюррем, а напротив неё, словно специально подчеркивая разделение, Махидевран, представленная повелителем как «мать нашего старшего шехзаде Мустафы». Первоначальная напряженность церемониала постепенно сменилась размеренным гулом бесед. Султан, принц Маттео и визирь Ибрагим-паша погрузились в обсуждение торговых соглашений и венецианских интриг, их голоса звучали низко и деловито. Валиде и Хатидже тихо переговаривались о делах гарема, их лица были обращены друг к другу. Махидевран и Хюррем оказались в странном вакууме. Они сидели друг напротив друга, разделенные лишь шириной стола и серебряными блюдами с фруктами. Слова, которыми они обменивались с остальными, можно было пересчитать по пальцам: вежливые кивки, дежурные улыбки в ответ на реплику гостей или повелителя, ничего более. Их взгляды, скользившие по роскошному залу, по слугам, по гостям, неизбежно возвращались и сталкивались, как два холодных клинка, мгновенно отскакивая в сторону. Махидевран сначала наблюдала за итальянскими гостями. Принцесса Аврора смеялась тихим, колокольчиковым смехом, слушая что-то шепнутое братом. Принц Маттео наклонился к ней так близко, что его губы почти касались её щеки, а его рука, лежавшая на спинке её стула, сжимала её плечо с владетельной нежностью, выходящей далеко за рамки братской. Их взгляды, когда они смотрели друг на друга, были слишком долгими, слишком насыщенными каким-то скрытым жаром, слишком… исключающими остальной мир. Махидевран почувствовала легкое недоумение, смешанное с брезгливым любопытством. «Неужели?» – Мелькнуло у нее. – «Здесь, при дворе Сулеймана?» – Эта странная, почти болезненная близость казалась ей неуместным, дурным предзнаменованием. Её взгляд, уставший от притворного внимания к политическим дебатам и смущенный увиденным у гостей, невольно переместился на Хюррем. И, как всегда, застрял. Хюррем сидела с царственным спокойствием, её огненные волосы, уложенные в сложную, но изящную прическу, словно ловили и усиливали свет свечей. Её платье, глубокий изумрудный бархат, подчеркивало белизну кожи и огненную яркость волос. Вырез был смелым, открывающим изгибы ключиц и начало пышной груди, но сейчас он был прикрыт тончайшей шифоновой шалью цвета морской волны, наброшенной с небрежной грацией. Эта полупрозрачная завеса лишь подчеркивала то, что она якобы скрывала, добавляя образу загадочности и соблазна. Хюррем была потрясающе красива. В этом не было сомнения. И Махидевран… Махидевран это чувствовала с почти физической силой. Ей нравилось в ней все. Нравилась эта неукротимая прямота, с которой Хюррем могла бросить вызов даже самому Сулейману. Нравились её внезапные, искренние вспышки гнева или радости, как молния в ясном небе. Нравилась её улыбка способная осветить весь зал. Нравились эти невероятные волосы, как расплавленное золото и медь. Нравились её огромные, ясные голубые глаза, в которых читался живой ум и дерзкая воля. Нравилось, как она одевалась – смело, ярко, подчеркивая свои достоинства без тени стеснения. Нравилась её фигура – пышная, женственная, дышащая силой и жизнью, особенно тот изгиб груди под шифоном шали. Махидевран ощутила знакомое жжение в груди, словно смесь восхищения и острой, грызущей зависти. Эта женщина обладала всем, чего так не хватало ей самой: безграничной любовью Сулеймана, влиянием, дерзостью и этой неотразимой, пленительной красотой. Но признать это, даже про себя, означало стать уязвимой. Ощутить эту уязвимость – словно обнажить горло перед львицей. Поэтому Махидевран вцепилась ногтями в прохладный бархат своего фиолетового платья под столом. Поэтому она заставила себя сжать губы в тонкую, холодную линию, когда их взгляды снова встретились. Поэтому она копила в себе каждую каплю этого восхищения, чтобы превратить её в яд для следующей колкости, в топливо для следующего спора. Её враждебность к Хюррем была щитом, доспехами, защищавшими её самое слабое место – эту нелепую, запретную тягу к красоте и силе своей заклятой соперницы. Сидя в блеске свечей, в звоне драгоценностей, Махидевран чувствовала себя скованной не только корсетом, но и этим невыносимым внутренним противоречием: восхищаться тем, что она должна ненавидеть. И она молчала, глотая слова и чувства, готовая в любой момент вспыхнуть, лишь бы не дать Хюррем заподозрить правду. Махидевран сидела, застывшая в своей фиолетовой броне, но внутри все переворачивалось. Сначала лишь легкое головокружение, едва заметное покачивание мира. Потом слабая, но навязчивая тошнота, подкатившая комом к горлу. Она сглотнула, прикусив губу. Её взгляд, вопреки воле, снова прилип к Хюррем. К той самой изумрудной ткани, к нежному изгибу ключицы, к краю шали, скрывающей сокровенное. Махидевран чувствовала, как внутри разгорается странное, мучительное любопытство, смешанное с чем-то темным и сладким. Ей почти физически захотелось сорвать эту легкую шифоновую преграду, увидеть то, что так нагло намекал вырез, убедиться в совершенстве, которое так раздражало и притягивало одновременно. Она представляла, как ткань соскользнет, открывая пышную белизну. И вдруг, словно удар током, голубые глаза Хюррем, холодные и пронзительные, внезапно встретились с её взглядом. Они не выражали ни гнева, ни насмешки, лишь вопрошающую, всевидящую внимательность. Махидевран рванула взгляд в сторону, как обожженная, уставившись на резьбу колонны позади Хюррем. Сердце колотилось бешено, стуча в висках, смешиваясь с нарастающим гулом в ушах. Но отвести взгляд было легче, чем остановить внутреннюю бурю. Состояние стремительно ухудшалось. Белые, мерцающие пятна заплясали перед глазами, сливаясь в ослепительные вспышки. Головокружение усилилось, закружив зал, как карусель. За ним пришла тупая, давящая боль, сжимающая виски стальными обручами. Страх, холодный и липкий, пронзил её. «Яд?» – Мысль пронзила сознание, как кинжал. – «Кто? Хюррем? Кто-то из слуг?» Она машинально коснулась губами края кубка с шербетом, который почти не пила. Рука дрожала. – Махидевран? – Голос Валиде прозвучал спокойно, но с едва уловимым металлическим оттенком наблюдательности. Она прервала свой тихий разговор с Хатидже. – Ты побледнела. С тобой все в порядке? Все взгляды за столом, казалось, на мгновение устремились к ней. Сулейман, погруженный в разговор с принцем Маттео о венецианских галерах, лишь на долю секунды перевел на неё рассеянный взгляд, прежде чем вернуться к важной теме. Это равнодушие обожгло сильнее тошноты. Махидевран заставила себя поднять голову, пытаясь найти опору во взгляде Валиде. Губы её дрогнули. – Мне… мне нехорошо, Валиде Султан. – Выдохнула она, голос звучал чужим, слабым. – Голова кружится и... душно. Она видела, как Хюррем следила за ней, её лицо было непроницаемой маской, лишь в глубине голубых глаз мелькнуло что-то – настороженность? Миг удовлетворения? Махидевран не могла разобрать. Валиде кивнула, её лицо оставалось бесстрастным, но в нем читалось понимание и разрешение. – Тебе лучше пойти прилечь. Если станет хуже позови лекаршу. Простое разрешение было спасением. Махидевран с трудом поднялась. Ноги ватные, пол уходил из-под ног. Она сделала шаг, затем еще один, цепляясь за спинку стула. Весь зал плыл и мерцал в белых пятнах. Она чувствовала на себе взгляды – Валиде, Хатидже, принцессы Авроры, и особенно – Хюррем. Но не его. Сулейман уже снова был погружен в беседу, его профиль был обращен к принцу Маттео. Он даже не повернул головы, когда она, спотыкаясь, двинулась к высоким дверям. Эта боль, от его полного невнимания, была острее головной, глубже тошноты. Она шла, стараясь держаться прямо, но каждый шаг давался с трудом, звон её собственных серебряных украшений казался теперь назойливым, а шелест фиолетового бархата похоронным саваном. Она вышла в прохладную полутьму коридора, оставив за спиной свет, гул и холодное равнодушие повелителя, унося с собой страх, боль и жгучее унижение. Тишина гаремных коридоров поздним вечером была гулкой и давящей. Свечи в нишах горели низко, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Махидевран шла, почти волоча ноги, опираясь ладонью о прохладную резную стену. Каждый шаг отдавался тупым ударом в висках. Воздуха не хватало катастрофически, белые пятна снова заплясали перед глазами, смешиваясь с темнотой. Фиолетовый бархат, ещё недавно символ власти, теперь душил, а серебряные украшения давили, как оковы. – Махидевран? Голос, как лезвие по шелку, знакомый до боли, разрезал тишину. Шаги – быстрые, легкие – приближались. Хюррем. Она возникла из полумрака, её изумрудное платье казалось темным пятном, а лицо бледным овалом в отсветах свечей. – Все в порядке? Ты еле идёшь. – Спросила Хюррем, остановившись рядом. В её голосе не было обычной колкости, лишь настороженность. – Тебе помочь? – Или куда шла! Я сама справлюсь. – Выдохнула Махидевран, пытаясь оттолкнуть стену и выпрямиться. Но мир резко накренился, пол поплыл навстречу. Она закачалась, потеряв опору. Сильные, удивительно твердые руки схватили её. Одна крепко под локоть, другая обхватила талию, прямо над тугой застежкой корсета. Прикосновение сквозь бархат обожгло. – Не говори глупостей. – Отрезала Хюррем, её голос звучал резко, но руки не отпускали. – Ты не дойдешь одна. Мои покои ближе. Махидевран хотела сопротивляться, вырваться, но тело не слушалось. Её почти потащили, опирая на себя. Запах Хюррем – розы, теплой кожи и чего-то неуловимого, только её – смешивался с собственным страхом и духами. Звон украшений Махидевран и шелест их платьев были единственными звуками в мертвой тишине коридора. В покоях Хюррем пахло розовой водой и воском. Служанок не было. Махидевран почти без сил опустилась на краешек широкой постели, покрытой шелками цвета спелой сливы. Хюррем отошла, вернулась с кубком прохладной воды. – Выпей воды. – Приказала она, поднося кубок к губам Махидевран. Та послушно сделала несколько глотков. Холодная влага немного прояснила сознание. Белая пелена перед глазами стала рассеиваться, оставляя после себя лишь свинцовую слабость и пульсирующую головную боль. Она смогла наконец поднять взгляд. Хюррем стояла перед ней, наклонившись. Шали не было. Глубокий вырез изумрудного бархата обнажал начало пышной, белоснежной груди, мягкий изгиб, тень между... Свечи освещали кожу теплым золотом. Махидевран почувствовала, как сухость во рту сменила прохладу воды. Она не могла оторвать глаз, её взгляд скользил по этой открытой тайне, запретной и манящей. – Дыши глубже. – Сказала Хюррем, её голос звучал ближе, чем был на самом деле. Махидевран машинально попыталась вдохнуть полной грудью. И тут её пронзило острой, осознанной болью. Сталь впилась в ребра, не давая легким расправиться. Сдавленный стон вырвался из её губ. – Корсет… – Прошептала она, с ужасом понимая причину своего состояния. – Слишком туго затянут... Молчание повисло в воздухе, густое, напряженное. Хюррем отставила кубок. Её голубые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по бледному, искаженному страданием лицу Махидевран, по фиолетовому бархату, туго обтягивающему её торс. – Глупая. – Произнесла она тихо, без злобы, скорее с досадой. – Сейчас помогу и станет легче. Махидевран хотела отказаться, крикнуть, что справится сама, но сил не было. Она позволила Хюррем помочь ей. Дрожь пробежала по её спине, когда пальцы Хюррем нашли крошечные серебряные пуговицы на её спине. Они работали ловко, уверенно, но каждое прикосновение сквозь ткань, каждый щелчок расстегивающейся пуговицы отзывался в Махидевран странным, нарастающим жаром. Она стояла, опустив голову, чувствуя, как платье на спине расходится, обнажая тонкую рубашку и жесткие косточки корсета под ней. Хюррем встала перед ней, совсем близко. Её дыхание касалось лба Махидевран. Она наклонилась, её руки скользнули под фиолетовый бархат, нащупывая шнуровку корсета на спине Махидевран. Пальцы коснулись кожи – мимолетно, случайно. Махидевран резко вдохнула, сжав куски ткани своего платья в кулаках так, что ногти впились в ладони. По её телу пробежали мурашки, жар разлился изнутри, сосредоточившись низко в животе. Она нервно сглотнула, чувствуя, как влага смачивает пересохшие губы, как сердце бьется где-то в горле. Запах Хюррем, её близость, её руки, развязывающие узел её пытки – все это слилось в невыносимое, пьянящее испытание. Она видела, как при движении грудь Хюррем колышется под изумрудным бархатом, всего в сантиметрах от её лица. Желание, дикое, немыслимое, коснуться, прижаться, потеряться в этой близости, ударило в виски сильнее головной боли. Она стояла, затаив дыхание, пленница своей слабости и внезапно вспыхнувшего, запретного влечения, пока Хюррем, сосредоточенная и не замечающая её внутренней бури, ослабляла смертельные объятия корсета. Последний тугой узел корсета развязался с тихим шуршанием. Жесткие узлы, наконец, ослабили свою мертвую хватку. Махидевран судорожно вдохнула полной грудью, воздух обжег легкие, сладкий и мучительный. Хюррем аккуратно стянула с неё панцирь из ткани и кости, обнажив тонкую рубашку, прилипшую к влажной коже спины. И тут – случайное движение. Теплые пальцы Хюррем скользнули по обнаженному ребру Махидевран, чуть ниже груди. Легкий, едва уловимый жест, но для Махидевран, чьи нервы были натянуты как струны, он стал электрическим разрядом. Она резко дернулась всем телом, сдавленно ахнув. – Ты чего? – Хюррем отстранилась на шаг, её брови удивленно приподнялись. Голубые глаза изучали лицо Махидевран, залитое густым румянцем, который расходился от щек к шее и ниже, под тонкий лен рубашки. Взгляд скользнул вниз, по дрожащему телу, задержался на напряженной линии бедер, на том, как тонкая ткань рубашки кое-где предательски выдает возбуждение. На губах Хюррем медленно расплылась лукавая, понимающая улыбка. Она сделала шаг ближе, её голос стал низким, густым, как мед. – Дак тебе… нравится? – Она не спрашивала. Она констатировала. Её палец легонько провел по горячей щеке Махидевран. Защита рухнула. Гордость растворилась в этом жгучем стыде и нестерпимом желании. Голос Махидевран был хриплым шепотом: – Да. Это было все, что нужно. Хюррем действовала быстро, уверенно, без лишних слов. Её руки скользнули под рубашку Махидевран, снимая последние преграды. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, но жар внутри только разгорался. Пальцы Хюррем, а потом губы – горячие, влажные – касались её шеи, ключиц, спускались ниже, оставляя следы поцелуев на нежной коже живота. Махидевран зажмурилась, её голова запрокинулась на подушки оттоманки, пальцы впились в шелк покрывала. Хюррем отступила на мгновение. Махидевран открыла глаза – и замерла. Хюррем стояла перед ней во всей своей ослепительной наготе. Изящные движения, и изумрудное платье, а за ним тонкое белье, упали на ковер клубящейся тканью. И вот они – те самые, манящие, совершенные формы, о которых Махидевран лишь мечтала украдкой. Пышная, высокая грудь с нежно-розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Белоснежная кожа, светящаяся в полумраке. Махидевран почувствовала, как влага хлынула сильнее между ног, низ живота сжало судорогой сладкого ожидания. Хюррем приблизилась. Нежно, но властно она толкнула Махидевран на спину, укладывая её глубже в подушки. Сама же опустилась между её дрожащих бедер. Сначала – поцелуи. Горячие, влажные поцелуи рассыпались по внутренней поверхности бедер, заставляя Махидевран вздрагивать и сдерживать стоны. Каждое прикосновение губ было как крошечная молния. Потом язык. Нежный, упругий кончик скользнул по самой чувствительной складке кожи, чуть выше входа. Махидевран ахнула, выгнув спину. Хюррем повторила движение – медленнее, настойчивее, сильнее надавливая. Она нашла тот маленький, спрятанный бугорок и сосредоточилась на нем, водя вокруг него круги, то легкие и быстрые, как крылья бабочки, то медленные и нарастающе сильные. Махидевран потеряла дар речи. Мир сузился до этого нестерпимого, райского очага между ног, до жара губ и языка Хюррем, до её влажного дыхания на своей коже. Она кусала губу до крови, чтобы не застонать громко, но тихие, прерывистые всхлипы все равно вырывались наружу. Пальцы её бешено сжимали и разжимали шелк подушки. Волна накатывала отовсюду: из кончиков пальцев ног, из глубины живота, сжимая сердце. Хюррем ускорила ритм, её язык стал тверже, движения – более целенаправленными, вибрирующими. Она ввела один, потом два пальца внутрь, двигая ими в такт работе языка над бугорком. Махидевран не выдержала. Голова закинулась еще сильнее, глаза закатились под веки. Глубокий, сдавленный стон, больше похожий на рычание, вырвался из её горла. Тело напряглось как лук – спина выгнулась дугой, пальцы ног судорожно сжались. И наконец – обрушилось. Волна, яростная и всепоглощающая, накрыла её с головой, смывая стыд, зависть, боль, оставляя только белое, пульсирующее блаженство. Она задрожала мелкой дрожью, ощущая, как каждое прикосновение Хюррем, каждое движение её пальцев и языка, посылает новые электрические разряды по её истерзанному наслаждением телу. Она лежала, безвольная, дыша прерывисто, все ещё чувствуя сладкую пульсацию там, внизу, и влажные губы Хюррем, нежно целующие её внутреннюю поверхность бедра уже на спадении волны. В глазах стояли слезы, от боли, от стыда, от невероятного, запретного освобождения. Сон был глубоким и бездонным, как колодец, но пробуждение – резким, пронзительным. Махидевран открыла глаза, и первым чувством был ледяной укол страха. «Сон? Все это… было сном?» – Пронеслось в помутневшем сознании. Но нет. Потолок был не её, знакомый узор из резного дерева и позолоты сменился легкими шелковыми балдахинами цвета спелой сливы. Воздух пах розой и… ею. Хюррем. И тепло. Чужое, но невероятно близкое тепло вдоль всего тела. Её кожа была обнажена, лишь тонкая шелковая простыня скрывала бедра. А на её талии, чуть выше изгиба бедра, лежала рука. Нежная, но с характерными, сильными пальцами. Кожа на той руке была светлее, с легким золотистым отливом в тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь решетчатое окно. Сердце Махидевран бешено заколотилось, но теперь уже не от страха. От чего-то другого. Острого, сладкого, немыслимого. Она медленно подняла взгляд по руке, по изгибу плеча, к лицу, лежавшему рядом на подушке. Хюррем. Она не спала. Её огненные волосы растрепались, рассыпавшись по шелку, как медь. Голубые глаза, обычно такие острые и насмешливые, сейчас были спокойными, теплыми, почти… нежными. И на её губах играла та же легкая, загадочная улыбка, что и у Махидевран. Их взгляды встретились. Никаких клинков, никакого льда. Только тихое, потрясенное узнавание того, что случилось. Махидевран не смогла сдержать улыбку – широкую, сияющую, такую, какой не было на её лице годами. Она повернулась всем телом к Хюррем, ощущая скольжение простыни по обнаженной коже. – Это… – Голос ее был хриплым от сна, но в нем дрожали искры. – Действительно был не сон? Хюррем не ответила сразу. Она придвинулась ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Её рука на талии Махидевран слегка сжала её, притягивая. Запах её кожи, её дыхание смешались с утренним воздухом. Улыбка Хюррем стала шире, в уголках глаз собрались лучики морщинок. – Этот рай. – Прошептала Хюррем, и её голос звучал как бархат, низко и сладко. – Был самым настоящим, реальным. Как этот поцелуй. И прежде чем Махидевран успела вдохнуть, губы Хюррем коснулись её губ. Нежно, но властно. Уверенно. Это был поцелуй без вопросов, без сомнений. Поцелуй, который ставил точку на вчерашней ночи и открывал дверь во что-то новое, неизведанное, пугающее и невероятно желанное. Махидевран закрыла глаза, отвечая на поцелуй, теряясь в тепле, в запахе розы, в реальности этого рая, который оказался не сном, а плотью и кровью, лежавшей рядом с ней в утренних лучах.