take this lonely heart (maybe i'm just not the man i was before)

Они отплыли из Генуи в начале апреля. В носу до сих пор плескался запах моря — солёного, тяжёлого и липкого; но крики чаек и пьяные разговоры матросов уже давно сменились шлепком бичей, ржанием лошадей и стуком иссушенных колёс о суровый гравий. Они покинули Барселону три дня назад — огромный, шумный портовый город, занятый частоколом галер Серебряного флота и венецианскими купцами. Она до сих пор чувствовала меж пальцев гладкий шёлк, и в ушах далеким эхом отдавался родной тосканский; отец дал бы ей по рукам, если бы услышал хоть долю из этих мыслей. Всю дорогу он, покачиваясь в карете, засыпал или трещал без умолку; на его лице проступила уже заметная дряхлость, и Минджон покоробило от мысли, что она увидела это только сейчас. Он был стар. Он был слишком стар, а она — слишком молода, чтобы остаться с ним навсегда; эта мысль заставляла её желудок скручиваться в трубочку, и она же останавливала её от слёз. Они были в самом центре Испанской империи. Сухая страна. Гористая, выжженная земля простиралась пред ними огромным обугленным потоком скал, утёсов, редких колючих кустарников и нестерпимого, жгучего солнца. Пропитанные пылью дороги Арагона проносились мимо неё, а ей казалось, что она оставляла за плечом всю свою жизнь; так и было. Все, кого она любила, к кому располагала симпатией — оставались далеко позади. Каждое утро здесь начиналось с кашля: от пыли, от душного, едкого воздуха. По вечерам отец записывал что-то в кожаную тетрадь, сгорбившись над лучиной в очередном забытом Богом монастыре, где они останавливались; перина душила, и подстеленная под неё солома неприятно скрипела всякий раз, как Минджон переворачивалась на другой бок. Иногда он весело говорил ей — милая, мы едем ко двору испанского короля; с этой широкой улыбкой, которая казалась Минджон вымученной в свете тусклых свечей. Он повторял это снова и снова, будто молитву, будто старался убедить себя в том, что эта поездка не станет последней; а Минджон смотрела в закат и представляла, что они едут назад, а не вперёд. Она всей душой ненавидела эту поездку, и чем ближе был Мадрид, тем глуше и тяжелее становилось её сердце.              

---

       Мадрид начался с пыли. Небо в Кастилии было таким огромным, что от него хотелось спрятаться. Пыль стояла везде. Старые римские дороги, избитые покосившимися булыжниками, заставляли карету неровно подпрыгивать; Минджон сквозь стук колес едва различала разговор монахов-бенедиктинцев, сидящих подле извозчика с большими корзинами миндаля. С час назад отец приказал остановить карету, чтобы предложить почтенным путникам помощь. Монахов было двое — один старше, с редкой сединой в щетине, другой младше; оба говорили на латыни, и что-то внутри заставляло Минджон цепляться слухом за каждое слово, словно это была верёвка, последняя нить, удерживающая её в здравом рассудке. — Говорят, англичане окончательно оставили Севилью, — сказал один из них. Минджон невольно покосилась на отца — он дремал; кружевной воротник размяк от пота и духоты кареты и смялся под туго затянутым дорожным плащом. Она выглянула в окно. Они подъезжали к городу. Мадрид утопал в пыли. С холма он казался низким и упрямым. Простирающийся сплошной грудой красной черепицы, с высоты и издалека он напоминал разбросанную по пляжу бликующую гальку; пыль стояла в воздухе таким плотным слоем, что от сухих скал, казалось, шел пар. Карета повернула, и Минджон вновь открылся вид на бескрайнюю пустошь. — Грядет война с Францией, — отметил другой голос. Что-то внутри неё сжалось от этих слов. Тоскана, которую они столь спешно покинули, оставалась едва ли не единственным островком мира и спокойствия на этой грешной земле; Минджон знала, что её родная Фландрия оказалась зажатой в тиски этого бесконечного военного безумия, охватившего весь мир, и её братья слали дурные вести: эти гёзы, — писал ей Джемин с месяц назад, — обступили нас со всех сторон, как стая бешеных собак. Полгода как они взяли Хертогенбос, и по городу ходят тревожные слухи. Говорят, они идут на Антверпен. Сердце Минджон сжималось от этих слов. О, Святая Мария! Ей хотелось воскликнуть: уезжайте! Немедленно уезжайте! Но она не смогла выдавить из себя ни строчки. Мысль о том, что жернова кровавой мельницы перемолотят братьев, как пшено, делала её рассудок обезумевши пустым. Руки сжали кружева платья. Отец спал. Его куцая бородка покрылась сединой; морщинистый лоб блестел от капель пота, и он поддерживал свой выпирающий живот, запутавшись пальцами в цепочке часов. Ком подкатил к горлу Минджон. Реальность обжигала хуже полуденного пиренейского пекла. — Сила Господа с нами, — отвечал первый монах. — Они не посмеют. — Они поддерживают отступников веры, брат мой. Вопрос войны — это вопрос времени. Нам остается лишь уповать на мудрость Папы и милость Господа нашего. Минджон робко глянула на свое платье. Она прикрыла ладонью декольте, цепляя пальцами висящий на шее кулон. Ей нужно будет сменить платье. Отец проснулся, только они съехали с холма на более ровную, устоявшуюся часть дороги. — Невозможная жара, — пробормотал он, доставая из нагрудного кармана платок. Он промокнул лицо. — Три месяца зима, а девять — геенна огненная. Минджон тихо кивнула, и её губы невольно тронула тень улыбки. Они въехали в Мадрид. Крепостные ворота пропустили их сквозь толкотню торговцев и бродяг; Минджон выглянула из окна и не увидела ничего, кроме грязи и нищих, своими голыми спинами поддерживающих стены крепких, толстых домов; красные остроконечные крыши торчали высоко в редкие облака и бликовали посреди бескрайнего неба. Солнце било в лицо. Босые дети бегали по грязи; воздух вонял и казался тяжелым. Мимо пронеслась кавалькада солдат. Подошвы их ботинок подняли пыль, которая осела на одежде, коже, языке — сухим навозным привкусом. Воняло тухлой рыбой. — И это — столица Imperium magnum? — пробурчала она себе под нос столь недовольно, что её тосканский акцент высунулся наружу. Она виновато поджала губы, покосившись на отца; ей жутко хотелось прикрыть нос платком. — Это центр великой империи, моя дорогая, — сказал он, усмехнувшись. Минджон почувствовала, как её щеки закололо. — Он не должен быть красивым. Он должен быть устойчивым. И привыкай к кастильскому. Не думаю, что хоть кто-то здесь говорит по-тоскански, а твой фламандский, к моему величайшему стыду, ещё хуже кастильского. Минджон молча приняла упрёк. В конце концов, это была правда. Она не помнила Антверпен. Поэтому — когда отец сказал ей, что по просьбе Светлейшей Инфанты Изабеллы они отправляются в Мадрид, дабы отец её, слывший прославленным живописцем и получивший за оное в былые годы дворянский титул, написал портреты императорской четы, — Минджон едва ли ощутила это как необходимость. Вольный воздух Тосканы въелся ей в кожу, проникая в самое нутро, и больше она не отличала свою душу от этого призрака свободы, который витал среди тенистых флорентийских улочек со времен Республики. Мадрид встретил их без особого интереса. Узкие улицы были набиты людьми, как рыбой в бочках; все толкались, толпились, торопились, будто хотели отсюда выбраться. Яркие одежды резали глаз, проблескивая сквозь серость и нечистоты — такой насыщенности красок Минджон не видела даже в Венеции. Никто не обращал внимания на их повозку, хотя она знала, что на карете красуется герб Королевства; монахи тоже должны были привлекать достаточно внимания, не говоря уже о двух охранниках, что тащились за ними от самой Барселоны. — No creo que alguien querrá hablar conmigo, — фыркнула она. — Con un acento así por supuesto que no, — улыбнулся отец. И склонился ближе, быстро подмигнув: — No te preocupes, cariño. Vamos al mismo centro del imperio más poderoso. Creo que aquí se encontrará unos señores que hablen libremente el latín. Она улыбнулась. Карета тормознула, чтобы высадить монахов; один из них, тот, что был старше, постучал к ним в двери, низко поклонившись. — Благодарю, благочестивый сеньор, — монах склонился, когда отец приоткрыл дверцу. — Наши молитвы обращены за здравие всех в эти дни. Que Dios te bendiga por ayudarme, — громко добавил он по-испански. Они подхватили свои корзины и долго не могли скрыться из виду — их темные облачения слишком выдавались в общей суете улицы. Отец постучал по стенке за собой, и карета мгновенно тронулась с места. Он придвинулся к другой стороне, заглядывая в окно. — Посмотри сюда, милая, — позвал он. Минджон придвинулась, тут же остро ощутив то, как сильно и неприятно прилипло платье ко всему её телу. — Real Alcázar de Madrid. Они въехали на мостовую, и по левую сторону, прямо за рекой, возвышаясь над городом растянутым холмом, — стоял он. Дворец, выросший на месте старой арабской крепости; его высокие серые стены перебивались остроконечными башнями, нависая над тонкой рекой; парадный южный фасад выдавался несколько выше к небу, чем западный, и пестрил окнами настолько, что количество внутренних помещений показалось Минджон головокружительным. Подъезд к парадной лестнице не занял много времени; у ворот стояли гвардейцы в красных перевязях. Слуги моментально подбежали к карете, распахивая дверцы и спуская лесенку. Их ждали; отец вышел первым. Вблизи Алькасар походил на непреступную крепость ещё больше, чем издали; высокий, цвета сухого песка, он перекрывал солнце и неустанно пронзал длинными шпилями редких башен ослепительно голубое небо, будто проверяя его на прочность. Слуги подхватили их багаж, унося его прочь. Минджон обернулась на отца. — Нас ждут, — только и сказал он, поправляя слипшийся воротничок. — Мне нужно сменить платье, — тихо сказала Минджон, смущенно отводя взгляд. — Позже, — быстро ответил отец. Стража открыла широкие двери. Когда они оказались внутри, воздух сразу переменился. Чуть более холодный, чуть более влажный; во дворце пахло известкой и пчелиным воском. Вдоль стен робко потрескивали свечи, но всю основную работу делали окна — высокие, прямоугольные, стекло в них было настолько толстым, что, пропуская свет, они оставляли за собой длинную полосу дымки. Их встретил секретарь Совета по государственным делам — длинный, сухой мужчина с пустыми глазами и вытянутым лицом. Минджон прошла за отцом по длинному коридору; плитка хрустела под их тихой поступью, отдаваясь гулом от стен. Алькасар казался мёртвым. — Его Величество на охоте, — известил секретарь. Лакеи раздвинули двери, ведущие в его кабинет. — Вам выделили апартаменты во Дворце, для Вас и для сеньориты. — Превосходная новость. — Его Величество возвращается завтра, мы ожидаем Его к утру. Пока отец разговаривал, Минджон молча осматривала комнату. Всё здесь было какое-то… практичное: дерево без лишней резьбы, пергаменты аккуратно связаны; никакого лоска богатой Флоренции, с её банками и роскошью. В углу — небольшой камин, украшенный белым мрамором. Многочисленные пейзажи и сцены охоты на стенах. Не пышно, но и не бедно. Просто вещи на своих местах. Если бы не кричаще дорогая серебряная чернильница, переливающаяся на секретарском столе. Секретарь вёл запись ровным почерком. Он говорил быстро и отрывисто, будто зачитывал протокол; его черный костюм, должно быть, невыносимо нагревался днём, — подумала Минджон. Эта мысль позабавила её настолько, что она тихо фыркнула себе под нос. Он тут же поднял на неё свой пронзительный взгляд. Улыбка на её лице мгновенно спала. Секретарь не смотрел на неё долго — лишь мазнул глазами по её фигуре снизу вверх, споткнувшись на открытой шее. Минджон не смогла выдохнуть. Она тихо отвела взгляд, вдруг чувствуя себя так, будто ей к горлу приставили нож. Она не была идиоткой. Грядет война с Францией. Минджон неловко подняла руку, прикрыв декольте, и сделала вид, что поправляет съехавший кулон. В кабинете появился лакей. Он наклонился к секретарю, что-то прошептав; тот кивнул, вновь обращаясь к ним: — Ваши комнаты готовы, — сказал он. — Утром, по велению Его Величества, Вы будете приглашены к обеду. До тех пор — у Вас есть время и все возможности для осмотра окрестностей и отдыха, — подметил он, глядя Минджон прямо в глаза. — В распоряжении сеньориты с этого момента находится фрейлина Её Высочества, doña Aerindira de Villamediana y Guzmán. — Это большая честь для нас, — отец одарил его кивком головы, оборачиваясь на Минджон; она повторила. — Её Высочество Светлейшая Инфанта дорога сердцу нашего Короля, — добавил секретарь. — Он с нетерпением ждёт встречи с Вами. Минджон поняла, что разговор окончен. Отец медленно поднялся, совершив поклон; Минджон с трудом склонилась в реверансе — её ноги нестерпимо гудели от долгой дороги. Провожавший их лакей вернулся, и они последовали за ним. — Апартаменты во дворце! — почти воскликнул отец, стоило им пройти несколько галерей далее. — Его Величество невероятно щедр. Минджон коротко кивнула, не особенно заинтересованная. У неё болели ноги, хотелось воды, тёплой ванны и тишины. Она уже не злилась на Испанию — просто хотела принять ванну и переодеться во что-нибудь, что не кричало бы на каждом пороге о том, что ей здесь не место. Тускло освещенные коридоры навевали на неё дикую тоску. — Сеньор обратил внимание на платье, отец, — тихо подметила она, когда они прошли к своим покоям. Отец медленно обернулся на неё. В его серых глазах читалась нестерпимая усталость; веки нависли, делая лицо хмурым. Он был явно измотан, но старался не подавать виду. — Они знают, что мы проделали долгий путь, Минджон, — со вздохом ответил он. — Уверен, корона Его Величества достаточно блистательна и богата, чтобы выправить наше положение. Он не сказал — твое. Но Минджон прочитала это меж строк, как меж строк читала ужас и смятение перед Чёрной смертью, пропитавшей тексты Боккаччо насквозь. — В конце концов, мы здесь по милости Её Высочества, — тихо улыбнулся отец. — Светлейшая Инфанта скучает по своей семье и нестерпимо желает увидеть их портреты моей кисти. Она не поверила ни единому слову и молча кивнула. Отец удалился в свои покои; Минджон застыла посреди длинной галереи, окруженная крепостью стен, сводчатыми потолками, шпалерами и бесчисленными серебряными кувшинами, любой из которых стоил целое состояние. Она прошла в свои комнаты. Служанки облепили её, жадно впитывая каждый жест, поворот головы, крошечное слово; интересуясь, не желает ли она вина, теплой ванны, сменить платье или корзинку с фруктами. Она что-то ответила. Голос звучал ровно, хотя отец был прав, и её кастильский хромал; она никогда не была должным образом представлена испанскому двору, даже во Фландрии. И это платье… Минджон рассчитывала на понимание, но тревожные слухи витали вокруг, как вопящие чайки в портовых городах. Она приказала подготовить ванну и решила осмотреться. Покои располагались в северо-западном крыле Алькасара, и вытянутые окна открывали вид на огромный, засвеченный добела солнцем парк; река была тонкой и робкой, практически не видной из-за высокого берега. Мост Сеговия, низкий, каменный, упрямо проткнул её мутные воды своими арочными ногами. Слуги внесли кассоне. В строгих интерьерах Алькасара его кипарисовый корпус с золочеными вставками смотрелся почти неприлично; Минджон бросила быстрый взгляд на темперную роспись, и что-то потеплело у неё в груди. Это был подарок отца — он заказал его у видного тосканского мастера, содержавшего собственную мастерскую с учениками; и поначалу она относилась к бедному сундуку с пронзительным холодом. Но миф, изображенный на длинной фризовой панели, со временем согрел её сердце; этот сюжет, воссозданный по картине Селлайо, последователя почтеннейшего Боттичелли, всегда навевал на неё романтическую тоску; Минджон никогда не призналась бы в этом вслух, но она давно приняла, что отдала бы всё хоть за крупицу того мимолетного счастья, что посетило Орфея и Эвридику. Она наказала отнести сундук в спальню, проведя рукой по золоченой резьбе. Ей нужно посетить отца; им необходимо озаботиться вопросами её гардероба, и она рёбрами чувствовала важность этой необходимости — та сжимала ей горло. Ей следует подумать о том, как сказать об этом вслух так, чтобы не сказать ничего. У неё не было матери, которая могла бы научить её всем превратностям светского этикета; она… не помнила свою мать. Её смутный образ был словно тенью, преследовавшей Орфея в царстве Аида. Минджон хотелось обернуться, узнать больше и уловить её присутствие, но она боялась, что если сделает это — даже тот блеклый образ, что у неё был, растворится безвозвратно. Спальня не сильно отличалась от общего интерьера; посреди стояла высокая кровать на четырех опорах, с балдахином из кричаще бордового бархата и завесами из тонкого белого шёлка. Минджон провела пальцами по лёгкой ткани и без усилий уверилась, что они прибыли сюда прямиком из Венеции. У окон разместили медную ванну, вокруг которой вовсю суетились служанки. Она оглянулась. В тени серых стен стоял лакированный туалетный столик; зеркало в раме из слоновой кости, несколько флаконов с духами. Кресло обтянуто плотной тканью с замысловатым геометрическим узором — точно таким же, как на банкетках в приёмной. И тут в апартаменты вошел лакей. Минджон услышала его тихий вопрос, обращенный к какой-то из служанок. Она вышла в приёмную, сложив руки на животе и склонив голову в сторону. — Ваша Милость, — лакей поклонился. Минджон молча внимала. — Её Милость сеньорита de Villamediana y Guzmán, графиня де Торрес. Что-то ёкнуло в груди Минджон, но она не подала виду; спина напряглась. Она не готова была оказывать приём в столь скором времени; вокруг неё всё ещё сновали служанки, таскающие в спальню вёдра горячей воды, и ослепительная неуверенность вдруг сковала всё её существо. Она должным образом не могла знать кастильский, и впервые за всё время её пребывания в Испании отца не было рядом, чтобы ей подсказать. Тем не менее, она молча кивнула. Лакей удалился, и спустя минуту на его месте появилась она. Почти бесшумно, как и полагалось фрейлине; лишь лёгкий шорох её пышных юбок сопровождал плавную, ровную походку; такую, которая свойственна благородной даме, привыкшей находиться у всех на глазах, но не на виду. Она замерла в дверях. Минджон склонилась в реверансе, каким-то чудом удерживая на себе вес громоздкого платья. — Aerindira de Villamediana y Guzmán, — представилась гостья мягко, с лёгким придыханием в голосе. — По велению Его Величества, отныне я буду в Вашем сопровождении, сеньорита. Минджон позволила себе лёгкую улыбку, хотя её губы дрожали, и она чувствовала свое тело зажатым в тисках. — Minjeong van der Aerschot, — представилась она, тихо. — Его Величество очень любезен. — Можете обращаться ко мне, как Вам привычно, — улыбнулась гостья. — Простое doña Aerindira будет уместно в присутствии благочестивых идальго. Между нами — обращайтесь ко мне просто Эри или doña Aeri. И можете положиться на меня во всём. Минджон тихо кивнула, поджав губы. Она слышала, что при дворе испанского Короля не принято выражать слова благодарности; лучше подтвердить свою признательность делом. Она предложила гостье пройти и присоединиться к ней за бокалом вина — слуги как раз внесли витиеватый серебряный кувшин и корзинку с фруктами; они разместились на банкетках в центре зала. Эри не говорила много. И что-то в её тихой уверенности и позволении обращаться столь лично в столь краткие сроки — заставило Минджон расслабить спину. Она была старше неё; может, на год или два. Высокая, изящная, с острым гордым подбородком и внимательными, цепкими глазами — не грубая, выточенная красота; всё в её облике и размеренных жестах кричало о благородстве происхождения и блестящем воспитании. На ней было пышное платье глубокого винного цвета, с белыми манжетами и узкими рукавами, открывающими изящные руки со множеством колец — прерогатива высшей знати. Мелкие жемчужины застилали лиф её платья, доходя до высокого воротника, скрывающего горло. Минджон вновь вспомнила о своем проклятом декольте. — Её Величество также надеется, что Вам и Вашему отцу будет комфортно в их дворце, — продолжила Эри, захватывая тонкими пальцами несколько ягод вишни. Она говорила не на идеальном кастильском — Минджон ещё никого не встретила, кроме сухого секретаря, но это было очевидно даже сейчас. Она понимала каждое слово, но в словах фрейлины проскальзывали какие-то нотки, которые Минджон пока не могла уловить. Эри говорила точно, но не громко; Минджон поймала себя на том, что тянется к подолу своего платья — как ребёнок, прячущийся за юбкой матери. — Мне многое о Вас рассказывали, — вдруг отметила Эри, бросив на неё странный взгляд. На дне её карих глаз мелькнул блеск жемчужин. — Надеюсь, не всё, — поспешно вырвалось из Минджон. Она смутилась, отводя взгляд, и спрятала лицо за бокалом вина; Эри не выказывала никакого намёка на высокомерность, но отчего-то Минджон всё равно чувствовала себя не в своей тарелке в её присутствии. Её положение было куда выше её собственного; и Минджон всё никак не могла взять в толк, почему эта благороднейшая из женщин сидела сейчас прямо перед ней. Она была достаточно высокого о себе мнения; и в Тоскане к ней всегда относились с глубочайшим почтением. Но Минджон знала своё место. Её отец происходил из древнейшего антверпенского рода ремесленников и предпринимателей, упоминавшегося в документах со времен Графства. Её дед по матери также был статс-секретарём Антверпена, и отец получил наследственное дворянство ещё до её рождения — милостью самой Светлейшей Инфанты. Но всё это не шло ни в какое сравнение со статусом женщины, находившейся перед ней. Ни одна дама в Тоскане не могла позволить себе носить жемчуг днём — Эри была украшена им, как дорогим узором; на её тонком мизинце красовался перстень с гербом. Тяжелый бархат её платья моментально раздавил всю уверенность, когда-либо жившую в Минджон. Но Эри, напротив — на мгновение улыбнулась; и в ней сквозила насмешка, но не злая: будто она искренне забавлялась. Она поднесла к губам бокал вина — Минджон сделала то же самое, лишь бы занять свои руки. — Я прервала Ваш отдых, — отметила Эри, склонив голову в сторону мелькающих с ведрами слуг. — Но готова загладить свою вину. Если Вы испытываете затруднения с обустройством, я вся к Вашим услугам. Швея уже принесла образцы тканей на случай, если Вы захотите пошить новое платье; она ждёт нас в коридоре. Минджон потеряла дар речи. Как она могла знать? Это редко случалось с ней. Ей всегда было что сказать, даже если она предпочитала молчать — или если от неё это молчание ждали. Но, пожалуй, впервые в своей жизни она ощутила это сейчас — кромешную растерянность. Лицо осталось ровным, как всегда. — Вы… невероятно проницательны, — только и удалось выдавить ей. Она пригубила вино. — Надеюсь, Вы простите мне это. Мой кастильский не слишком складен. Эри мягко улыбнулась. Она чуть склонила голову, как бы говоря: я понимаю Вас и Ваши опасения. — В личной беседе мы можем общаться на любом другом языке, который кажется Вам более уместным, — ответила она по-латыни. — Может быть, Вы предпочитаете французский? Намёк был сильным и тонким, как укол; это не был упрёк, но нервы Минджон взвинтились до предела. Она выдавила из себя вежливую улыбку. — Латынь кажется отличным вариантом, — тихо ответила она. — Я некоторое время жила в Генуе, — продолжила Эри, отставляя бокал на столик между ними. — Но, готова поспорить, что не могу похвастаться таким же блестящим тосканским, как у Вас. Это была лесть, но отчего-то каждое слово не чувствовалось таковым; удивительным образом Эри знала, что сказать и как сказать — она не могла знать, насколько хорош её тосканский, но выстрел попал в самое яблочко. Минджон ощутила необъяснимую симпатию к этой женщине в ту же минуту, как из её уст прозвучал столь самонадеянный комплимент. — Данте ужаснулся бы, услышав мою речь, — ответила Минджон по-тоскански, расслабившись. Со стороны Эри раздалась усмешка. — Данте ужаснулся бы, услышав даже Боккаччо, — она сказала это тихо и склонив голову, как какой-то секрет; Минджон прикрыла губы в тихом смешке. — В любом случае, если Вы не возражаете, я предпочту тосканскому латынь. Возможно, те слова, что я сказала Вам сейчас — это моя личная максима. Минджон тихо хихикнула. Эри склонила голову, и её глаза озорно заблестели. — Вы себя недооцениваете, — тепло сказала Минджон. — Главное, чтобы это была я, а не кто-то другой, — Эри хмыкнула и вернулась к латыни. — Это не будет большим секретом, если мы будем разговаривать по-латыни. Я имею счастье принадлежать к одному из самых образованных дворов нашего мира. Но некоторые вещи можно и даже нужно говорить тихо, украдкой. Я это пойму. И снова — намёк был тонким, как шёлк, и Минджон была счастлива от того, что считала его без усилий. — Я могу быть Вам полезна во всём, что касается двора. Или… для беседы, — уже тише добавила она. — Если Вы того пожелаете. Для начала — могу предложить Вам осмотреться во дворце. Пока Его Величество в отъезде, Алькасар засыпает, как пёс, ожидающий своего хозяина. Это идеальное время для тихой и невзрачной прогулки, не привлекающей к себе слишком много внимания. — Почту за честь. Эри вдруг поднялась, и Минджон встала вместе с ней. — Я прервала Ваш отдых, — сказала она. Минджон поджала губы, смутившись. — Вы, наверное, измотаны с дороги; путь не близкий. Я больше не смею Вас утомлять. Завтра утром я приду к Вам, чтобы мы имели возможность начать наше знакомство более подобающим образом. — Вы очень любезны. — Из наших планов, имеющих первостепенное значение — королевский обед, — Эри начала медленно удаляться в сторону выхода, и Минджон последовала за ней. — Но у нас будет время, чтобы осмотреться, чтобы Вы чувствовали себя более удобно. Я прикажу швее подождать, пока Вы как следует отдохнете. Минджон почти сказала — благодарю Вас, но вовремя прикусила язык. И тут она впервые ощутила всю бессмысленность этих слов; её переполняла благодарность к этой даме настолько глубокая, искренняя, поселившаяся в ней как из ниоткуда, что никаких слов не хватило бы, чтобы выразить её в полной мере. Ей тут же захотелось оказать ей услугу. Она молча кивнула. Минджон склонилась в реверансе, и Эри послала ей лёгкую улыбку. И исчезла так же тихо и внезапно, как появилась. Минджон окинула свои апартаменты долгим, усталым взглядом. Всё здесь было чужим. Но, возможно, не все.              

---

              — Когда-то Алькасар был вотчиной мавританского короля. Было раннее утро; воздух ещё не нагрелся, и Минджон даже чудилось, что она ощущала на себе лёгкий морской бриз. Эри, как и обещала, показывала ей дворец. Отец отказался от прогулки, сославшись на усталость с дороги и необходимость разобрать почту. Они прошлись по укрытой фламандскими шпалерами западной галерее, примыкающей к покоям Минджон, и вышли в Висячий сад, где в центре витиеватых дорожек красовался небольшой фонтан с купидонами; его тихое журчание навевало на Минджон сонливость. Они прошли ещё через несколько галерей на севере, и каждая из них была тёмной, узкой и зажатой, и давила на Минджон до тех пор, пока они не очутились возле Королевской капеллы. Капелла встретила их торжественным молчанием. Высокие сводчатые арки терялись в утренней дымке, пробивающейся сквозь узкие окна, но внизу было достаточно темно. Огоньки лампад мерцали в полумраке, как светлячки. Алтарь уходил далеко ввысь и сиял позолотой; на крест, словно вуаль, ложился блеклый утренний свет. Минджон склонила голову — скорее от инстинкта. Капелла производила впечатление; её холодное, мрачное молчание заставляло опустить взгляд перед величием. Скамьи были пусты — только в дальнем углу, близ алтаря, сидела пожилая дама. Она тихо шептала молитву. Они остановились прямо у входа. Минджон обернулась: Страшный суд дышал ей в спину, едва различимый в темноте. Эри стояла рядом, сложив руки перед собой — в её взгляде не было ни рвения, ни смирения. Они молча вышли, не прервав чужой молитвы, и очутились возле Восточной башни — самой величавой из всех. Эри мельком обмолвилась о том, что дед Короля планировал обустроить здесь скрипторий по образцу монастырских, но его замыслу не суждено было свершиться. И тогда они прошли на первый этаж. Обширный внутренний двор пустовал. Галерея аркад пряталась за высокими апельсиновыми деревьями; резьба, покрывающая стены и арки, была так засвечена солнцем, что узор сливался с колонами в сплошное белое пятно. Лёгкий ветерок прорезался сквозь колоннаду; Минджон вдохнула полной грудью. Они свернули на тенистую сторону. Галерея первого этажа тянулась длинными решетками синих теней и ослепительно яркого солнца; геометрический орнамент, покрывающий стены, так и манил прикоснуться. И тогда Минджон увидела её. В углу галереи, спрятавшись за прохладой колонн, стояла женщина. Тёмные волосы, коротко остриженные и собранные на затылке в небрежный хвостик, обрамляли её смуглое лицо; Минджон бы спутала её с благородным сеньором из-за костюма и коротких прядей, если бы внимание не привлекла невероятная мягкость её лица — плавные, аристократичные черты с правильной пропорцией и умиротворенным выражением. У Минджон перехватило дыхание; если бы великий Боттичелли знал, что ещё возможна на земле столь идеальная красота, он непременно написал бы её портрет на небесах. Только взгляд — резкий, ледяной и пронзительный, как остриё шпаги — метнулся на них, не задержавшись ни на мгновение дольше, чем того требовала вежливость. Ни поклона, ни приветствия. Её красота моментально стала отстранённо холодной, как мрамор античных скульптур. — Doña Jimina Katalina de Silva y Vásquez, камергер Его Величества, — шепнула Эри, не останавливаясь. Она стояла к ним боком, сливовые рукава плотного чёрного дублета стянуты до локтя — одной рукой она держала кисть, другая опиралась на край мольберта. Что-то мелькнуло в её тёмных глазах; это был блик, игра света, которые не задержались надолго. Она отвернулась, возвращаясь к холсту, ещё до того, как они успели подойти достаточно близко, чтобы выразить почтение. Минджон скользнула взглядом по её плавному профилю. — Королевский живописец, — добавила Эри, склонившись почти к самому уху. — Doña Katalina главный придворный художник и близкий друг Его Величества. — Doña Katalina? — шепнула Минджон, не сдержавшись. — Двор обращается к ней по имени святого покровителя, — едва заметно кивнула Эри, подтверждение лишь едва проскользнуло в её взгляде. — Немногим доступна иная привилегия. К счастью, я в их числе. Они почти прошли мимо. Минджон почувствовала, как по спине пробежал холодок; но не тот, который преследовал её здесь — это был не страх, забравшийся под кожу, как сыпь; нет. Это было почти взвинченное волнение, какое бывает, когда первый раз выходишь в свет; как первый приём, первый бал — ужас иного рода; ужас, заставляющий тебя проявить лучшие из черт. Женщина у мольберта больше не смотрела на них, полностью погруженная в свою работу — высокий воротник едва ли был способен скрыть тонкую, изящную шею, когда она подняла голову, чтобы нанести несколько мазков; Минджон оглядела полотно. Парадный конный портрет, почти оконченный; благородная дама восседала на сером коне с пышной гривой; её роскошное темное платье со сложным золотистым орнаментом занимало почти половину холста. За ней простирался холмистый пейзаж. Живость и достоверность портрета вводила в ступор. Во взгляде дамы ощущались достоинство и уверенность настолько, что Минджон почувствовала себя так, будто дама присутствует сейчас здесь, с ними; портрет производил впечатление величия, власти и аристократической элегантности. Она невольно задумалась, как мог бы выглядеть портрет её собственный, написанный рукой столь талантливого живописца. Но её лицо врезалось в память сильнее; как первый рассветный луч солнца отпечатывается на глазу. Минджон не могла выкинуть из своей головы его идеальные черты и была готова поклясться пред всеми, что её лицо было почти ликом, и даже Святая Дева Мария согласилась бы с ней. Она была почти обескураживающе красива и столь же обескураживающе холодна. Они покинули крытую галерею и очутились во внутренних залах. У Минджон щипало кожу, и что-то внутри неё так и подталкивало её назад; но она лишь сбавила шаг. Она не знала, почему задержала на ней взгляд дольше, чем следовало. Но внутри что-то кольнуло. Нечто неясное, тревожное — и неожиданно привлекательное. Эри остановилась чуть перед ней, обернувшись. Минджон старалась держать лицо, но её распирало от любопытства, пока его не сменила почти праведная оскорблённость. Ни поклона, ни приветствия! Возможно, она была занята своей работой, и результат, представший перед Минджон, оправдывал любую отстраненность; но она должна была сделать меньшее из того, что возможно. Кивок головы был бы достаточным, чтобы выразить почтение. Что-то поднялось в её груди, густое и горячее, застряв в горле; мужской костюм говорил только об одном — doña Каталина была старшей или единственной дочерью своего отца, и получала все его привилегии по праву наследника; но — разве, как полагается благородному сеньору, не должна она была выразить им каплю благоволения? Минджон убеждала себя, что это пустяк, и она, возможно, не заслуживала должного обращения ввиду своего хлипкого положения. Может быть, её смутило платье — эта мысль была хуже, более пугающей, но неожиданно легче. Она решила не говорить ни слова, хоть сотни вопросов и крутились у неё на языке. Эри смерила её внимательным, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Они осмотрели всё. Зал Послов, богато украшенный конными портретами королевской семьи и резным кессонным потолком; Зал Комплиментов, маленький и интимный — с фламандскими шпалерами, сценами охоты и мифами. Они осмотрели всё, но Минджон до сих пор видела — отчего-то — перед глазами только эту женщину. Когда они почти завершили осмотр дворца и вышли на примыкающую площадь, пред ними раскрылся вид пыльного Мадрида. Город казался низкорослым, будто его сдавливало его собственное величие, лишь местами виднелись высокие иглы башен и колоколен; воздух стал заметно теплее, тяжелее и гуще, и ветер больше душил, чем освежал. Они прошли к балюстраде, ограждающей площадь перед дворцом от рощи апельсиновых деревьев и спуска к реке, и долго смотрели на зелень огромного парка, теснившего воду с западной стороны. — Doña Minjeong, — вдруг начала Эри, ровно и спокойно. Минджон вздрогнула и обернулась. — Я буду с Вами откровенна, если Вы того желаете. Она напряглась от её тона, но старалась не подать виду. Эри не смотрела на неё, куда-то вдаль; чуть сощурившись от знойного солнца. Минджон прочистила горло. — Я буду Вам крайне признательна. — Вы прибыли на венецианском галеасе, не так ли? — вдруг спросила Эри; Минджон робко кивнула. — Если Вам приятно мое общество… — Можете не сомневаться в этом. Эри кивнула. И обернулась на неё. — Тогда я скажу откровенно, — продолжила она; тень упала на её лицо, сделав слова ещё более мрачными. — Вы почетные гости здесь; конечно, Его Величество умеет оказать должный приём всем гостям Королевства. Но Вам и Вашему отцу выделили лучшие апартаменты во дворце — можете не сомневаться… Это, несомненно, великая любезность Его Величества. Должно быть, Ваша миссия здесь, какой бы она ни была, имеет первостепенное значение. Было жарко, но по спине Минджон всё равно пробежал холодок; она вытянулась, и все её мышцы сжались, будто приготовившись к удару. Эри обещала быть откровенной, но говорила уклончиво, и Минджон не могла её в этом винить; намёк был кристально прозрачным, как муранское стекло. — Вы абсолютно правы, — тихо сказала Минджон. — Это большая честь для любого благородного человека. — Я с нетерпением жду возможности заказать портрет Вашему отцу, — аккуратно улыбнулась Эри. Они замолкли и прошли ниже, ближе к реке, скрываясь в тени апельсиновых деревьев. Минджон помедлила на тропинке. Она надеялась, что Эри не заметила её внутреннего волнения; но что-то подсказывало ей, что эта дама знала и видела всё. Фрейлина четко дала понять, что она — а, возможно, и весь испанский двор, — знали, что это лишь предлог. Минджон догадывалась об этом — и её догадки косвенно подтвердились. Формально её отец прибыл сюда, как прославленный живописец; не забыв взять её, потому что не пристало молодой незамужней благородной девушке бытовать одной в бушующей страстями и соблазнами Флоренции; и как сильно бы ей ни опротивело это решение, Минджон понимала, что это было правильно. Но момент… Был выбран неподходящий. Назревала война с Францией. Об этом не говорили прямо, но война уже шла — долго, упорно; затянувшийся конфликт, вскрывший худшие из язв их общества, захватывающий всё больше и больше земель и благородных мужей. Испанская империя не была исключением. Люди гибли, и с каждым днём оставалось всё меньше земель, не погруженных в разруху катастрофы; сначала чума, уничтожившая лучших и худших из них; болезнь, лишившая Минджон возможности должным образом знать мать; затем залпы пушек, грохочущие по всей Европе; пока они с отцом были достаточно далеко, её братья рисковали напрасно погибнуть. Бедствие за бедствием, боль за болью, страх за страхом — словно Чума и Война спустились с небес, чтобы наказать неправедных за их грехи. И сейчас война стояла у самого дома. Ближе, чем когда-либо прежде. И вместо того, чтобы захлопнуть дверь на засов — Минджон подталкивали распахнуть ставни и сделать шаг за порог.