take this lonely heart (maybe i'm just not the man i was before)

Они направлялись в Зал Послов. Эри покинула её, стоило им ступить на порог дворца; Минджон проследовала в свои покои, чтобы сменить платье. Она старалась игнорировать волнение, охватившее грудь. Новое платье не готово, с неё только сняли мерки; она уже чувствовала, какой белой вороной будет смотреться рядом со всеми благочестивыми фрейлинами в их роскошных платьях, подчеркивающих достоинство скромностью фасона. Отец молчал. Они шли в Зал Послов в кромешной тишине; только стук их тонких подошв раздавался по пустым залам. Минджон цепляла взглядом многочисленные шпалеры, вдруг ощутив противоестественный для себя прилив нежности к Фландрии с её далекими, зыбкими дымками полей и лёгким шелестом листвы. Она повторяла про себя порядок церемониала. Губы тихо шевелились, и любой, заметивший это, принял бы её шепот за дрожь; он был бы прав. Ноги не шли, и впервые в жизни Минджон чувствовала себя на грани обморока. Об испанском дворе ходили легенды. Поговаривали, что Филипп III сгорел заживо, сидя подле разбушевавшегося камина, потому что придворного, отвечавшего за кресло Короля, не оказалось рядом, чтобы его отодвинуть; а Его Величество ни разу не видели улыбающимся. Ох, Святая Дева, что за чопорная страна!.. Все, кого она встречала здесь, даже слуги — под стать виду за окном: пустые, безжизненные. Только Эри напоминала ей о том, что испанский двор — это не кукольный спектакль. Минджон с тоской вспоминала смех и грохот свободных мастерских Флоренции. Поэты, читающие свои стихи, бесподобное вино, музыка, танцы, театр… Но больше всего её ужасали последствия. Она тяжело сглотнула. Зал Послов встретил их ослепительной роскошью. Высокий кессонный потолок вздыбился над ней, словно сорвавшийся скакун, давя своей тяжестью; свет мутным облаком просачивался сквозь толстые окна и отражался от полированного мрамора, придавая залу торжественное, почти божественное сияние. В дверях она замерла. Отец вошел; этикет предполагал три поклона — первый в дверях, второй в середине, третий — ближе к столу, трону Короля. Его Величества ещё не было. Она повторила каждое движение, когда мажордом громко объявлял честь их фамилии; несколько присутствующих обернулись, но никто ничего не сказал. Собственное имя прозвучало в ушах раскатом грома. В середине зала стоял длинный стол, укрытый серебряной посудой, как жемчугом. Одежды герцогов, графов и маркизов были такими же темными, как стены, увешанные шпалерами; только редкий блеск золотой вышивки на платьях благородных дам добавлял присутствующим живости. Минджон искала в толпе Эри. Было тихо. Все говорили шепотом, словно никто не смел раскрывать рта громче мажордома, звонко объявляющего вновь прибывших. Она огляделась. Среди сцен охоты возвышались конные портреты королевской фамилии — громоздкие, источающие величие и строгость; глядя на их неприкрытый блеск Минджон могла ощутить вес и значение каждого лица, представшего перед ней. И это стало моментом, когда она впервые в полной мере осознала, где именно оказалась. Испания. Эта страна, разросшаяся по всему белому свету, как паутина; Корона, сдавившая своей драгоценной тяжестью сотни земель, осушившая все моря до пустыни, как кубок вина. Сухая пустошь, зачарованная искрами actus fidei, будто палящего солнца было недостаточно. Ком встал ей поперёк горла. Не было в мире большей пугающей громадины, чем Gran Armada, и сама атмосфера Алькасара словно вторила этому; массивный, неповоротливый, нелепый дворец, слепленный из остатков былого величия, но всё столь же пугающий своим лабиринтом кабинетов и узкими, давящими стенами коридоров, где любой неверный взгляд могли счесть оскорблением. Грудь сдавило. — Вы находите это действие забавным, не так ли? — раздался почти под ухом чей-то мелодичный голос. Она вздрогнула и обернулась. Эри стояла прямо перед ней, и её лицо излучало почти кукольную мертвенность. Несмотря на то, что в тихом шепоте послышалась усмешка, она не улыбалась. Минджон позволила себе выдох — медленный, невыразимо осторожный — и подняла голову. Внутри неё всё сжималось, сердце колотилось, корсет давил на рёбра. Она старалась держать лицо невозмутимым, но знала, что её выдавало частое, неровное дыхание. — Doña Aerindira, — едва выдавила из себя Минджон. Голос вышел столь сиплым, что она тут же замерла, подавленная. Собственная интонация ощущалась так, будто она уже высказала этим слишком много. Но Эри не обратила внимания — или сделала вид, что не заметила; по ней нельзя было сказать наверняка. Она раскрыла перед лицом свой веер и на мгновение отвернулась. Он едва коснулся уха. Минджон почувствовала, как струны её души натянулись с новой силой. На них смотрели. Стоило Эри дать знак, как она ощутила взгляды всех в зале; стало тяжело дышать. Её отец беседовал с каким-то графом в отдаленном конце — его губы тихо шевелились, взгляд был опущен в пол; он тихо цеплял большим пальцем эфес своей шпаги — как делал всегда, когда был насторожен. Это не добавило Минджон уверенности. Но тут её взгляд снова коснулся Эри, и тогда ей всё стало ясно. Эри держалась с той самой грацией, которая приходила лишь к тем, что с детства привык захватывать взгляд всех в округе; и она действительно получала каждый из них. Плотный бархат платья глубокого гранатового цвета, почти чёрного, одновременно скрывал и подчеркивал её фигуру; золотая вышивка вилась по корсажу тонкой паутинкой, словно змея, и вспыхивала в блике свечей, как расплавленное солнце. На шее переливалось ожерелье из чёрного жемчуга. В собранных высоко локонах горели рубиновые заколки, в руках она держала веер из чёрного кружева — тонкий и элегантный, будто сотканный из теней. Его концы полыхали насыщенным красным. Щелчок, и он захлопнулся с точностью плети палача. Эри едва заметно коснулась им губ. Минджон поняла всё без слов. — Все смотрят на Вас, — тихо сказала Эри, и впервые в её глазах блеснула искра эмоции. Минджон сложила руки перед собой. Язык чувствовался неповоротливым, и она будто вмиг забыла тосканский. Она помедлила, прежде чем ответить. — Вы мне льстите. — Что Вы, — тут же ответила Эри; уголки её губ едва заметно приподнялись. Она раскрыла веер и заслонила им половину своего лица. — Дамы не частые гости при нашем дворе. Они прошли ближе к окнам, и Минджон больше чувствовала, чем видела, как взгляды всех в Зале проследовали за ними. Эри остановилась у самых занавесей — справа от них возвышался громоздкий портрет Карла V. Эри окинула его взглядом и едва заметно склонила голову в знак уважения; Минджон повторила. Не столько из чувства долга, сколько из уважения к Тициану — его кисть невозможно было не узнать. — Не смотрите по сторонам, — тут же сказала Эри, наклонившись и скрыв веером их лица. — Они только и ждут возможности, чтобы съесть Вас живьем. Минджон вздрогнула, словно её ударили розгами. Оглушительный холод залил всё её тело — она застыла, сердце забилось в жалкой попытке осознать, что ударило по ней сильнее — слова или их пронзительная, обескураживающая откровенность. Она не нашлась, что ответить. И тут сквозь завесь растерянности прорвался режущий голос мажордома: — Её Милость Джимина Каталина де Сильва-и-Васкес, камергер Его Величества! Разговоры стихли, оборванные на полуслове. Она вошла. Высокая. Чересчур прямая спина. Тёмные волосы зачесаны, приглажены назад, придавая лицу куда большую остроту; её глухое, скрывающее каждую частичку кожи одеяние казалось ровной прописью чернил; лишь тонкая серебряная цепочка на груди и знак ордена под левым плечом, поблескивающий, как сгусток крови на перчатке, выдавали в её образе фигуру человеческую. Левой рукой она поддерживала болтающуюся на поясе чёрную шпагу. Она вошла со стороны боковой галереи — медленно, без спешки, будто каждый фут этого дворца принадлежал ей. Высокий белый воротник почти не скрывал длинной тонкой шеи, лишь больше подчеркивая ту презрительную снисходительность, с которой она свысока оглядела присутствующих. Но дело было не в этом. Она не смотрела. Ни на герцогинь, ни на маркизов, ни на графов; половина зала склонила перед ней голову; она же подотчетно поклонилась каждому из грандов, которого встретила на пути. Чисто, механически, ни на дюйм выше или ниже положенного. Её взгляд сквозил по сеньорам, словно они были мебелью, частью интерьера, которым она пользовалась. Он едва коснулся Минджон. Как гладкий, холодный обсидиан. Она не почувствовала ничего. Он проскочил сквозь неё, будто doña Каталина не смотрела на людей, а вымеряла пространство. Минджон не успела должным образом выдохнуть, как им потребовалось пройти на свои места. Они с отцом занимали самый конец стола. Минджон поймала себя на мысли, что предпочла бы не занимать никакого. Все гости выстроились вдоль своих мест, как на мессе; больше никто не говорил. Слуги в серых ливреях, стоящие вдоль стен, чувствовались стражниками, ведущими её на заклание; повисла оглушительная тишина. Минджон знала, что появление камергера возвещает скорое прибытие Его Величества. Так и произошло. — Его Католическое Величество, Король Испании! Все опустились на колени. — Его Светлость, граф-герцог де Оливарес! Минджон колебалась первые секунды и встала на оба колена. Она не смела поднять взгляд. Раздались тихие шаги; неспешная, уверенная походка, стучащая в ушах, как набат. Вновь зашелестели платья, и краем глаза она увидела, как отец поднимался с колен; он слегка придержался за край стола, прежде чем окончательно выпрямиться. Король сел, и все последовали за ним. Забегала прислуга; виночерпий ушел за кубком. Минджон распирали попеременно то ужас, то любопытство; она увидела, как мажордом удалился прочь. Подали первое блюдо. Прелат благословил пищу монотонным, удрученным важностью действа голосом; все покрестились. Тихий шепот возобновился лишь после того, как Король выпил первую чашу вина. Королевский обед начался.              

---

              — А Вы, don Hendrik… Что говорят об этом во Флоренции? Минджон не смогла не обернуться. Отец методично протер губы салфеткой, прежде чем столь же медленно отложить её в сторону. — Земля, откуда мы прибыли, далека от бедствий нашего мира, don Jaime, — спокойно и ровно ответил он. — Но мы возносим наши молитвы за каждого бравого воина, сражающегося за имя Господа нашего. — Простите нам наше любопытство, don Hendrik, — заговорила сидящая по левую руку от Минджон маркиза де ла Серена, — мы слышали прискорбные вести о Ваших сыновьях. Они в Антверпене, не так ли? Минджон задержала дыхание. Она едва подавила желание обернуться на неё. Отец сохранял спокойствие. Минджон ощутила укол раздражения — вся её спина взмокла, нервы были натянуты до предела; она едва выносила этот обед и чувствовала себя на грани совершить какую-нибудь глупость. Риск невольно нарушить этикет и навлечь на себя неприязнь, а то и гнев Его Величества или любого из присутствующих, вытянул из неё все силы. Но чувство страха покинуло её сразу после того, как она осушила первый кубок вина — и именно это пугало её сейчас больше всего. — Да, Ваша Милость, — ровно ответил отец, склонив голову в знак вежливости. — Они остались во Фландрии. — Должно быть, их гнетёт долг перед Отечеством? — заметил какой-то граф. — Ни в коем случае, — продолжил отец. — Джемин остался в Антверпене на попечении дяди. Он готовит себя к духовной службе… — Как это почетно!.. — Марк стал самым молодым поэтом Антверпена, — продолжил отец спокойно и точно, будто перечислял хозяйственные бумаги, — одно из его стихотворений об античных монетах было опубликовано в книге Якоба де Би. Повисла секундная тишина. Все замолкли, как по щелчку. Королевский виночерпий удалился к серванту. Он открыл его, чтобы показать врачу, стоявшему неподалеку; после того, как он и два служителя, его сопровождавших, передали кубок Его Величеству, разговоры вновь возобновились. — Как трогательно, — выдохнула doña Wonelia, не глядя на отца, — жаль, что Вы были вынуждены покинуть их… Она сделала глоток и повернулась к Минджон; её глаза расширились и пухлые губы чуть приоткрылись в удивлении, словно она только сейчас заметила её присутствие. — Вы, должно быть, нестерпимо скучаете по ним, doña Minjeong, — то ли спросила, то ли сказала она, и её рот растянулся в сочувственной улыбке; но она была столь приторной, что Минджон не почувствовала в этом благом жесте ни капли искренности. — Должно быть, это тяжело — заменить младшим братьям родную мать… Она едва вздрогнула. Снова укол. Словно ей вонзили между рёбер кинжал. Медленно, методично, как иглу; это больше раздражало, чем причиняло ощутимую боль, но она всё равно почувствовала, как внутри всё закровоточило. Минджон знала, что это был фарс. Все эти вопросы, всё, что они говорили; любезные улыбки, что больше похожи на оскал пираньи. Одного этого колкого комментария маркизы, замаскированного под сочувствие, хватило, чтобы четко дать ей понять — они и так знают всё об их положении. Минджон тяжело сглотнула, пробуя на вкус слова, которые готовы были вырваться из неё. Она с трудом напомнила себе о том, где её место за столом и какова её роль в этом кровожадном спектакле. Её удержал в рассудке взгляд Эри. Фрейлина смотрела на неё долго и пристально, и в её глазах не читалось решительно ничего конкретного; но каким-то образом повисшее молчание ощущалось благодаря этому совершенно иначе. Минджон чуть склонила голову, ничего не ответив маркизе. Она оглядела взглядом стол, быстро и украдкой, будто подглядывала за кем-то, кого не должна даже видеть; Король сидел в дальнем конце, словно фарфоровая кукла — бледное, вытянутое лицо, как и у всех Габсбургов, с прямым подбородком и слегка выступающей челюстью. Он не улыбался. В его выражении не было ни теплоты, ни угрозы; взгляд медленно скользил по залу, не глядя ни на кого конкретно. Он был, как сама Испания: сухой, безжизненный, словно декорация; её светом и её тенью, чем-то, что наполняло воздух вокруг, даже когда ты этого не замечаешь. И всё же его присутствие ощущалось необъяснимо пустым. Минджон уже несколько раз с ужасом ловила себя на том, что забывала, где и при ком находится; если бы не молчаливые паузы и беготня раздатчика хлеба — единственное, что извещало гостей о присутствии Его Величества. Но прямо за ним… Словно в противовес. Стояла она. Doña Каталина была за Его Величеством; Минджон обернулась ровно в тот миг, когда она склонилась ближе к Королю, и Он что-то ей сказал; она лишь едва заметно кивнула и подозвала стольника. Сердце Минджон забилось чаще. В ней было что-то. Оглушительная холодность, закрытость, словно стены Алькасара не сдавливали её — в отличие от Минджон — но, напротив, наполняли; словно она выстроила их собственноручно. Минджон не могла себе этого объяснить, но любой, даже краткий, совсем робкий взгляд в её сторону — вызывал в груди щекотное, суетливое чувство. Она не могла понять его ни как страх, ни как смущение. Ей вдруг вспомнился портрет, который doña Каталина писала вчера в тени галереи; то, как она лишь молча встретила их взглядом, таким же темным и густым, как масло на холсте в одеянии благородной дамы. Минджон не думала, что встретится с ней столь скоро; и даже если бы она предположила столкнуться с ней на королевском обеде — возможно, её сковал бы ужас и мандраж из-за возможности разговора. Но сейчас Минджон понимала, каким глупым и по-детски наивным стало бы это опасение. Doña Каталина ничего не говорила. Даже здесь. Особенно здесь. Всякий раз, когда Минджон смотрела на неё, она видела лишь одно — ровное, идеально гладкое лицо, и темный, усталый взгляд, глядящий в никуда. Она выглядела, как кукла; будто вторя Королю, но было в ней что-то… Какая-то сила, не требующая демонстрации; Минджон чувствовала, что под этой смуглой кожей бьётся настоящая кровь. Каждый взгляд в её сторону обжигал, будто Минджон подходила слишком близко к огню. Она не могла себе этого объяснить и ощущала на своих щеках горячую робость. Doña Каталина стояла подле Короля так, будто понимала, что её присутствие заметят, даже если она ничего не скажет. И не ошибалась. — Простите мне мою дерзость, doña Minjeong… Вдруг раздался голос; вкрадчивый и чуть ленивый, как послеполуденное солнце. Минджон вздрогнула и мгновенно запаниковала, будто её поймали с поличным за чем-то, чем она не должна была заниматься. Она обернулась к своей половине стола, пожалуй, слишком резко. Сердце в её груди грохотало с таким рвением, что она с мгновение не могла разобрать, что было перед её глазами. Голос продолжил: — Но не могу не выразить своего восхищения тем, сколь прелестна бледность Вашего лица. Мадрид не часто встречает столь… изысканных гостей. Она нашла источник. Слева через одного, напротив неё сидел молодой сеньор; он склонил голову в едва заметном поклоне. Свечи играли на его длинных тёмно-русых волосах и безупречно выглаженном воротнике. Он улыбался, но небрежно и лукаво, будто заранее знал, что его уже простили. — Don Hyeonjino Ramiro de Ayala y Fonseca, — добавил он, не дожидаясь представления. — Но Вы, конечно, можете звать меня просто don Hyeonjin. Минджон заметила, как Эри напротив неё поджала губы; на её лице проскочило едва заметное недовольство, и отчего-то Минджон знала, что Эри показала это специально и именно ей. Она ответила сдержанным кивком. — Don Hyeonjino, — произнесла Эри осторожно, тихо, но достаточно громко, чтобы это услышали все ближайшие. — Испания славится своей деликатностью. — И своей уверенностью, — парировал он мгновенно, склонившись чуть ближе. Его лукавая ухмылка стала лишь шире. — Не сочтите за дерзость, но Вы напомнили мне фрески Апостольского дворца… Кажется, это был Рафаэль. Ему тоже посчастливилось видеть женщину, на которую невозможно не смотреть. Он откинулся на спинку стула, и его поза мгновенно приняла такой расслабленный вид, будто он вот-вот закинет ноги прямо на стол. Минджон невольно напряглась. Комплимент не цеплял её, пропитанный намёком и лестью. — Вы, должно быть, очень скучаете по Флоренции, — тихо и будто бы даже сочувственно добавил don Хёнджин. Она не ответила. Это было праздное замечание, но отчего-то оно кольнуло её в самое сердце. Минджон невольно крепче сжала приборы в своих руках. Она посмотрела на жареную утку, лежащую перед ней — масло остыло и жирными комками свернулось по краям. На неё вдруг нахлынула тошнота; она медленно отложила приборы в сторону и потянулась за салфеткой. — Но, поверьте, — продолжил don Хёнджин. — Испания — настоящий хронограф нашего мира. Взять даже прелестнейший дворец Su Majestad… Минджон крепче сжала салфетку, сложив руки на коленях. Она внимательно посмотрела на этого сеньора. Было в его взгляде, в этом лёгком прищуре, которым он вцепился в неё, что-то хищное, но по какой-то причине она не чувствовала себя в опасности. — Дворец и правда прелестнейший, don Hyeonjin, — она решила не позволять себе дерзость и обратиться так, как ей было велено. — Doña Aerindira была крайне убедительна, когда показывала мне окрестности. Она сдержала улыбку. Эри подняла на неё взгляд, и, хоть её губы не дрогнули, Минджон считала в глазах лёгкую усмешку. Don Хёнджин выпрямился, подхватывая кубок и подзывая виночерпия; словно его ничто не волновало в эту минуту больше, чем вино. Минджон сочла это за капитуляцию. — Надеюсь, Алькасар сможет принести вам толику alegría, doña Minjeong, — зашелестел сбоку тихий, мягкий голос. — Взять даже превосходные шпалеры Su Majestad… Минджон перевела взгляд на герцогиню Мединасели, сидящую на противоположной стороне стола по левую руку от неё. Она выглядела, как живое воплощение добродетели: тихая, элегантная одежда, выдающая, но не облегающая её фигуру, как будто она отрицала саму идею соблазна; на её шее болтался крестик на тонкой серебряной цепочке. Её большие ясные глаза смотрели прямо на Минджон, не моргая. Герцогиня практически ничего не говорила и большую часть обеда провела в молитве. Но теперь, когда она вдруг обратилась к ней personaliter, Минджон захотелось ответить. — Doña Minjeong родилась в Италии, doña Lianora, пусть она и носит французский фасон, — заметил чей-то ехидный голос, не дав ей раскрыть рта. — Полагать, что фламандские шпалеры способны её утешить… Suenas muy segura. Она не стала оборачиваться, чтобы выяснить, кто это сказал; её взгляд вновь скользнул по давно остывшей утке. Минджон знала, что ей дóлжно ответить — в конце концов, это было не совсем так. Она родилась во Фландрии, и, как и любой vlamingen, никогда не забывала о своих корнях; но она прикусила язык. Мясо было слишком жирным, и это казалось сущим наказанием в столь удушливую жару. Она потянулась было за кубком с вином, но одёрнула руку в последний момент. Алкоголь редко когда действовал на неё благоприятным образом; она опасалась, что ещё пара лишних капель — и она вытворит что-нибудь такое, за что её отправят на плаху. Doña Лианора не ответила сразу. Тишина, повисшая за столом, была почти зловещей. — Шпалеры Его Величества, — наконец, произнесла она столь тихо, что её голос почти утонул в звоне посуды, — сотканы не только ради утешения, doña Constance. Они укрепляют нашу веру. А вера, как и Господь, говорит на любом языке. Виночерпий вновь наполнил кубок Короля. В Зале повисло короткое, но напряженное молчание; такое, какое часто бывает перед тем, когда кто-то вот-вот заговорит о темах, которые никто не хочет поднимать. Минджон снова посмотрела на Каталину.              

---

— Оборона Ла-Рошели ничему их не научила. — И тем не менее… — Их флот слабеет, — обронил какой-то герцог. — Но и у нас руки заняты во Фландрии. Солнце садилось. Его теплый оранжевый свет лился сквозь прорези балюстрад, ограждающих сад Кампо-дель-Моро от реки. Воздух был густым; пахло апельсинами и старым деревом. Они покинули Зал Послов ради вечерней прогулки, которая освежает дух, как подметила маркиза де ла Серена. Минджон держалась Эри. Она позволила себе надеяться, что присутствие фрейлины оградит её от необходимости вести беседу; и не ошиблась. Всякий раз, когда кто-то удостаивал их вниманием, Эри брала на себя весь удар, и Минджон более чем устраивала роль декорации на её фоне. Она не хотела говорить. Она не знала, что говорить. Все её мысли были прикованы к сознанию собственной печальной участи, и она считала минуты до того благостного мгновения, когда сможет удалиться в покои. Что-то оживлялось в ней лишь всякий раз, как она видела средь деревьев и платьев придворных дам её вытянутую фигуру. Doña Каталина шла впереди, подле Короля; всегда будучи около Его Величества, она заговаривала только тогда, когда её спрашивали; Минджон не слышала, но каждый её ответ был кратким, как чернильный кончик пера. Но теперь что-то изменилось. За пределами толстых стен Алькасара она выглядела иначе, и Минджон не могла как не признать это, так и уговорить себя прекратить искать её взглядом в толпе. Doña Каталина была божественно красива. Чёрный костюм шёл ей так, что от этой мысли Минджон ощущала себя не в своей тарелке, но ничего не могла поделать. Сад утопал в лёгкой дымке — заслуга множества ног и густого вечернего солнца. Из-за тумана всё казалось волшебным; и когда Каталина оборачивалась к солнцу, вслушиваясь в чьи-либо слова (она имела привычку всегда чуть склонять голову), Минджон готова была поклясться, что её лицо светилось. Она винила во всём вино. — Вам жарко? — вдруг заговорила Эри. Она искоса бросила на неё взгляд. — Или всё ещё впечатлены? Минджон вздрогнула. — Прошу прощения? Она обернулась — фрейлина шла по правую руку от неё. Эри, даже на первый взгляд, обладала тем редким качеством, свойственным лишь фрейлинам, которое позволяло ей подмечать то, на что большинство не обратило бы внимания. Эта мысль вдруг парализовала Минджон. Она была не слишком деликатна, пока?.. — Я заметила Ваше смятение, — её голос был лёгким, почти рассеянным, но Минджон всё равно напряглась. — Не принимайте на свой счёт. Don Hyeonjin всегда был склонен к подобной остроте. — Я не… — Минджон замялась; она не поняла, что испытала — облегчение или разочарование. Ей не хотелось возвращаться к тому, что было за обедом, но мысль о том, что кто-то мог заметить её… любопытство; ужасала ещё больше. — Я привыкла к вниманию, — в конце концов закончила она. Эри чуть улыбнулась. — Не сомневаюсь, — с улыбкой ответила она, оглядев Минджон. Ей тут же стало неловко за свой неосторожный ответ; несмотря на то, что это была правда, она не хотела, чтобы впечатление о ней было таким. Но ничего не сказала. Они подходили к балюстраде. Воздух здесь был чуть легче, чем в сени деревьев; гулял лёгкий ветерок. Солнце расплывалось по огромному парку, покоящемуся за рекой, как огромное покрывало. Прямо перед ними шло несколько герцогов; они остановились чуть поодаль. Минджон узнала среди присутствующих валидо Его Величества. Don Чан Кристобаль стоял чуть поодаль, разговаривая с — как полагала Минджон — членами Совета. Его громкий, но мягкий голос разносился меж деревьев, подхватываемый попутным ветром. — …Не важно, подпишем мы договор завтра или через полгода, — говорил он, кружа в руке серебряную трость, — до тех пор, пока Лорд Уэстон не перестанет юлить. А он, como es sabido, родился с хвостом. — И всё же, Ваше Сиятельство… — осторожно заметил какой-то герцог. — Может быть, это слухи, но английская Armada уже у Канарских островов… И их fugitivo на Сент-Китс и Невис. Мы не можем оставлять это без внимани… — Да разве это la Armada, don José, — сухо обрубил его граф-герцог. — Trágica muerte герцога Бекингема оставила английскую корону без рук и без ног. — Но Ваше Сияте… — И без глаз, — холодно отрезал Оливарес. Все замолкли; лишь лёгкий намёк на разговор доносился от свиты Короля, что расположилась ещё далее, ближе к спуску к реке. Минджон невольно поймала взглядом Каталину — та стояла в стороне от всех; она упиралась обеими руками в перила балюстрады и молча смотрела вдаль. Совет отошел от них, вновь скрываясь в парке. Минджон облегченно вздохнула — каждое слово графа-герцога заставляло её слегка подпрыгивать в напряжении. Она не хотела знать больше, чем должна была; это сулило ей лишь опасность. Им… Она вдруг заметила, что её отец отделился от Короля и оказался близ графа-герцога. Но её отвлекли тихие слова Эри: — Смотрите, — начала она с легкой усмешкой. — Don Hyeonjin уже крутится вокруг doña Irene. Она едва заметно указала веером — Минджон обернулась через плечо и увидела Хёнджина, стоящего возле какой-то сеньоры; та глядела на него безучастным взором. — Она ему не по зубам, — добавила Эри. — Doña Irene приходится кузиной doña Katalina. Минджон вздрогнула, услышав знакомое имя — оно будто впервые за долгое время стало ощутимо реальным. Она едва сдержалась от того, чтобы обернуться в сторону Короля — будто doñа Каталина могла услышать их разговор. — Разве она не в браке? — осторожно спросила Минджон, не сдержавшись. Она поджала губы. Но Эри, напротив, едва выгнула бровь. — Почему Вы так полагаете? — спросила она, и Минджон растерялась. Её молчание послужило ответом. — Впрочем, это не имеет значения. Вы почти правы. Она помолвлена с don Gaspar de Cárdenas, герцогом де Санлукáр-ла-Майóр. Вот он, подле графа-герцога. Впрочем, don Hyeonjin тоже не так давно как помолвлен; но, по всей видимости, это его не особо порадовало. Минджон оглядела герцога и поймала себя на едком ощущении, среднем между презрением и ужасом; герцог был стар, а doñа Ирэн — ещё совсем молода, пусть старше неё и выглядела как сеньора; это известие возбудило в ней не самые приятные чувства, хоть она и не знала кузину Каталины лично. Но тут же её наполнило чувство всепоглощающей благодарности к собственному отцу. Он всё так же находился в тени деревьев и Оливареса; лицо его было едва заметно хмурым. В Минджон поселилось беспокойное чувство. Она знала, что они здесь не просто так, пусть и отец её, исполненный самыми благими намерениями, стремился оградить её от этого знания; но она была довольно умна, а он не сильно старался, зная, что она не глупа. Минджон охватило намерение немедля, сегодня же вечером, написать брату. — Вы только посмотрите, сколь нервна сегодня doñа Katalina, — вдруг раздался позади них въедливый голос. Минджон медленно обернулась и столкнулась нос к носу с doñа Вонелия. Эри распахнула свой веер и совершила несколько медленных движений. — Небось, ей не терпится спуститься в город, — продолжила doñа Вонелия, и на её губах заиграла такая ухмылка, которая не показалась бы Минджон доброй, даже если бы она была совершенно пьяна. — Знаете, doñа Minjeong… Боюсь, ради этого она даже может пропустить вечерню. — Как Вы проницательны, doñа Wonyoung, — заговорила Эри, ровно и четко. — Поделитесь своим секретом: что же натолкнуло Вас на это наблюдение? Вонелия улыбнулась только шире. Отчего-то она посмотрела Минджон прямо в глаза. — Она крутится подле Его Величества, словно она galgo, а не его камердинер, — сказала она, явно довольная собой. — Клянусь, я даже видела, как она заговорила с doñа Constance, с таким выражением лица, будто иначе ей заинтересуется Святая Инквизиция. Эри улыбнулась, но эта улыбка не тронула её глаз. Она смотрела на маркизу, практически не моргая. — Разве наша doñа Katalina не всегда такая? — сказала она таким тоном, будто doñа Каталина была её сoccodè di mamma. — Вот и она, — doñа Вонелия вдруг понизила голос до шепота. — Уже спешит к нам по команде хозяина. Повисло густое, вязкое напряжение. Минджон сковала мелкая холодная дрожь. Она медленно обернулась. Doña Каталина шла прямо на них; её походка, вопреки замечанию Вонён, была почти возмутительно неспешной; казалось, будто она практически не двигалась, и её фигура — лишь чёрное пятно на фоне оранжевого неба. В саду стало тише, будто все вокруг впитывали каждый её шаг, гадая, куда она направляется. Она остановилась прямо подле них и глубоко поклонилась. Эри и doña Вонелия удостоили её кивком головы, и Минджон отмерла с опозданием. И сразу после — беспомощно застыла. Она видела её раньше — в тени галереи, за спиной Короля, в свете лампад, в лучах заходящего солнца; но всё — издали, как рассматриваешь живописное полотно, не смея подойти ближе, чтобы увидеть картину в целом, во всех её проявлениях; понять, что задумал художник. Но теперь, стоя от неё всего в шаге, она резко осознала: зрелище Каталины не поддавалось никакому описанию. Она не была красивой в привычном смысле, как приятно иной раз смотреть на миловидное личико светской красавицы или портрет благородной дамы, написанный рукой талантливейшего живописца. Её красота ужасала, как благословенно ужаснулся бы праведник, увидев Свет Господень. Каждая черта её лица словно воплощала в себе гармонию, что-то вечное, нетленное, не доступное на этой грешной земле; острая линия скул, прямая, но плавная линия носа; широкие глаза, формой своей напоминающие миндаль — тёмные, как тлеющие угли. Минджон почти физически ощутила, как они оставили на ней ожог, хотя Каталина едва взглянула в её сторону. И острее всего она ощутила — аромат. Не духи, нет; в ней не было ни ладана, ни цветочной сладости, как у прочих придворных дам. Doña Каталина пахла тёплым деревом, кислым металлом и льняным маслом; что-то свежее, как древесная стружка, и горькое, как лекарство; что-то, что въедалось в кожу. Минджон знала этот запах. Она носила его на себе всякий раз, как подолгу задерживалась у отца в мастерской. И всё это — шаг; нет, полшага от неё. Минджон почувствовала, как у неё во рту пересохло, и её моментально сковала оглушительная паника — если к ней сейчас обратятся, то она… И тут она заговорила. — Ваша Милость, — произнесла Каталина с легким поклоном. — Его Величество просил Вас прибыть к капелле до начала вечерни. В её груди что-то упало. По коже пробежали мурашки и Минджон вздрогнула, как бывает дёргаешься при первом раскате грома или неожиданном лае собаки; страх появляется и улетучивается в одно и то же мгновение — мгновение столь краткое, что его невозможно отследить; остается лишь тремор, растекающийся по венам, попадающий в каждую мышцу, как алкоголь. Минджон мгновенно осознала — она никогда не смогла бы забыть то, как звучал её голос. Не женский и не мужской, а какой-то иной. Густой, с лёгкой охриплостью, словно она всю ночь провела в дыму у костра и не сказала при этом ни слова зря. Doña Каталина говорила не громко, но и не тихо, но холодно, и при этом по́лно, тем самым тембром, от которого у иных мужчин трещали по швам нервы, а у женщин — дрожали руки. И первые мгновения Минджон не понимала, к кому она обратилась. По спине пробежал оглушительный холод. Но затем она увидела, как Эри слегка склонила голову. — Конечно, doñа Jimin, — ответила она, слегка улыбнувшись — столь расслабленной, почти нежной улыбкой, какую Минджон еще ни разу не видела у неё; такой улыбкой, будто в её мире только что не случилось никакой катастрофы. Doña Каталина не улыбалась. Она и не пыталась. И в этом было что-то невыносимо притягательное. Казалось, будто она уже закончила; будто уже — договорила фрейлине всё, что хотела или, пожалуй, должна была сказать, хоть не произнесла ни единого лишнего слова. Она лишь едва задела, поправив, узкий белый воротник, на котором смуглость кожи на её тонкой шее выделялась особенно отчетливо. И затем она удалилась, поклонившись. Минджон не смела смотреть ей вслед. Она отвернулась, глядя в долину реки и парка; но всё расплывалось у неё перед глазами. Она рассеяно коснулась пальцами балюстрады и ощутила, сколь влажными и горячими были ладони.              

---

              Она вернулась в свои покои в таком забытье, что окончание этого тягостного дня почти не обрадовало её. Минджон прошла в приемную — молча, ровно держа взгляд перед собой. Лакей хотел что-то у неё спросить, но не решился; она обогнула банкетки и подошла к спальне. За раскрытыми дверями шептались служанки. В воздухе густо пахло розмарином — видимо, кто-то бросил пучок трав в камин. Тускло горели свечи. Минджон вспомнила про письмо. — Вода! — из спальни раздался голос. — Должна быть горячей, но не слишком! Señorita имеет нежную кожу… Всплеск, звон ведра. — Нежную кожу? — до Минджон донеслось чье-то тихое хихиканье. — Вы купаете её, как маленького ребёнка, tía Лола? Минджон не сдержалась и заглянула в покои, застыв в дверях. В спальне возились две служанки: одна, та, что постарше, встряхивала подушки; второй нигде не было видно до тех пор, пока Минджон не услышала суетливый шорох за ширмой, где пряталась ванна. — Вы слышали? — произнёс голосок. — Маркиза де Корвера опять чуть не довела до слез doñа Inés; это был un gran escándalo! Все на кухне шепчутся. Из-за ширмы показалась чья-то взъерошенная голова — маленькая, крошечная фигурка, почти детская; с подогнутой юбкой, босиком, с ведром в руке и растрепанной челкой. Минджон почувствовала, как дымка, застилавшая ей разум, постепенно начала спадать; она ощутила в груди истинное оживление. Минджон сделала тихий шаг назад, чтобы скрыться за дверью. Младшая служанка смахнула челку; пустое ведро в её руках громко звякнуло. — Она опять сказала про её платье, — продолжила она. — Я бы ей в лицо плюнула, будь у меня положение. — Niña! — строго произнесла пожилая служанка, занятая бельем. — Это не разговор для покоев. Doñа Minjeong может войти в любую минуту… — Да уж, — пробормотала младшая, — и я войду в историю как та, что погибла, набирая ванну. — Твой острый язык не доведет тебя до добра. — Лучше умереть от острого ножа, чем поскользнуться и сломать себе шею. Она поставила ведро на мраморный пол — звонкий лязг разнесся по покоям — и выпрямилась, смахивая челку со лба. Тёмные и прямые волосы были собраны лентой на затылке. — Между прочим, — продолжила она уже тише, — в Наварре таких, как я, зовут «doñа», и никто слова против не скажет. — В Наварре тебе и француз кузен, — буркнула служанка у кровати. — В Наварре, — гордо продолжила младшая, — даже пастухи дворяне. — И всё же ты носишь воду, а не герб, niña, — напомнила ей та. — Потому что тут, на юге, — поджала губы она, — если ты с севера, то ты едва лучше собаки. Её слова прозвучали остро, со смешком, но с ноткой чего-то личного; какой-то почти детской обиды — той, что проникает в самую душу и не оставляет более никогда. И тут скрипнула дверь. Минджон почти с ужасом отшатнулась; в её ушах застучало. Какая глупость! Она должна была прикрикнуть на них, или сказать хоть слово — ещё с несколько минут назад; и имела на это полное право. Но вдруг, прервав их живой разговор, который она — признаться, почти без капли стыда, — впитывала всё это время… Минджон ощутила себя почти непростительно виноватой. Позади неё стоял лакей, с нечитаемым выражением лица. Он раскрыл дверь шире, как бы освобождая ей путь — именно поэтому та издала звук. Минджон была уверена, что он сделал это специально. Она взяла себя в руки и прошла в собственные покои. Обе служанки моментально прибежали в центр комнаты, опустив глаза и склонившись. Младшая искоса поглядывала на неё, очевидно надеясь, что Минджон не обратит на это внимания. — Я помню тебя, — начала она, проходя вглубь спальни; обе служанки склонили головы ещё ниже. Младшая больше не стремилась за ней подглядеть; губы Минджон тронула едва ощутимая улыбка. — А тебя… нет. Лола, ты можешь идти. Старшая служанка поклонилась и моментально удалилась из комнаты. Минджон с минуту молча разглядывала оставшуюся девчонку: было видно, сколь трудно ей было оставаться неподвижной. — Как твое имя? Девчонка моментально подорвалась с места, обернулась к ней и встала на колени. — Леонина, Su Merced, — тихо сказала она. Минджон прищурилась, оглядывая её. — Я слышала, как Лола звала тебя другим именем. — Лола зовет меня niña, Su Merced, — подтвердила служанка. — Я младшая, поэтому она зовет меня так. — Интересно, — задумчиво протянула Минджон. И медленно прошла к окну. Она с минуту глядела в гаснущий горизонт, утопая в раздумьях. — Я буду звать тебя Ниннин, — наконец, произнесла Минджон; позади раздался краткий выдох. — Это больше, чем просто niña, но меньше, чем Леонина. Если ты не против. — Sí, Su Merced. — Perfettamente. Минджон прошла к ширме; желание немедленно расквитаться с платьем и остатками этого дня вновь охватило её. Ниннин поспешила за ней, чтобы расшнуровать корсет. С первым ослабшим узлом Минджон ощутила то неописуемое блаженство, какое никогда не испытывают сеньоры, живущие вольной и беззаботной жизнью. Из неё едва не вырвался тихий стон облегчения; она и не думала, что этот день измотал её настолько — до этого момента. — С этого дня ты будешь при мне, — тихо заговорила она, перебивая скрежет нитей. — Всегда. — Sí, Su Merced… — Если тебе нужен будет выходной — ты просишь меня об этом заранее. — Sí, Su Merced… — И ещё. И тут она обернулась. Ниннин застыла перед ней, маленькая и почти испуганная; её глаза бегали по комнате, словно она до смерти боялась даже взглянуть на Минджон. — Мой кастильский не слишком хорош, — продолжила она. — Но я хочу знать всё. В огромных глазах Ниннин что-то блеснуло; она лишь сильнее поджала губы, но ничего не сказала. — Твой язык и правда очень острый, — продолжила Минджон, едва сдержав смешок: взгляд Ниннин вновь наполнился ужасом. — И любая другая doñа на моем месте давно приказала бы тебя высечь. — Прошу прощения, Su Me… — Я ещё не закончила, — сказала Минджон, но прозвучало чересчур резко; между ними повисла пауза; Ниннин опустила взгляд, крепко сжав руки перед собой. Минджон смягчилась: — Но. Я не любая doñа. И я даже не doñа, если по существу. Ты знаешь, что я не из Испании. Ниннин лишь молча кивнула, глядя в пол. — И я хочу знать всё, — продолжила Минджон, уже заметно тише: — Всё, что происходит; то, что ты рассказывала Лоле — даже больше. Если кто спросит, почему ты так свободно болтаешь, ответишь, что я пожелала учить ваш язык. И с этого дня ты больше не боишься меня. Ниннин, наконец, подняла на неё глаза. В них мелькнул луч чего-то теплого и яркого, похожего на надежду. Минджон тихо и спокойно продолжила: — Моя семья знает, что такое держать в руках инструмент, Ниннин, — ровно закончила она. — И страх уже и так достаточно пропитал этот дворец. Ты меня поняла? Ниннин часто и суетливо закивала, и её глазам наконец вернулся озорной блеск; она вся вдруг словно ожила, как начинают свой ход часы. — Sí, Su Merced.              

---

             Мой милый брат Марк.       Наша переписка была прервана путешествием в Испанию, которую Светлейшая Инфанта приказала отцу совершить столь поспешно и тайно, что не позволила повидаться ни с кем из друзей. Мне поистине было весьма тягостно покинуть милый мне город, не имея возможности проститься с синьором да Монтекордо и даже с Гуко, и я с трудом могу выразить мою досаду в достаточно сильных выражениях. Я не притязаю на знание государственных тайн, и мне известно только, что Король Испании приказал, чтобы мы совершили путешествие на торговом галеасе.       Здесь, как и повсюду, отец планирует заниматься живописью*. Моя роль при дворе не совсем мне ясна. Я, как и прежде, планирую помогать отцу во всех его начинаниях, потому что, видится мне, это то, что завещано мне Богом на этой земле. Вопрошать о Ваших делах не буду, хоть и хочу, и знаю, что должна, но боюсь, что Вы принесете мне лишь плохие вести, которые я вынуждена буду по долгу дочери сообщить отцу и тем самым подрубить его и без того хлипкое здоровье. За нас не переживайте. Его Величество Король принял нас даже краше, чем мы могли ожидать и надеяться.               Она помедлила. Её взгляд зацепил кончик пера; чернила, словно золото, поблескивали в тусклом свете лампады. За спиной суетилась, что-то тихо бормоча, завершающая последние приготовления ко сну Ниннин. Минджон вдохнула поглубже и смахнула лишние чернила.                     Королевский дворец полон творений великого Тициана, которые оставляют неизгладимый след в каждом, кто видит их вживую; отец мельком обмолвился, что, если ему позволят «дела» (Siamo in incognito?), он планирует скопировать часть этих полотен, как в молодости. Знаю, мой дорогой брат, что душу Вашу мало волнуют прелести живописного искусства, но, как сын великого meester der schilderkunst, надо полагать, Вы должны быть, по меньшей мере, в курсе всех оных дел; в любом случае, с Вашего позволения, я продолжу свой краткий очерк, ибо, видится мне, почта ныне может задерживаться, и только Господь ведает, когда мы сможем в следующий раз узнать друг о друге.       Признаю, что ни по моим дарованиям, ни по моему положению мне не уместно судить, однако размышления мои я всё же попробую изложить, уповая на то, что Вы всегда были добры и снисходительны ко мне. Известно, что испанские Короли, как и Его Величество, со времён великого Carolus V славились своим утонченным вкусом и любовью к искусствам живописи, всем прочим тоже, и потому я надеюсь увидеть Королевскую библиотеку, или, как её уместно будет назвать сейчас, поскольку пишу я Вам из Мадрида и стыжусь своего кастильского, la Escurialense. До сих пор мне посчастливилось лишь кратко ознакомиться с работой живописцев. На второй же день я встретила doña Jimina Katalina de Silva y Vásquez. Как pintor de Cámara de Su Majestad она невероятно талантлива, и это видно даже таким неискушенным глазом, как мой, но, как меня изволили оповестить, она пользуется особым расположением Его Величества. И не напрасно.               Её сердце вдруг заколотилось в груди столь оглушительно и неровно, что она невольно обернулась, будто его могли услышать — но Ниннин гасила в покоях лишние свечи, не обращая на неё никакого внимания. Минджон отвернулась. Её вдруг затошнило; но это была не та тошнота, какую она испытывала от плохого вина; это было волнение, которое она испытывала всякий раз, как сбегала под вечер на площадь Санта-Кроче ради commedia dell’arte. Она невольно придвинула к себе письмо, прикрыв строки сгибом локтя.                     В ней нет той мечтательной утонченности божественного мира, что неоспоримо присутствует в работах di famosi artisti italiani; нет в ней и драматизма и напряженности этого мира (Что так ощутимы в эту минуту!), как в полотнах del nostro amato padre или da Caravaggio, хотя его влияние ощущается (chiaro е scuro играют решающую роль). Видится мне, что в Испании как метод окончательно утвердился il realismo. Манера её, как и она сама (и это, пожалуй, мое главное и самое непростительное допущение здесь), столь же выдержана и холодна. Я видела её за работой над портретом Sua Maestà, он был необычайно жив, даже пугающе, то, насколько правдиво передала облик Королевы рука столь блистательного живописца (я еще не имела чести быть представленной Её Величеству, но убеждена, что это так). Однако, признаться, ввиду этого обстоятельства сначала я приняла Королеву за благородную даму, а её — за благородного сеньора (она носит мужской костюм). Поистине не встречала я ни одной дамы, кто чтилась бы как haeres plenipotens. Надеюсь, ты простишь мне мое любопытство, дорогой брат. Главный мой грех в том, что я не считаю это пороком.       Передавай мои лучшие пожелания Джемину, если Господь предречет вашу встречу в скором времени. Я напишу ему позже, как найду в себе силы отбросить все страхи и довериться Господу. Рука моя не поднимется писать ему о наших делах, зная, в какой ощутимой опасности он находится сейчас.       Ваша сестра Минджон.