Любовь в эпоху перестройки

Солнце уже перевалило за полдень, когда идиллия на детской площадке рухнула, как карточный домик. Асока допивала лимонад, наблюдая, как Набс и Урра увлечённо достраивают крепость — у них даже ров получился, пусть и кривоватый, но настоящий, с водой из лужи. Зеебоз чинил сломаную качель — нашёлся какой-то болт в кармане, и теперь он возился с ним, тихо матерясь сквозь зубы. Малышня была под присмотром, и пуба даже не подозревал, что неподалёку назревает буря. Идиллия. Но ровно до того момента, как со стороны школы не раздался топот маленьких, но очень решительных ног. — Асока! Асока, беда! — Катуни, та самая бойкая девчонка-толотианка из подшефного класса, которую Асока курировала по комсомольской линии, влетела на площадку, как маленький ураган. В руках она крутила обруч — хула-хуп, который привезли откуда-то из-за границы, и он то и дело звенел, ударяясь о её колени. Её головные отростки растрепались, коричневое школьное платье с белым фартуком сбилось набок, колготки были порваны на коленке. — Там… там они, мэ-ам! Дерутся! По-настоящему! — Кто дерётся? — Асока вскочила, мигом забыв про лимонад. — Катуни, говори толком, фрумоасэ [по-молдавски: красавица]! — Гунджи! И Петро! — выпалила девочка, хватая Асоку за руку. — Они уже друг друга за шкирку… и Петро сказал, что Гунджи… что он… că el e… — Что он — договори, — велела Асока, уже шагая к выходу с площадки. — Что он «бур'як мохнатый»! — выкрикнула Катуни. — А Гунджи сказал, что Петро «цяв, который ничего не понимает»! Şi apoi [и потом] они… они в драку! Зеебоз, который всё это время слушал одним ухом, выронил гаечный ключ. — Гунджи? — переспросил он, и голос его стал низким, почти рычащим. — Мой племянник Гунджи? — Зи, не надо, — Асока выставила руку, останавливая его. — Ты с Набсом останься. Это моя подшефная территория, я сама разберусь. — Асока, там Гунджи мой… — начал было пуба, но она уже бежала к школе, на ходу крикнув: — Я сказала — сама! Набса не бросай! Uite [молд.: смотри], он уже опять песок в рот тащит! Зеебоз обернулся к песочнице, чертыхнулся и остался на месте, только проводил Асоку тревожным взглядом. Катуни семенила следом, на бегу рассказывая подробности, перескакивая с русского на молдавский и обратно: — Они на продлёнке поссорились, ещё dimineaţă [утром]. Петро сказал, что Гунджи неправильно задачу решил, а Гунджи сказал, что Петро, цитэ-й бакэ [молд.: как бы это сказать], ну, вообще ни фига не понимает в математике. А потом учительница выгнала обоих, они в коридоре стояли, ругались, apoi [потом] выбежали на улицу, şi acolo [и там] уже кулаками. Я за тобой побежала, ты же наша вожатая, ты должна… — Должна, должна, — пробормотала Асока, сворачивая за угол школы. И увидела. Школьный двор был залит полуденным солнцем. На скамейке у стены здания сидела Ганоди — девочка-тви'лек с кожей нежно-зелёного оттенка и длинными щупальцами-лекку, спадавшими на плечи. Она была в такой же коричневой школьной форме, но пиджак аккуратно повешен на спинку скамейки, белая блузка застёгнута на все пуговицы. В тонких пальцах она держала маленькую модель самолёта — деревянный «кукурузник» Ан-2, собранный собственными руками на кружке авиамоделирования. Она то и дело проводила пальцем по крылу, проверяя, ровно ли держится, и делала вид, что драка её совершенно не интересует. Но глаза выдавали — интересовало, и ещё как. — Klau! — сказала она с лёгким прибалтийским акцентом, в котором мягкое «л» звучало почти как «ль». — Опять эти мальчишки. Никакого покоя. Неподалёку, прямо на траве, сидел Биф — коренастый тви'лек с двумя длинными щупальцами-бакулу, торчащими из головы. Его школьный пиджак был расстёгнут, галстук съехал набок, а толстые пальцы бережно перебирали засушенные листья и цветы, аккуратно разложенные на листе бумаги. Гербарий у Бифа был почти готов — оставалось только подписать каждый экспонат тонким, старательным почерком. — И-и-и, бала-бала, — протянул он с характерным казахским акцентом, в котором согласные звучали чуть твёрже обычного. — Орындарына отырсандаршы, улым [казах.: сели бы вы на свои места, сынки мои]… Нельзя драться, совсем нельзя. Учительница потом всех накажет. А подальше, прислонившись к ограде школьного двора, Затт сидел на корточках и был целиком поглощён электронной игрой. Экран «Электроники ИМ-02» светился тусклым зелёным светом, волк из «Ну, погоди!» бегал по экрану, собирая яйца в корзину. Затт, наутолан с тёмно-зелёными щупальцами-тентаклями, свисавшими с головы до плеч, полностью ушёл в игру, только иногда бросал быстрый взгляд в сторону дерущихся и что-то бормотал себе под нос на одесском суржике, том самом, где «таки» и «шоб вы знали» мешались с русским в причудливый коктейль. — Таки не поделили чогось, хлопцы-молодцы, — вздохнул он, спасая волка от прожорливой курицы. — Минэ це всё, як до лампи. Пусть собэ разбираются, таки их же мордобой. А вот если волку яйцо на голову упадет — это трагедия, шоб вы знали. Но при этом он то и дело поднимал глаза, явно нервничая. И наконец, в центре всего этого — прямо посреди школьного двора, на пожухлой прошлогодней траве — катался клубок из шерсти, одежды и искренней детской злобы. Гунджи, огромный для своего возраста вуки с тёмно-каштановой шерстью и мощными лапами, в коричневых форменных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, пытался прижать к земле Петро — худощавого, жилистого мальчишку с вихрастыми русыми волосами и веснушчатым лицом. Петро, в такой же рубашке (уже изорванной на локте) и форменных брюках, не сдавался: он извернулся и заехал Гунджи коленкой в бок. — А ну разошлись! — рявкнула Асока, подлетая к дерущимся. — Прекратить сейчас же! Ce este aici? [молд.: что здесь происходит?] Гунджи поднял голову, узнал её, но не отпустил Петро. — Асока, джан! — прорычал он, сверкая жёлтыми глазами, и в его голосе клокотало что-то кавказское, древнее, с раскатистыми «р» и тягучими гласными, которые армянская речь так любит. — Инч ес аси? [арм.: что я тебе скажу?] Мы тут лекцию слушали, а этот, Петро, говорит: «Гунджи — дурак, ничего не понимает в математике». А я понимаю! Я три часа дома готовился, мама проверяла! — А я шо сказав? — Петро вырвался наконец, вскочил на ноги и отряхнул брюки. Говорил он с мягким украинским акцентом, тем самым запорожским, где «г» почти не взрывается, а «щ» так и сочится югом. — Я сказав, що задача не так решается, бо вони з містами зустрічними — там же швидкість додавати треба, а він: «Ні, так, я прав!». А я ж бачу, що нє, хай йому грець! Бо я, Петро, найрозумніший у класі! — Ой, найрозумніший! — передразнил Гунджи, и в его голосе зазвучал армянский акцент ещё сильнее, слова перемежались короткими родными вставками. — А кто в прошлый раз «есе» [арм.: это самое], ну, два плюс два пять получил? Ай ахпер [арм.: ой братец], совесть имей! — То було в першому класі! — обиделся Петро, и украинское «що», «та», «ж бо» так и прыгали в его речи. — А ти, шерсть маєш, а думка одна — як бы кулаками помахати. От тобі і вуки, бісові діти! — А ты, — Гунджи перешёл на русский, но с таким кавказским акцентом, что каждое слово звучало как боевой выкрик, — а ты яйца не катай, понял? Сам первый начал: «Гунджи — тупой, Гунджи — лохматый, Гунджи — ничего не знает». А я всё знаю! Я, может, просто решаю медленнее, зато вдумчиво! Ба хмей э [арм.: вот так вот]! — Як же ти вдумчиво, як ти тільки й вмієш — гарчати та лапами махати! — Петро уже не выглядел самоуверенным — он выглядел обиженным и растерянным, но сдаваться не собирался. — От тобі і джедай з Вукіпедії, хоч би книжку почитав, а не лише на фізкультурі блищав! — Ах, лав ем! [арм.: ох, чёрт возьми!] — Гунджи взревел и снова шагнул вперёд. Катуни, стоявшая рядом с Асокой, от удивления выронила обруч. Он с громким звоном покатился по асфальту, ударился о скамейку, где сидела Ганоди, и та, вздрогнув, подхватила его, чтобы не упал. — Ай-ай-ай, — сказала Ганоди, и в её голосе прозвучал мягкий прибалтийский акцент, где «а» тянулось, а «й» почти исчезало. — Это что за беспорядок? Совсем нельзя так драться, коллеги. Моя мама говорит: «Кто дерётся — тот ничего не умеет доказывать словами». И она права, да. Биф поднял голову от своего гербария. Его глаза, похожие на большие чёрные пуговицы, моргнули раз, другой. Он что-то сказал на своём языке — мягком, певучем, с характерными казахскими гортанными нотками, — а потом перевёл на русский, как будто только сейчас вспомнил, что его могут не понять: — Драться нехорошо… Екі аттын басын кескенше, екеуі де араздасады [казах.: пока две лошади головы не разобьют, обе будут ссориться]… Короче, оба виноваты. Садитесь, миритесь. Я гербарий покажу, цветы красивые. Глядите — вот это подорожник, он раны лечит. Может, вам пригодится. Затт наконец оторвался от игры, сохранив последнюю жизнь волка на паузе, и добавил, лениво растягивая слова с одесским акцентом: — Таки да, Биф прав. Я, конечно, с вами, пацаны, но оно того не стоит. Ну поссорились — ну помиритесь. Вон, волк у меня уже третью жизнь потерял, пока вы грызётесь. А он, между прочим, каждое яйцо по одному таскает, а куры — таки скотины, бегают быстро, шоб вы знали. Я вот не жалуюсь. А вы — джедаи, или кто? При царе Горохе так не дрались, таки да. Асока глубоко вздохнула. — Так, — сказала она громко, перекрывая галдёж. — Acum ascultaţi cu toţii [молд.: а теперь слушайте все]. Мне всё равно, кто что сказал. Прекращаем сейчас же. Şi gata [и всё]. Гунджи и Петро, уже запыхавшиеся, стояли друг напротив друга, но кулаки больше не сжимали. — Слышали, что Ганоди сказала? И Биф? И даже Затт, который вообще в свои игры ушёл, и тот говорит — не стоит. Так что быстро извиняйтесь и расходитесь. Sau [молд.: или] мне позвонить вашим родителям? Sau, может, самому Таркину, нашему участковому? Мальчишки переглянулись, и злость в их глазах начала угасать, сменяясь неловкостью. — Гунджи… — Петро потупился, перебирая в руках оторванную пуговицу от своего пиджака. — Ну, извини, якщо шо не так. Я просто… Я хотів, щоб всі знали, що я кращий. А вийшло, як завжди — дурень дурнем. — И шо ты теперь кращий? — спросил Гунджи, и в его голосе прозвучала не злость, а усталость. Армянские нотки смягчились, почти исчезли, уступая место обыкновенной детской обиде. — Побил меня, значит, бить — это ты умеешь. И че? В математике прибавится? — Нє, не прибавится, — вздохнул Петро, и украинское «нє» прозвучало как-то совсем по-домашнему, по-детски беспомощно. — Я ж кажу — дурень. Давай мириться, а? Он протянул руку. Гунджи посмотрел на неё, на свою лохматую лапу, потом пожал. — Давай, — сказал он. — Только ты следующий раз не хвастайся, а? Ахпер джан [арм.: братец дорогой], надоело уже. И книжку почитай, не только бегать. — А ты — не гарчи, — улыбнулся Петро. — Бо коли ти гарчиш, в мене аж голова болить. — Договорились, — кивнул Гунджи. И неловко, но искренне обнялись — вуки и человек, шерсть и веснушки, математика и гордость. Ганоди покачала головой, но улыбнулась, поправляя самолётик. — Ну наконец-то, — сказала она с лёгким прибалтийским акцентом. — А то я уже думала, что придется звонить пожарных. Или ветеринаров. Биф подошёл к ним, протянул засушенный лист. — Держите. Это подорожник. Он злость успокаивает. Если на язык положить — сразу легче становится. — Правда? — удивился Петро. — Ага, — серьёзно кивнул Биф. — Моя бабушка всегда так делала. Садитесь, чай пить будем? У меня термос есть. Затт, наконец, выключил игру и поднялся, отряхивая коленки. — Таки да, чай — это дело, — сказал он. — Особенно с баранками. Я, кстати, сегодня две пачки с собой взял, шоб вы знали. Минэ мама всегда в дорогу кладёт, говорит: «Затт, ты растешь, надо усиленно питаться». Катуни подхватила обруч и закружила его на талии, напевая что-то молдавское, весёлое, с трёхдольным размером — то ли доину, то ли хору. — Hai la ceai! [молд.: айда на чай!] — крикнула она. — Eu fac sandvişuri! [я сделаю бутерброды!] Асока смотрела на эту разношёрстную компанию — вуки и тви'леков, наутолана и толотианку, человека и всех остальных, — на их коричневые форменные пиджаки и белые рубашки, на красные пионерские галстуки, которые, несмотря на драку, так и остались на шеях (кроме Гунджи — тот порвал, но аккуратно сложил в карман). И думала о том, как трудно, но как важно в этом мире — учить их не математике даже, а чему-то более простому. Умению мириться. Умению прощать. Умению видеть в другом не «шерсть маєш» и не «ахпер», а просто такого же пацана, который тоже хочет быть лучшим — и тоже боится, что у него не получится. — Асока, — Катуни дёрнула её за рукав. — Вы с нами чай будете? — Обязательно, — улыбнулась Асока. — Dar mai întâi [молд.: но сначала] — вы все моете руки. И форму приводите в порядок. Гунджи, у тебя рукав порван, Петро — пуговицу пришить, Биф — гербарий убери, а то ветром унесёт, Ганоди — самолётик в портфель, Затт — баранки доставай, всех угощай. Дети, повинуясь, начали собираться. Асока постояла ещё минуту, глядя, как они копошатся, спорят, но уже без злости, смеются над чем-то своим, детским, и пошла обратно к площадке. — Ну что там? — спросил Зеебоз, который за это время успел успокоить Набса, отобрать у него мокрый песок и даже починить вторую качель. — Всё нормально, — ответила Асока, садясь на скамейку. — Помирились. Дети есть дети, Зи. Diferiţi — dar la fel [молд.: разные — но одинаковые]. — Дети есть дети, — повторил он, кивая, и вздохнул с облегчением. — А я уж думал, Гунджи опять в историю влип. Мама его мне голову оторвёт, если узнает. — Не влип. Он молодец. Просто горячий. — Весь в отца, — усмехнулся Зеебоз. — Дядя Ашот в молодости тоже такой был. Чуть что — сразу в драку. А потом остепенился. — И ты, наверное, был такой же? — спросила Асока с улыбкой. — Я? — Зеебоз удивился. — Я тихий был. В книжках больше сидел. А вот Энни… Энни дрался. Часто. И всегда за правду, как ему казалось. Иногда это помогало. Иногда — нет. Они помолчали, глядя, как Набс и Урра, ничего не подозревая, лепят песочных драконов и что-то оживлённо обсуждают. Пахло сиренью, нагретым асфальтом и летом — тем самым летом, которое, казалось, будет длиться вечно. А где-то за школой раздавался звонкий смех — Биф, Петро, Гунджи, Ганоди, Затт и Катуни пили чай с баранками, спорили о задачах, показывали друг другу гербарий и самолётик, и никто уже не помнил, из-за чего началась драка. Потому что, может быть, это и есть самое главное — уметь забывать глупые обиды и помнить, что вы — одна команда. Даже если один — из Запорожья, другой — из Армении, третий — из Казахстана, четвёртая — из Молдавии, пятая — из Прибалтики, а шестой — с Одессы. Все они — здесь. И это важно. Это очень, очень важно.