Любовь в эпоху перестройки

Обеденный перерыв в АТП тянулся бесконечно. Энакин сидел на скамейке у проходной, жевал принесённый из дома бутерброд с докторской колбасой и смотрел, как мимо проплывают редкие облака. Рука болела — ноющая, тянущая боль, особенно когда менялась погода. Артур говорил, что это нормально, кости срастаются, мышцы восстанавливаются, просто нужно время. Время у Энакина было. Впервые за долгое время он не чувствовал, что куда-то опаздывает, что что-то упускает, что жизнь проходит мимо, пока он сидит в гараже и чинит чужой хлам. Сегодня он взял смену с утра, чтобы освободить вечер. Асока сказала, что у них в школе какое-то собрание, но подробностей не раскрыла — только улыбнулась загадочно и сказала: «Приходи к трем, сам увидишь». Энакин усмехнулся, вспомнив эту улыбку. Раньше он думал, что улыбаться просто — ан нет, оказывается, есть улыбки, от которых внутри все переворачивается. Он откусил от бутерброда и задумался. Странная штука жизнь. Ещё пару месяцев назад он был уверен, что любит Падме. Что она — та самая, единственная, ради которой стоит жить, дышать, переделывать себя. Ради которой он бросил курить, перестал материться, начал читать книги. Ради которой ввязался в ту драку у ворот ПТУ. Ради которой готов был перевернуть мир. А теперь сидит здесь, жуёт бутерброд и понимает, что не помнит, за что именно он её так сильно любил. Нет, Падме была красивой. И умной. И недоступной — это, наверное, тоже играло роль. Недоступность всегда подстёгивает, всегда кажется, что если завоюешь — станешь лучше, выше, достойнее. Но когда она вышла замуж, когда он сказал ей то самое «я тебя больше не люблю» — он не соврал. Чувство ушло. Не сразу, не в один миг, но ушло. И вместо него пришло что-то другое — тёплое, спокойное, не требующее доказательств. Асока. Странное дело. Он ведь никогда не думал о ней в таком ключе. Просто девочка из соседнего двора. Смешная, с этими лекку и монтраллами, которые она вечно стеснялась. Худенькая, угловатая, вечно с книжкой. А потом оказалось, что эта «просто девочка» затащила его в мир, где он может быть собой. Где не нужно притворяться крутым, не нужно доказывать, что ты чего-то стоишь. Где можно просто прийти, сесть на кухне, выпить чаю и рассказать, как прошёл день. И тебя выслушают. И поймут. И не осудят. Энакин допил компот из банки и задумался о том, какой же он был дурак. Столько лет потратил на то, чтобы казаться, а не быть. Столько лет гнался за тем, что блестит, вместо того, чтобы присмотреться к тому, что греет. Падме была красивой статуей. Холодной, мраморной, идеальной. Асока была живой. Тёплой. Настоящей. С ней можно было молчать, и это молчание не давило. С ней можно было говорить о чем угодно — от физики до смысла жизни — и она слушала так, будто каждое твоё слово действительно важно. И главное — она его не боялась. Не шарахалась, как другие, не смотрела исподлобья, ожидая, что он сейчас сорвется, нахамит, ударит. Она просто смотрела. И видела то, что никто другой не видел. Энакин усмехнулся и убрал остатки бутерброда в сумку. Ладно, хватит философии. Ещё пара часов — и он будет у школы. А пока можно прогуляться, заодно заглянуть в гастроном, купить Асоке что-нибудь. Она любит «Мишку на Севере», эту карамель в синей обертке. Или «Белочку». Он поднялся со скамейки, отряхнул брюки и пошёл в сторону центра, решив пройти через школьный двор — так ближе. --- Школа встретила его запахом столовской гречки и хлорки. Перемена, видимо, только началась: младшие классы высыпали на крыльцо, старшие кучковались у стен. Энакин хотел пройти мимо, но голоса, доносившиеся из-за угла, заставили его замедлить шаг. — Я тоби кажу, Петро, — гудел кто-то низким, раскатистым басом, в котором слышался армянский акцент — с этим тягучим «р» и мягкими гласными, — ты задачку не так решил, потому что условие не понял! — А я шо? — ответил второй, звонкий, с запорожским выговором, где «ш» так и сочится югом. — Я, может, лучше всех в классе по математике! Меня сама Тера Сайнубе хвалила! — Ой, хвалила — не значит, что ты гений! — Гунджи (а это, судя по голосу, был именно он) явно заводился. — Ты просто быстрый, а я — вдумчивый! Это разные вещи! Энакин завернул за угол и увидел их. Компания юнлингов — так Асока называла своих подшефных — собралась на пятачке у запасного выхода. Петро, худой вихрастый мальчишка с веснушчатым лицом, стоял напротив Гунджи, огромного лохматого вуки в школьной форме, и сверлил его взглядом. Рядом, на скамейке, сидел Затт, наутолан с тёмно-зелёными щупальцами-тентаклями, и был полностью поглощён электронной игрой «Ну, погоди!». Экран «Электроники» светился тусклым зелёным, волк бегал по полю, собирая яйца, куры носились следом. Затт то и дело спасал волка и бормотал себе под нос что-то на одесском — «таки да», «шоб вы знали», «минэ это как до лампи». Он явно делал вид, что его не касается, но то и дело бросал быстрые взгляды в сторону спорящих. Неподалёку, прислонившись к стене, стояла Ганоди — девочка-тви'лек с кожей нежно-зелёного оттенка и длинными щупальцами-лекку. В руках она держала маленькую модель самолёта — деревянный «кукурузник», собранный на кружке авиамоделирования. Она аккуратно подклеивала крыло, но по её глазам было видно — она всё слышит и всё замечает. Прибалтийский акцент угадывался в её редких словах — мягкое, почти певучее произношение. На траве, в стороне от всех, сидел Биф — коренастый тви'лек с двумя длинными щупальцами-бакулу. Перед ним был разложен гербарий: засушенные листья, цветы, аккуратные подписи на русском и казахском. Он что-то тихо напевал себе под нос, иногда поднимая глаза и качая головой. А чуть поодаль, крутя обруч на талии, стояла Катуни — девчонка-толотианка, бойкая, с вечно растрёпанными головными отростками. Её речь была причудливой смесью русского и молдавского — «мэ-ам», «фрумоасэ», «хайде» — и она явно была тут главным комментатором. — Годi, хлопцi, — сказала она, останавливая обруч. — Ну поспорили — и добре. Чего вам делить-то? — А ты не лезь, Катуни! — огрызнулся Петро. — Это наше дело, мужское! — Ой, «мужское», — фыркнула Ганоди, не поднимая головы от самолётика. — Спорите из-за задачи, как маленькие. А сами… коллеги, ну сколько можно? — А ты молчи, ты в математике вообще ничего не понимаешь, — бросил Петро, но беззлобно, скорее по привычке. — Зато я понимаю, что драка — это глупо, — спокойно ответила Ганоди. — И мой «кукурузник» ни разу не подрался. А вы — такие большие, а ведете себя хуже малышни. — Дело не в задаче, — вдруг сказал Гунджи, и в его голосе прозвучала непривычная серьёзность. — Дело в уважении. Он меня «бараном мохнатым» назвал. А я… а хмей э [арм.: вот так вот], я этого не заслужил. — А я заслужив, що ти мене «хвастуном самоуверенным» обозвав? — Петро шагнул вперёд. — Я не хвастун! Я просто знаю, що я кращий, и не боюсь это казать! — «Кращий» не тот, кто кричит громче всех, а тот, кто может доказать делом, — раздался спокойный, чуть усталый голос. Все обернулись. На крыльце стояла Тера Сайнубе — невысокая, коренастая, с коротко стриженными седыми волосами и острым, пронзительным взглядом. Она смотрела на Гунджи и Петро так, будто видела их насквозь. Энакин знал её по рассказам Асоки — бывший педагог, теперь руководитель продлёнки, женщина с характером и огромным опытом. — Товарищ Сайнубе… — начал было Петро. — Молчать, — отрезала она. — Я всё слышала. Годі вам, справді. — Она говорила с лёгким акцентом, но твёрдо. — Марш в класс. Оба. На продлёнке разберёмся. Мальчишки переглянулись, но ослушаться не посмели. Пошли, опустив головы, но Энакин видел, как Петро что-то шепнул Гунджи на ухо. И как Гунджи кивнул. Энакин не удержался и пошёл за ними — не чтобы подслушивать, просто путь лежал в ту же сторону. И услышал: — После кружков, на майданчику, — говорил Петро, не оборачиваясь. — Как справжні. До первого… — До первого извинения, — закончил Гунджи. — Или до первой крови. Как договорились. — Свидетели будут, — добавил Петро. — Бо без свидетелей не считается. Энакин остановился. Он смотрел на этих двоих — на маленького, вихрастого, горячего, и на огромного, лохматого, такого же горячего — и вдруг понял, кого ему напоминает Петро. Себя. Себя в том возрасте, когда он тоже доказывал всем, что он лучший. Когда лез в драки из-за каждого слова. Когда не умел уступать, потому что уступка казалась слабостью. Когда боялся, что если не покажешь зубы — сожрут. Петро был таким же. Горячим, нетерпеливым, отчаянно жаждущим признания. Ему нужно было, чтобы кто-то сказал: «Ты молодец, ты лучший, мы тебя уважаем». Иначе зачем всё? Энакин вспомнил себя в ПТУ. Как он старался. Как учился, как чинил механизмы, как ждал похвалы. Как обижался, когда её не было. Как лез в драку, чтобы доказать, что он чего-то стоит. И как потом сидел в отделении и злился на весь мир. — Эй, — окликнул он. Петро и Гунджи обернулись. — Чего надо? — спросил Петро настороженно. — Ничего, — Энакин пожал плечами. — Просто… вы сейчас идёте драться. А потом? Что дальше? — А що «дальше»? — Петро набычился. — Хто победит — тот и прав. — А если никто не победит? — спросил Энакин. — Если ты его побьешь — что изменится? Он станет тебя уважать? Или просто будет бояться? Петро открыл рот и закрыл. — А ты вообще хто такий? — спросил Гунджи подозрительно. — Я? — Энакин усмехнулся. — Я тот, кто был на вашем месте. Тоже доказывал всем, что я крутой. Тоже дрался. Тоже думал, что сила — это главное. А потом понял, что главное — не кулаки. — А що? — спросил Петро, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. — Голова, — Энакин постучал себя по виску. — И умение договариваться. Дракой ты ничего не докажешь, кроме того, что ты сильнее. А умом — что ты умнее. Это дороже стоит. Мальчишки переглянулись. — Ну, — сказал Петро после паузы. — Це… це інше. — А ты подумай, — сказал Энакин и пошёл дальше. Он не знал, послушают они его или нет. Не знал, дойдёт ли до них. Но что-то подсказывало — да, дойдёт. Может, не сразу. Может, после драки. Но дойдёт. Потому что когда-то до него самого дошло. Не сразу, не в один миг, но дошло. Когда он увидел Асоку. И понял, что быть сильным — это не кулаками махать, а уметь защитить. И не только себя. --- Энакин вышел со школьного двора и пошёл к гастроному — купить Асоке карамель. На душе было спокойно и тепло. Может быть, потому, что он наконец-то перестал себя обманывать. Потому что понял: Падме была не любовью, а одержимостью. Желанием доказать, что он может завоевать принцессу. Что он достоин. Что он не хуже других. А Асока… Асока была другой. С ней не нужно было ничего доказывать. Она просто была рядом. И этого хватало. Энакин усмехнулся своим мыслям и вошёл в гастроном. В очереди за дефицитом стояли, но он терпеливо ждал, перебирая в голове, что ещё можно купить. Асока любила «Мишку на Севере». И «Белочку». И ещё эти леденцы-подушечки, которые иногда привозили. Он возьмёт всё. А потом пойдёт к школе, встретит её, и они пойдут гулять. И, может быть, он наконец-то скажет ей то, что давно хотел. Но не сегодня. Сегодня — просто погуляют. Сегодня — просто будет рядом. А остальное — успеется.