Prince of the sea

Оминис, не торопясь, плыл чуть позади спешащей Имельды. – Шевели хвостом! – подгоняла она. – Будешь медлить, мне ничего не достанется! – Ты не жди меня, я догоню, – отозвался Оминис. – Да и там целый корабль идёт ко дну, уж хоть один бедный матрос тебе точно достанется. Имельда легко ударила его по лицу хвостовым плавником и устремилась вперёд. Если бы Оминис был не под водой, он бы вздохнул. Он даже не знал, зачем опять отправился с ней на это безрадостное празднество, разве что по привычке: отец с матерью уже не заставляли его это делать, а благодаря злым языкам старших братьев, взявших себе за пример отношение к нему родителей, Оминис быстро прослыл чудаком среди остальных сирен, так что притворяться уже давно было ни к чему. Оминис с самого начала был не таким, ненормальным, как называл его отец, царь Лайен-Аракха – их подводного государства. Мечтательный и тихий, но при этом любознательный, с самого детства он страстно увлёкся наземным миром и его обитателями; влюбился в идею суши сразу после того, как впервые выплыл на поверхность и увидал солнце, небо и далёкий, неизведанный берег. То было поведение, чуждое сиренам, и даже Имельда, его единственная подруга, ни на чуть-чуть не разделяла эту его увлеченность и любила пророчить ему, что наступит день, когда он одумается и выбросит эту дурь из головы. Но шли годы, а такой день всё не наступал, и Оминис проводил своё время, исследуя затонувшие корабли, откуда беспрестанно утаскивал в родительский дом добытые сокровища, да вертясь у хвоста Ниов – слывшей в царстве самой мудрой и образованной, – выспрашивая у неё всё, что было известно ей о таинственной суше. Ниов умерла два года назад, не утратив своей красоты, как и все сирены, ибо телом они не стареют; говорят, ей было больше двух тысяч лет, когда она превратилась в морскую пену. Каждой сирене Отец Морской отвёл по триста лет жизни, но дал возможность продлить её ещё более, умерщвляя людей и забирая их прожитые годы; хитрость заключалась лишь в том, чтобы успеть сделать это, покуда человек ещё жив, ибо у мёртвого забрать уже ничего было нельзя. Когда родители в первый раз взяли его к тонущему кораблю, Оминис не знал, что его ждёт, а увидев идущих ко дну моряков и сирен, хватавших их и выпивавших их жизнь, только перепугался – ему ведь так интересны были люди, и как же ужасно было наблюдать их смерть! Отец с матерью силой и угрозами отдать на перевоспитание страшному колдуну заставляли его вести себя так, как приличиствует каждой сирене, и поначалу он, маленький, напуганный и сломленный, делал, как они велели. Но став старше, Оминис наотрез отказался совершать то, что противно его сердцу, и после того, как он сам выразил желание отправиться к колдуну, лишь бы его не трогали, был оставлен в покое. В конце концов, они махнули на него рукой, справедливо рассудив, что лучше уж надеяться на старших сыновей – так Оминис стал чужаком в своём собственном доме. "Ниов было две тысячи лет", – думал Оминис, приближаясь к месту катастрофы. Идея такой долгой жизни и так очень быстро перестала казаться ему привлекательной, а в последние годы и вовсе нагоняла лишь беспросветную тоску. Ради чего столько жить? Все царство морское, включая даже его семью и исключая лишь Имельду, сторонится его, а те, кто все же решился попытать счастья с юным принцем, были отвергнуты Оминисом, ибо каждый не подходил ему так же, как не подходят друг другу створки раковин беззубки и морского гребешка – они просто не складываются вместе. Ни один из них, прельщённых его красотой, не стремился постичь его душу. Оминис чувствовал себя страшно одиноким, это сильно мучило его, несмотря на старания Имельды, и этой почти вечной жизни он просто не хотел. Он давно решил, что если так и не встретит свою пару, свою родственную душу, то не будет существовать долее имеющихся у него трёхсот пятидесяти восьми лет жизни. В отличие от него, Имельда наслаждалась своей свободой и считала всё это глупостями, не уставая повторять ему, что никчёмность жизни не должна определяться лишь отсутствием партнёра, и Оминис был с ней совершенно согласен. Но так уж вышло, что лично ему, и без того отверженному, это было важно, лично его существование не имело никакого смысла без любящего сердца рядом. Конечно, можно было ждать, ведь могло статься, что тот, кто ему предназначен, проживает на другом конце океана, а может, и вовсе ещё не родился. И Оминис хотел бы ждать, но с каждым днём тоска давила на него всё больше, и он чувствовал, что теряет веру. Проплывая над огромной котловиной, густо поросшей пушистыми водорослями и яркими кораллами, кишащей множеством мелких созданий, он невольно затаил дыхание, настолько живописный вид открылся ему. Несмотря ни на что, чувство любви к своему дому Оминису было не чуждо: он искренне любил чарующие просторы морских глубин, милы были его глазу мраморные дворцы, щупальца кораллов и каждая морская тварь, милы были узоры на донном песке, лучи солнечного света, пробивающиеся сквозь толщу лазурной воды. Хотел бы он знать, каково это – не быть изгоем на родной земле. Наконец он подплыл к месту кораблекрушения. Сирен пока что было немного, Оминис насчитал всего пятерых. Он видел, как Нерида одним рывком подплыла к упавшему в воду моряку, обхватила его руками и хвостом и впилась ему в рот. Оминис успел заметить ужас на его лице, исчезнувший вместе с тем, как годы прожитой им жизни перешли к Нериде, и свет в его глазах померк. Оминису недавно исполнилось двадцать лет, и прошедших годов хватило на то, чтобы происходящее перестало вызывать у него страх и отвращение, ведь такова была природа сирен. Кто ответственен за то, что ему самому собственная природа была чужда? В нем осталась только печаль – ему было жаль бедных моряков. Имельда считала, раз они всё равно умрут, так зачем уносить с собой в забвение и столько жизни, могущей достаться другим? Оминис не противился, но брать эту жизнь тем не менее не желал. Дно корабля всё быстрее уходило под воду. Было очевидно, что понадобится всего несколько минут, чтобы море поглотило его полностью, утянув в свои чертоги вместе с теми несчастными за бортом, кто пусть и не попался сиренам, но не успел отплыть достаточно далеко от гигантской водяной воронки. Оминис собирался посетить этот корабль после того, как осядет муть поднятого его массивом донного песка. Он явно погорячился, утверждая Имельде, что она не останется без добычи – судно было небольшое, и вряд ли на нем было очень уж много людей, на всех не хватит точно. Оминис заметил, что вокруг корабля начали собираться акулы; одна из них уже рвала зубами труп, отброшенный Марволо в сторону. Человек упал буквально Оминису на голову, и от неожиданности морской принц обхватил его, оказавшегося в воде, хвостом, притягивая к себе ближе. Совсем юный, он был ещё жив, но без сознания, кровоточащая рана на его голове окрасила воду в алый цвет. Оминис взял его лицо в ладони, и на секунду всё его существо как будто замерло. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, он крепче прижал к себе юношу и вынырнул с ним на поверхность. Над морем бушевал страшный шторм: тяжёлое свинцовое небо, освещаемое лишь вспышками молний, почти воедино слилось с тёмными водами; мощные порывы ветра наряду с разрушительной силой волн погружали остатки корабля в ненасытное чрево. Оминис уклонился от обломка судна и позволил гребню волны отнести себя с юношей на руках дальше от места катастрофы. Он успел заметить, как перевернулась шлюпка со спасшимися; за стоящим вокруг грохотом стихии людских криков было практически не слышно. Лучше было бы подняться на поверхность где-нибудь подальше, где не так опасно, но Оминис не хотел более держать юношу под водой – боялся, как бы он не захлебнулся. Перехватив его тело одной рукой, он быстро заработал хвостом, стараясь как можно скорее убраться от последствий кораблекрушения. Так скоро, как только мог, он плыл со своей ношей в направлении расположенного в гавани порта, где волны раскачивали пришвартованные суда. Дикий пляж с заброшенным маяком, у берега которого всё и произошло, был гораздо ближе, но Оминис боялся, что здесь юношу просто не обнаружат: люди давно уже перестали здесь появляться, не ходили сюда даже группами, опасаясь сирен, и правильно. Это было их место. Сирены – дети воды, она всегда приходит к ним на помощь в минуты нужды; помогала она и Оминису, направляя его и подталкивая, и тем не менее, уже подплывая к порту, он почувствовал, что выбился из сил – настолько велик был шторм. Наконец свободная рука загребла прибрежный песок, и Оминис сильным движением хвоста вытолкнул себя и юношу на берег. Оставлять его в зоне досягаемости волн было совершенно нельзя, так что Оминис пополз дальше, прочь от кромки воды, пока наконец расстояние не увеличилось настолько, чтобы стать безопасным. Он опустил юношу на мокрый, плотный песок и прислушался: дышит, но явно наглотался воды. Оминис несколько раз осторожно надавил ему на грудную клетку, весь напряжение, не желая сломать ему рёбра, и вот юноша закашлялся, отплёвывая воду. На мгновение его глаза открылись, заставив Оминиса в страхе отпрянуть, но затем снова закрылись, и юноша затих, задышав ровно и глубоко. Оминис выдохнул от облегчения и устроился рядом с ним на песке, позволив себе ещё немного его порассматривать. Шторм начал постепенно стихать, вокруг раздавался шум дождя и редкие раскаты грома. Чем больше Оминис смотрел, тем больше убеждался, что за свою жизнь никогда не видел никого столь же прекрасного. Неуверенно протянув руку, он коснулся тёмных волос на его макушке – на пальцах осталась кровь, но из раны она больше не вытекала, – невесомо провёл ладонью по гладкой щеке, задержался взглядом на красиво очерченных, бледных губах. "Поцелованный солнцем", – подумал Оминис, глядя на чудесную россыпь веснушек на его лице. Ниов рассказывала ему когда-то, что люди так говорят про тех, у кого есть на коже эти милые крошечные точки. Поцелованный солнцем... Оминис смотрел на его подрагивающие веки, обрамленные чёрными ресницами, и малодушно желал, чтобы юноша открыл глаза ещё раз. Хоть ненадолго, одним глазком посмотреть на тёплый янтарь его радужки, и сразу в море... Холодное сердце Оминиса, бившееся обыкновенно очень медленно, подобно сердцам всех морских созданий, вдруг забилось быстрее, причиняя ему почти физическую боль. Никогда в жизни не испытывал он ничего подобного. Плохо развитые лёгкие уже начало жечь, шейные жабры пересохли от слишком долгого нахождения на воздухе, но Оминис никак не мог заставить себя уйти. Взяв ладонь юноши, так непохожую на ладонь Оминиса с перепонками и длинными когтями, он увидел массивное золотое кольцо-печать с гербом в виде змеи и меча, который красовался на флагах всех судов, отплывающих из гавани. Неужели это король? Оминис призадумался и решил, что для людского короля человек перед ним слишком молод и больно просто одет – он видел короля однажды. Может, принц? Оминис осторожно коснулся толстого шрама на указательном пальце юноши, размышляя, как тот мог его получить. Занятый своими мыслями и нарастающим жжением в груди, он не заметил, как шторм закончился; из состояния мечтательной задумчивости его выдернули яркие лучи солнца, осветившие все прибрежное королевство. Надо было уходить, пока в порту не появились другие люди. С сожалением Оминис выпустил руку принца, как он решил называть юношу, и, взглянув на его умиротворенное лицо в последний раз, бросился обратно в волны. Он ждал там, скрываясь в морской пене, желая убедиться, что принца действительно нашли и помогли ему, а затем долго смотрел на место на берегу, где только-только был он, самый прекрасный человек на свете.

***

– Имельда, гляди! Вот же он! Оминис не мог поверить своему счастью. Долгие месяцы прошли с того дня, как он впервые увидел принца, и Оминис так желал увидеть его вновь, что практически всё время проводил в опасной близости от порта, но тщетно – принц не появлялся. И вот, спустя столько томительных недель, Оминис разглядел его на палубе небольшого судна, покинувшего гавань. Взволнованный, он устроился на морской скале и, вытянув шею, жадно следил глазами за принцем, перемещавшимся по палубе и отдававшим какие-то распоряжения команде. – Серьёзно? Этот? – ответила Имельда, вздёрнув брови и уставившись на Оминиса так, словно был какой-то шанс, что он просто пошутил. Оминис не обратил на это внимания, обеспокоенный тем, что корабль отплывал всё дальше. – Да, это он! Нужно догнать корабль... – Что?! Ты с ума сошёл?! Может, немного и сошёл. Но Оминис не мог перестать думать о том, что, возможно, ещё долго не сможет его увидеть. Далеко ли он направился, когда вернётся? Через неделю, месяцы, через годы? А если в пути их снова застанет шторм, или подводная скала? Может, кит взбесится и нападёт на судно. – Я хочу его проводить хотя бы до границы наших владений. Ты можешь не плыть со мной. – И оставить тебя одного? Ну нет уж. Бок о бок они поплыли в направлении медленно удаляющегося судна и вскоре догнали его. – Нет, ты скажи, – вопросила Имельда, отколупнув моллюска со дна корабля. – Чем он тебя так впечатлил? Он ведь довольно... обычный. И ничего не совершил примечательного, кроме того, чтобы без сознания упасть в воду. Я просто поражена, что ты спас его, такого даже я от тебя не ожидала. Об этом до сих пор все судачат, ты знаешь? Оминис неодобрительно глянул на неё, продолжая усердно работать хвостом, чтобы поспевать за судном. После того, как в его жизни появился образ принца, его совершенно перестало волновать, что все о нем думают. – Ты не понимаешь, Имельда, ты ведь никогда не была влюблена. И он не обычный. Он самый красивый человек на свете. – А ты, можно подумать, каждого человека на свете видел, – фыркнула Имельда. Она игриво выпрыгнула из воды, подобно дельфину, побуждая Оминиса присоединиться к своему незамысловатому веселью, но ему было не до того. – Не видел. Но мне это и не нужно. Для меня нет никого лучше. Имельда открыла было рот, чтобы ответить, как вдруг сверху на неё упала сеть. Имельда закричала, Оминис тут же бросился ей на помощь и попытался разорвать сеть, но только обжёг себе руки. Ловушка захлопнулась, и вот уже толстая цепь с крюком поднимала его подругу наверх, на корабль. В ужасе Оминис нырнул в воду. Что происходит, для чего они её поймали? А его они видели? Что же делать! Оминис страшно боялся, что её убьют. Если Имельду убьют, у него больше не будет друга, а светлый образ принца будет навсегда замаран кровью. Боль и отчаяние сдавили ему сердце. В отличие от сирен воздуха, морские сирены не могли погубить целый корабль, но умели зачаровать и приманить одинокого человека прекрасным ликом и песнью. Кажется, люди на борту его всё-таки не заметили. Может, если он запоёт, то привлечёт их внимание? У Оминиса был один из самых красивых голосов среди сирен их царства. Может, он сможет помочь Имельде бежать.

***

– Идиоты! Во имя Отца Небесного, вы что наделали?! Себастьян, вне себя от злости и, хоть он бы в этом и не признался, страха, во все глаза уставился на бьющуюся в сетях сирену. Чешуйчатый хвост с глухим стуком ударялся о деревянный настил палубы, и с каждым его взмахом сирена только больше запутывалась в серебряной сети, плотнее обвивая ее вокруг себя. Металл с шипением оставлял на её коже ожоги, нос щекотал слабый запах горелой плоти. Сирена не кричала, лишь изредка издавала приглушённые, подвывающие звуки, тщетно пытаясь скрыться от жалящих укусов серебра. Невероятно длинные чёрные волосы, облепившие ее получеловеческое, полурыбье тело, растрепались, открыв взору заостренную ушную раковину; по искаженному болью лицу текли кровавые слёзы. Себастьян никогда раньше не видел сирену так близко – словно заворожённый, он не мог оторвать взгляда от когтистых перепончатых пальцев и белой как снег кожи, от плавников на изящной спине и предплечьях. Хвост в очередной раз ударил, разбрызгивая натёкшую на палубу морскую воду, и Себастьян торопливо вытер попавшие ему на лицо капли. Вдруг сирена подняла голову и с такой ненавистью посмотрела ему прямо в глаза, обнажив острые, как колья, зубы, что Себастьяна пробрала дрожь. Даже связанная и мучимая болью, вне своей стихии, окружённая двумя десятками людей, она казалась ему опасной, и единственное, чего хотелось Себастьяну, это избавиться от неё как можно скорее. – Да ладно Вам, принц, капитан, что мы сделали... – Вы поймали сирену, зачем? – А чего она за кораблём увивается? Потопить нас хочет! Убьём ее, и дело с концом, сколько наших товарищей погубили эти твари! – в праведном гневе воскликнул Чарльз, один из матросов. – Морской народ не завлекает корабли, Чарли, – раздался неуверенный голос Арни откуда-то сзади. Все собравшиеся на палубе замолчали, тупо уставившись на сирену, чьи попытки освободиться уже перестали быть такими яростными. Над головой раздался пронзительный крик чайки. Себастьян поморщился. Есть же у некоторых людей способность нести чушь так уверенно, что поверишь, даже если и знаешь, что чушь говорят – вот Чарльз был как раз такой. – Да, Чарльз, морской народ не завлекает корабли, – терпеливо, словно ребёнку, повторил Себастьян слова Арни. – Вероятно, она просто играла, а не собиралась нападать. И хочу напомнить, что, хоть целый корабль им и не под силу, с парой рыбаков в лодке сирена справится прекрасно. Если она играла здесь не одна, то, получив обратно её труп, её друзья точно не обрадуются. Ни к чему оставлять о себе... столь скверное мнение, особенно учитывая то, что, так уж вышло, мы с морским народом соседи. Отпустите её. – Но принц, капитан... – Вы все меня слышали, дважды я повторять не буду. Сирен в море сотни, одна смерть этого существа не искупит каждую погубленную жизнь. – Чёрт бы меня побрал! – воскликнул Гектор. – Вы это слышали? Себастьян замер и прислушался. До его ушей донесся тихий, едва слышный за шумом волн и ветра, чарующий напев. Он почувствовал, как застыло его сердце. Медлить нельзя было ни секунды – кто-нибудь подпадёт под чары этого пения, и пресечь попытку броситься в море можно будет лишь силой нескольких человек. Себастьян потряс головой и призвал всю свою силу воли. – О чём я вам говорил, глупцы?! Финн, крюк, быстро! Получив в руки крюк подъемного механизма, Себастьян приблизился к сирене и встретился с ней взглядом. Огонь ненависти в нём теперь едва тлел – видимо, она сильно измучилась от боли, – но не угас совсем. – Сейчас не глупи, ладно? – сказал Себастьян, косясь на её острые когти, не столько ей, сколько просто для того, чтобы что-нибудь сказать. Он продел крюк через сеть и отдал приказ поднимать её. Замок сети закрывался автоматически, стоило жертве попасть в неё, а вот открывать его нужно было самостоятельно. Себастьян вытянул руку с кинжалом и сбил его, сирена тяжело ухнула в воду. Пение тут же прекратилось. Желание хоть одним глазком посмотреть за борт, на лижущие бока корабля волны, он подавил с трудом – не хватало ему самому, наследному принцу Варрады, стать жертвой губительной красоты сирены. Отдав приказ на всех парусах идти в сторону острова, Себастьян ещё долго стоял на продуваемой солёным ветром палубе, силясь выкинуть из головы нежный напев на странном человеческому уху наречии.