Prince of the sea

Решение Оминис принял уже давно, однако откладывал осуществление своего замысла всё это время не в последнюю очередь благодаря Имельде – идея Оминиса повергала её в ужас. – Да с чего ты вообще решил, что что-то получится, Оминис? – плакала она. – Этому принцу могут быть неинтересны юноши, а если он не полюбит тебя в ответ? Зачем же ты хочешь идти к Финеасу и просить у него эти проклятые ноги? То, что ты желаешь, невероятно сложно и опасно! Один Отец знает, что колдун попросит у тебя взамен! – Я всё это понимаю, – отвечал Оминис. – Но я должен попытаться. Ты сама признала, что принц не лишён здравомыслия и благородства... Вдруг он тот самый? – А если нет? Что, если ты погибнешь? – Значит, так тому и быть. Пощадив Имельду и отпустив её, принц завладел сердцем Оминиса окончательно и бесповоротно. Имельда постоянно твердила ему, что даже если принц на самом деле хороший и благородный человек, это совсем не значит, что он полюбит Оминиса в ответ лишь из своего великодушия, но Оминис только отмахивался. Хотя он лукавил, когда говорил, что ему совсем безразлично, умрет он или нет. Не только человеческое существо обладает бессмертной душой: сирены, умирая, превращаются в морскую пену, но они не исчезают навсегда и бесследно – души их находят покой в самой солёной воде. Иногда, когда море особенно беспокойно, на его поверхности можно услышать далекие голоса ушедших. Оминис не боялся смерти как таковой; вода породила морской народ, водой же суждено ему стать и после того, как угаснет жизнь. Но вечное, бестелесное существование... Вдруг и в нём он будет одинок? Однако прекрасный принц так глубоко запал ему в душу и так крепко держал его сердце, что мысль о том, чтобы даже не попытаться получить его любовь, была куда более мучительна, чем мысль о возможной гибели, сулящей неизвестность. Оминису казалось, что вышло всё довольно забавно, ведь он задумал отправиться к другу отца, тому самому колдуну, именем которого его так любили пугать родители в детстве. Но идти больше было не к кому: все знали, что Финеасу одному было известно сокрытое от других, и один он мог делать то, что больше никому не было под силу. Колдун жил у самой границы царства, отделяющей его от огромного океана, в тёмных пещерах на глубоком дне – полная противоположность светлому простору мраморных площадей и дворцов Лайен-Аракха. Оминис никогда не бывал даже близко к тому месту, но ему рассказывали, что свет солнца не проникает туда совсем, и пещеры освещают единственно колдовские огни да жуткие глаза донных рыб. И вот однажды, греясь под лучами летнего вечернего солнца и глядя на гавань, он решился. Ни к чему больше откладывать – он должен попытаться. Ему нужно стать человеком.

***

Чем дальше Оминис плыл, тем плотнее мрак сгущался вокруг него. Он чувствовал напряжение и волнение: окружающая картина была угнетающая, даже жутковатая для него, привыкшего к свету и теплу своего дома. Морские скалы здесь были повсюду, монструозные и покрытые чёрными и красными травами, острые кораллы и длинные водоросли так и норовили царапнуть, ужалить, схватить за руку незваного гостя, а тварей более безобразных, чем здесь, Оминис никогда в жизни не встречал. Знание того, что колдун был другом его отца, вызывало у него скорее тревогу, но когда Оминис достиг наконец зубастого зева пещеры, вход в которую был освещён красными огнями, ему стало так жутко, что он начал пытаться найти успокоение в этом факте. В темноте под ним вдруг что-то вспыхнуло, он вздрогнул всем телом и инстинктивно подогнул хвост, перепугавшись ещё больше, когда, глянув вниз, увидел фонарь морского чёрта, освещающий его разверстую уродливую пасть и слепую муть глаз. Сердце больно ухало у него в груди, и Оминис замешкался на пороге, не зная, как лучше возвестить о своём прибытии, как вдруг не услышал, но почувствовал голос, словно просачивающийся ему под кожу. – Юный Оминис, – прошелестел голос. – Я знал, что ты придёшь. Входи же, не бойся. И Оминис, как будто не помня себя, вплыл в чёрную пасть логова колдуна. Внутри оказался такой густой, непроглядный мрак, что не видать было ни собственного хвоста, ни вытянутых вперед рук, и никак было не понять истинных размеров этой пещеры. Изводимый паникой и леденящим кровь ощущением чьего-то незримого присутствия, Оминис поплыл дальше, на свет зелёных огоньков, такой тусклый, что сначала он принял его за обман зрения. Ему никогда в жизни не было так страшно: в глухой тишине ему мерещились жуткие звуки, постоянно казалось, что вот-вот щупальце схватит его за горло или чьи-то острые зубы вопьются в плоть, что он совершенно точно не выйдет отсюда живым. Оминис плыл в необъятной черноте словно целую вечность, и разум его был так измучен страхом и непрекращающимся ощущением неминуемой беды, что, достигнув наконец зеленых огней, освещающих огромный плоский камень, словно парящий посреди мрака, он едва не лишился чувств. Еле различимый силуэт, едва подсвеченное пятно во тьме вдруг возникло по другую сторону камня, заставив его в ужасе отпрянуть. – Я знаю, зачем ты пришёл, юный Оминис. Низкий, глухой голос перестал быть осязаемым и наконец достиг ушей Оминиса, а вслед за ним на свет выплыл и сам колдун. Хвост его был покрыт толстой, чёрной с отливом чешуёй, волосы и борода – коротки и сливались с окружающей тьмой; на голове мерцал венец, украшенный драгоценными камнями и чьми-то мелкими косточками, на пальцах тускло поблескивало золото перстней. Оминис широко открытыми глазами глядел на колдуна, даже в одиночестве и мраке своих чертогов не гнушавшегося радости самоукрашения, присущей всем сиренам. От пережитого потрясения он не мог и слова вымолвить, его одолела внутренняя дрожь, и он чувствовал себя больным. – Сирене, да возжелать человека... – продолжал Финеас тем временем, разглядывая свои перстни. – Как мерзко. Несмотря на разбитое состояние, Оминис почувствовал, как у него в груди кольнуло от злости. Какое счастье, что хотя бы рыбы молчат! Не то бы и они беспрестанно напоминали ему о том, какой он неправильный. В голове всплыло улыбающееся лицо принца, покрытое веснушками, его густые, слегка вьющиеся волосы цвета тёмной смолы, его стройный стан. Как он был красив! Что может быть мерзкого в любви к кому-то столь прекрасному? – Так ты можешь это сделать? – спросил Оминис уважительно, опасаясь за свои дерзкие помыслы, потому что было очевидно, что колдун знает, о чём он думает. Финеас, однако, только оскалился, и он понял, что его злость колдуна просто позабавила. – Могу, я уже даже делал такое, о-о-очень много лет назад... Навряд ли ты захочешь узнать, чем всё закончилось, – нарочито скучающе ответил Финеас и махнул хвостом, подняв мутное облако песка. Ну, по крайней мере, в этой пещере есть дно. Не успел Оминис найтись с ответом, как колдун продолжил: – Итак, юный Оминис, я могу превратить тебя в человека на время, но для того, чтобы остаться им навсегда, должны быть соблюдены определённые условия, надеюсь, ты понимаешь? Кивни-ка своей хорошенькой головкой... Прекрасно. Я дам тебе человеческое тело, и в нём у тебя будет ровно тридцать дней для того, чтобы заставить принца влюбиться в тебя, однако, это не всё. Финеас замолчал и медленно, по-акульи, подплыл к Оминису, оказавшись за его спиной, явно наслаждаясь производимым впечатлением. – Он должен не просто влюбиться в тебя, – наконец раздался сзади вкрадчивый голос. – Он должен предпочесть тебя тому, чего более всего жаждет его сердце, отказаться от этого ради тебя. Если этого не произойдёт, на исходе последнего дня, ровно в полночь ты погибнешь и превратишься в морскую пену. Оминис прикрыл глаза, за веками заплясали пятна зелёного света. Он ожидал подобного. – Но что ты хочешь взамен? – осторожно спросил он. – Взамен? Ох, – драматически произнес Финеас, вновь оказавшись перед ним. – Сложный выбор, мой мальчик! Я раздумываю, что бы забрать у тебя: твой нежный голос... или твои восхитительные глаза? Оминис содрогнулся. Ни того, ни другого ему лишаться не хотелось, но всё-таки предпочтительнее было бы сохранить... – Решено, я заберу твои глаза, – Финеас широко улыбнулся, обнажив острые, неровные зубы и сложив ладони вместе. Оминису показалось, что его холодная кровь стала совсем ледяной и застыла густой массой в сосудах. – Мои глаза? – бесцветным голосом повторил он. – Нет, нет, не так, твои студёные белки с торчащим мясом мне не нужны, – замахал руками Финеас. – Я всего лишь заберу их красоту... и назначение. У тебя потрясающе красивые глаза, мальчик мой, разве ты не знаешь? Оминис знал. Именно глаза придавали его лицу особенный шарм, именно на них изначально обращал внимание каждый из тех, кто хотел стать ему парой. Он сжал свое запястье. Голос Оминис отдал бы скорее, но колдун узнал об этом и нарочно выбрал глаза. Он заколебался. Как же он найдёт дорогу к принцу, будучи слепым? А как же... – Насчёт этого не волнуйся, – пропел Финеас. – Человеческой речью я тебя обеспечу, было бы слишком жестоко отправить тебя на негостеприимную землю и слепым, и немым, совсем жалким... Не так ли? Сделай я так, и твой отец придёт в ярость, а я ведь не хочу гнева своего старого друга. Ну конечно, его отец. При мысли о нём Оминис почувствовал привычный дискомфорт. Разумеется, отец будет в ярости. Не убит горем, не разочарован, ибо в младшем сыне они с матерью разочаровалась уже давно, а именно в ярости. Положение Оминиса и без того было плачевно, а подобная выходка наверняка и вовсе выведет родителей из себя: их сын, принц, кровь от их крови, ползает по земле, слепой, за каким-то смертным... Оминис усмехнулся про себя. После такого отец наверняка захочет изгнать его из царства, вот только изгонять ему будет некого, потому что Оминис не вернётся. Живым не вернется. Ему казалось, что Финеас упомянул отца просто для того, чтобы побередить его рану, потому что уж чего-чего, а гнева царя колдун не страшится, это точно. Вспомнив о семье, Оминис почувствовал прилив уверенности. Терять ему нечего, и чем бы эта затея ни закончилась, это полностью его решение. Он мысленно попросил прощения у Имельды. – Финеас, если у меня всё получится, то... – То ты так и останешься человеком, я же сказал, – пожал плечами колдун, схватил заплывшую в пещеру рыбёшку и отправил ее в рот. – И... – И глаза к тебе вернутся, да, – чавкая, отмахнулся Финеас. – Но то, что всю короткую человеческую жизнь вы проживёте вместе и умрёте в один день, я тебе обещать не могу, ты же понимаешь, юный Оминис? – Понимаю. Я согласен. – Я знаю. Ну, начнём тогда? И кстати, остерегайся морской воды после того, как она вынесет тебя на берег: окажешься в ней, – и вновь станешь сиреной. На время, разумеется, пока снова не выйдешь на сушу. Финеас вытянул перед собой руку, и на его ладони из столпа красных искр света возникла большая чёрная раковина-чаша. Колдун протянул её Оминису. – Пей, мой мальчик, – оскалился он. – До дна. Оминис опасливо заглянул в чашу – внутри было густое на вид варево цвета безоблачного голубого неба, различимого благодаря плавающим в жидкости светящимся линиям, похожим на тонкие ледяные иглы. Готов ли он? И да, и нет. Оминис принял чашу из рук колдуна, зажмурился и сделал большой глоток. Все его существо взорвалось страшной, невиданной режущей болью. В агонии он согнулся пополам и закричал, чаша выпала у него из рук, а затем наступила тьма.

***

Себастьян с удочкой в руке и в мрачном расположении духа направлялся в порт, чтобы взять лодку – ему надо было побыть одному. Он в очередной раз поссорился с дядей. Соломон опять завел любимую им песнь о том, что он слишком легкомысленен и беспечен, а ведь через полтора месяца наступает их с Энн двадцать первый день рождения, после которого он, принц, взойдёт на трон. "Скоро ты станешь королём, а у тебя один ветер в голове! Ты совсем не вникаешь в государственные дела, только и занят тем, что играешь в кораблики, совсем как твой отец!" – любил повторять ему Соломон. Отец Себастьяна и Энн, последний король Варрады, погиб в кораблекрушении, когда они были ещё детьми; он возвращался домой после политического визита в дальнее королевство, когда на их судно, на котором он сам был капитаном, напал гиганский кашалот. Спастись смогли лишь трое из всей команды, и если бы им не удалось вернуться домой, никто бы так и не узнал о произошедшем. Мать умерла вскоре после известий о гибели отца – она сильно болела, и смерть любимого мужа истощила её окончательно. Себастьяну до тошноты надоело и попирание памяти отца, и то, что дядя постоянно их сравнивал, нескончаемые упреки и придирки... Но сделать с этим ничего было нельзя, в конце концов, Соломон был наместником до тех пор, пока наследный принц не достигнет двадцатиоднолетия и сам не займёт престол. Себастьян заметил небольшое скопление людей на берегу: они склонились над чем-то, скрытым пока от взора, и переговаривались. Опять какую-то морскую тварь вынесло на песок? Ох, скорее бы уже настал этот день рождения, скорее бы уже стать королём и больше не выслушивать этот бред! Соломон, конечно, останется в замке и будет пытаться диктовать ему, что делать, однако Себастьян будет уже королём, и у него будут власть и голос, которых он так хотел, а значит, дяде придётся оставить его в покое. Да, так всё и будет. Он не вникает в государственные дела, подумать только! Да Себастьян только этим и занимается! Он объездил все прилегающие к ним королевства, даже был с визитом за морем и ни с одним правителем не расстался в плохих отношениях! Даже расстарался, чтобы очаровать родителей принцессы Натсай из далёкой, жаркой страны Лу-Ламей, так расстарался, что они согласились отдать её ему в жены. К слову, это был, наверное, единственный его поступок, который Соломон одобрил: родители принцессы были очень богаты, посему эта женитьба приведёт их собственную казну в более приемлемый вид, ибо финансовые дела их были плачевны. И вообще, что плохого в том, чтобы быть и королём, и капитаном корабля? Отец был капитаном и пользовался любовью и уважением как в замке, так и среди народа. Себастьян с раннего детства был дружен с морем и безумно любил его, несмотря на то, что оно убило отца и едва не погубило его самого. Но ведь оно его и спасло, верно? Единственного из всей их небольшой команды. В сердце Себастьяна зашевелилась печаль. Шторм, унесший жизни его товарищей-моряков, весёлого капитана Ронена, был почти год назад, но воспоминания об этом всё ещё отдавались болью. Несмотря на произошедшее, однако, Себастьян всё-таки исполнил свою мечту и сам стал капитаном небольшого корабля (на котором плавал, правда, в основном по делам на находящийся во владении королевства остров Варрог, отрезанный от основной части суши). Соломон назвал это слабоумием, Энн, хоть и порадовалась за него, всё же выразила больше беспокойства, но Себастьян был ещё очень молод и оттого слишком пылок, а потому даже то, что он был на волосок от гибели, его не остановило. Живой же. Себастьян приблизился к группе людей на берегу, тоже желая поглядеть, что такого волны выбросили на песок на этот раз. "Подвинься, Джон, это принц!" – услышал он женский шёпот. – Что здесь происходит? – поинтересовался Себастьян, обнародовав свое присутствие и для остальных собравшихся. – Ваше Высочество, как удачно, что Вы здесь! – воскликнул один из мужчин и приветственно поклонился. – Этого бедолагу вынесло на берег, мы не знаем, наверное, было кораблекрушение... Мы пробовали разбудить его, но он так и не пришёл в сознание... Но он живой, Ваше Высочество, это точно. Люди расступились, давая Себастьяну пройти вперёд, и то, что ему открылось, заставило его изумлённо выдохнуть. Перед ним на мокром, омываемом тёплой волной песке лежал юноша на вид не старше его самого. И он был прекрасен. Себастьян бы не соврал, заявив, что это был самый красивый человек из всех, кого он когда-либо видел. Лицо точёное и молочно-белое, словно из мрамора, ровный нос, приоткрытые розовые губы, изящные дуги темных бровей приковали его взгляд, но более всего его поразили светлые волосы, такие длинные, какие не у каждой женщины увидишь. Интересно, какие у него глаза? Голубые, может, зелёные... Усилием воли Себастьян приказал себе не смотреть ниже – юноша был совершенно без одежды. Наверное, крестьянин прав и корабль, на котором тот находился, потерпел крушение, а его самого (как когда-то Себастьяна) вода пощадила и вынесла на берег. Себастьян скользнул взглядом по белой гладкой груди, покрытой родинками, откашлялся и отвернулся. Про свою одинокую рыбалку он уже и думать забыл, сушёная креветка в его поясной сумке подождёт до следующего раза. Нужно было доставить юношу в замок и показать целительнице.

***

Значит, Оминис. Себастьян, пребывая в состоянии необыкновенного возбуждения, быстро шёл в направлении зала собраний. Надо было поторопиться, чтобы не разгневать Соломона еще больше – тот и так был вне себя, когда Себастьян пропустил послеобеденное совещание из-за того, что вверял Оминиса в заботливые руки служанок и совершенно ни к чему крутился рядом. "Нашёл себе еще одну игрушку вместо того, чтобы заниматься насущными делами!" – ярился Соломон. Себастьян фыркнул. Чего там заниматься, опять переливать из пустого в порожнее – одни слова, а делать они ничего не делают. Себастьян достиг нужной лестницы и устремился наверх, за роем мыслей не слыша звука собственных шагов. Оминис, что за имя такое? Чьё же судно проплывало вдоль их берега? Выяснить толком ничего не получилось: оказалось, Оминис говорил только на всеобщем языке и кроме своего имени не помнил абсолютно ничего – даже как пользоваться вилкой. Кроме того, он был слепой. Глаза у него оказались голубые, и они были... странные. У Оминиса совсем не было зрачков, а узор радужки покрывал её всю, расходясь из её середины тонкими линиями – Себастьян никогда такого не видел. Энн даже посчитала их несколько жутковатыми, однако Себастьян был с ней не согласен: они ничуть не портили красивое лицо Оминиса. Они влекли к себе, не позволяя оторвать взгляд. В общем, Оминис был загадкой. Единственное, в чём Себастьян был уверен, так это в том, что он не из рабочего народа – слишком уж приятно было прикасаться к его мягким, нежным рукам. Его кожа явно не знала ледяного ветра и палящего солнца. Амит, придворный маг и звездочёт Варрады, обнаружил на Оминисе следы магии и заявил, что уверен в том, что именно она является причиной его слепоты и, вероятно, потери памяти. Однако он признал, что эта магия совершенно ему незнакома и что понадобится немало времени, чтобы понять, как можно помочь Оминису. Ну ничего, они во всем разберутся – не оставить же человека в беде. Скорее бы закончилось это бессмысленное совещание, чтобы можно было снова к нему вернуться...

***

Оминис медленно, осторожно передвигался по уже проложенному пути от кровати до окна, осознавая жутко непривычный вкус и консистенцию человеческой пищи. Он то и дело водил языком по зубам, пытаясь отделаться от ощущения, что их теперь как-то слишком мало. Новое тело подчинялось ему с большим трудом, встать на человеческие ноги ему удалось не с первого раза и только при помощи служанок. Он чувствовал себя словно идущим по лезвию ножа, и это было не только из-за сильной боли в проклятых ногах (о которой колдун не предупреждал), но и из-за его в принципе уязвимого положения: он был слеп, как морской чёрт, в новом теле, на земле, о которой он знал столь немного. Оминиса не отпускало ужасное ощущение – от которого его сердце, и без того бившееся теперь непривычно быстро, заходилось до нехватки воздуха, а кожа покрывалась влагой, – что его вот-вот раскроют. Слишком много вопросов, о которых он и не думал, решаясь на этот отчаянный шаг, породило его появление в королевстве. Однако принца, кажется, не настораживали и не пугали его странности, – напротив, он был так приветлив с ним... Ах, принц! Оминис улыбнулся своей догадливости – не зря звал его так, а Имельда всё смеялась, мол, с чего ты взял. При мысли о принце Оминис воспрял духом, даже ломота в новом теле и катастрофически быстрое сердце отошли на второй план. Это точно был он, совершенно точно, Оминис был в этом уверен и благодарил судьбу за то, что она в первый же день привела его в замок. Принц держал его за руку, и Оминис тут же признал эту ладонь по перстню и шраму на пальце. Он сказал, что его зовут Себастьян, и обещал придти проведать его ещё после того, как закончит какие-то дела. А какой у него оказался голос! Красивый, глубокий, волнующий, словно само море. Ужас и боль, пережитые Оминисом во владениях колдуна, уже померкли, не в силах тягаться с блаженным счастьем просто держать Себастьяна за руку и слушать, как он говорит, с ним говорит. Скорее бы эти его дела закончились...