Prince of the sea

Себастьян, словно во сне, брёл через сосновую рощу обратно к замку. В душе у него был настоящий сумбур. Отказаться от короны... Оминис говорил ещё что-то насчёт его чувств к Соломону и желании мести, и Себастьян правда слушал его, но сейчас почему-то никак не мог припомнить, что же именно он ему говорил. Сейчас ему нужен чёткий план действий, если он хочет хоть как-то умерить силу клокочущего множества чувств внутри себя, пока их мощный напор не вывел его из строя окончательно. Себастьян споткнулся об извилистый корень и выругался сквозь зубы. Не о чем тут думать. Им нужно уехать, чтобы совершенно точно исключить всякую возможность для него осуществить эти свои желания, чего бы он там ни желал на самом деле, трона или мести, о которой говорил Оминис. Неважно. Он вернётся в замок, прикажет советникам составить документ, подпишет его, и дело с концом. Энн займёт трон вместо него, а дядя пойдёт к черту. Потом Себастьян быстро соберёт самое необходимое, вернётся на пляж за Оминисом, и они уедут. Куда-нибудь, всё равно, главное, подальше от замка и от Соломона. А там подумают, что делать. Решив так, Себастьян немного успокоился. И всё же... Ему придётся отказаться от трона, от власти, о которой он мечтал почти всю свою сознательную жизнь. Ему придётся просто исчезнуть, сбежать, так никому ничего и не доказав. И все лишь в очередной раз уверятся в том, какой он разгильдяй и шут, а Соломон всю жизнь будет считать, что был прав насчёт него. И Себастьян ничего не сможет сделать. Сердце у него болезненно сжалось, пустив по жилам потоки покалывающего холода. Он так и останется ничтожеством в глазах всего замка, так и останется тем убогим, побитым мальчишкой, без возможности отмщения. Эта перспектива вызывала у него гораздо больше неприятия, чем он хотел бы испытывать, но которое он не мог не испытывать. "Замолчи", – приказал Себастьян сам себе. Он ненавидел слово "должен", всей душой ненавидел. Ты должен, тебе надо... На целую жизнь вперёд наслушался. Однако именно это он повторяет себе, медленно идя меж деревьев. Да, Себастьян должен это сделать. Он не может допустить, чтобы Оминис погиб. Он ужасно устал и измотан, но он заставляет себя побежать; тело подчиняется так неохотно, словно каждый его орган, каждая мышца покрыты тонкой коркой льда. Однако от пляжа до замка более получаса пешком, ему, чёрт возьми, нужно поторопиться. Принц бежит налегке и уже через пару минут покидает тёмную рощу – оружие он оставил на берегу, – и в его голове так звенит, словно кто-то бьёт в колокол совсем рядом с ним. Звон вытесняет все мысли, и единственное, что он знает – он не должен дать Оминису умереть. До замка уже рукой подать, и у Себастьяна открывается второе дыхание. Он бежит ещё быстрее, пролетает мимо удивлённой стражи и устремляется к лестницам. Ему нужно видеть Энн. На лестнице Себастьян налетает на Элио и едва не сшибает её с ног. Он сбивчиво извиняется и собирает выпавшие из корзины по его вине полотенца, отмечая, что они свежевыстиранные. Поджимает губы – ему стыдно перед прачками, но сейчас ему не до полотенец. Он поднимается, чтобы отдать Элио корзину, и ожидает увидеть на её лице это выражение снисходительного терпения, каким в подобных ситуациях его одаривал Гаррет, однако она смотрит на него скорее обеспокоенно. – Себастьян, ты в порядке? – спрашивает она, и в её голосе такое искреннее участие, что из его горла едва не вырывается сухое рыдание. Они на лестнице одни, поэтому Элио назвала его по имени, а не по титулу, и каким-то образом это добавило её словам теплоты, заставляя его чувствовать себя немного лучше. – Нет, – честно отвечает он, не видя смысла бросать в неё бездумное "да". – Энн... - Ещё не спит. Себастьян ещё раз извиняется и отходит к стене, давая Элио пройти, глядит ей вслед. Иногда своей проницательностью и отзывчивостью она напоминала ему сестру, недаром они были лучшие подруги. У всех лучших друзей есть схожие черты? Себастьян не знал – у него такого друга не было. Да и вообще никаких друзей не осталось. Он сам постарался избавиться от каждого. К тому моменту, как он достигает нужного этажа, тяжёлая одышка заставляет его притормозить и упереться руками в колени. Он быстро дышит ртом, тщась подключить к процессу нос, и ждёт. Как только дыхание успокаивается достаточно для того, чтобы позволить ему говорить, Себастьян, чувствуя, как подрагивают его мышцы, направляется в сторону покоев сестры. – Энн! – зовёт он, громко стуча в её дверь. – Можно войти? Себастьян слышит приглушённое "входи" и тянет на себя ручку. Энн сидит в спальном халате за туалетным столиком, заставленным всякой женской мелочёвкой, волосы уже заплетены Элио на ночь – он знал, что сама она не умела. – Незачем так шуметь, я всё прекрасно... – она обрывает себя на полуслове, когда ловит его отражение в зеркале. – Себастьян, в чём дело? Что стряслось? Энн поворачивается к нему лицом. Себастьян невольно бросает на себя взгляд и понимает, почему его вид вызвал у сестры подобную реакцию: волосы растрёпаны, глаза дико блестят, лоснящееся от пота лицо покрыто красными пятнами, а его ноздри всё ещё раздуваются, словно у разъяренного быка, в попытке втянуть как можно больше воздуха. Он почти залпом выпивает всю воду из графина на столике у кровати, сопровождаемый встревоженным взглядом Энн, и только после этого начинает: – Мне нужно тебе кое-что рассказать. Энн всегда внимательно слушала всё, что Себастьян ей говорил, будь то какие-то его размышления или впечатления, жалобы или просто болтовня ни о чём – ему не нужно было привлекать её внимание, оно всегда было само собой разумеющимся. Выслушала она его и сейчас, сосредоточенно хмуря лоб и подперев подбородок рукой. – Это всё чистая правда, клянусь тебе! – горячо восклицает Себастьян, хотя она не показывала никак, что не верит ему. – Я не сошёл с ума. – Я знаю, – задумчиво произносит Энн. – Ох, дорогой, что же такое... Я даже не знаю, что сказать, боюсь, мне нужно некоторое время, чтобы это... переварить, как говорят. Себастьян уже делает вдох, чтобы напомнить ей, что времени у них как раз таки нет, однако Энн опережает его вопросом: – Но что ты собираешься делать? В открытое окно врывается ветер, неприятно остужая пот на его разгорячённой коже. Что он собирается делать? Холодная вода тем менее болезненна, чем быстрее в неё входишь. – Я должен спасти его, Энн. Мне так стыдно произносить это, но я не знаю сейчас, хочу ли я этого больше, я просто понимаю, что должен это сделать. Оминис подарил мне слишком многое, и я не могу вот так позволить ему умереть. Я пришёл... я пришёл просить тебя принять корону, Энн. Вместо меня. Лицо сестры никак не меняет выражения. Энн покидает своё место за столиком и подходит к окну, являя взгляду точёный, острый профиль. Руки её сложены на груди, взгляд задумчив. – Дядя очень разозлится, – говорит она тихо, глядя вдаль, ища что-то за едва различимой линией горизонта. Себастьян думает, что он не разозлится, когда услышит это, но так взбесится, что как бы его не разорвало на месте. Впрочем, это решило бы некоторые проблемы. Уже начались приготовления к коронации Себастьяна и его свадьбе, Соломон будет рвать и метать, это в лучшем случае. Принц надеется, что дядя не полезет на него с кулаками при советниках, по крайней мере, раньше такого не случалось. – Но всё-таки? – тихо спрашивает Себастьян. Он впивается взглядом в статную фигуру Энн, всё ещё неподвижно стоящую к нему боком. Помимо уже озвученных затруднений были и ещё: если Себастьян отказывается от трона, его по закону должна занять Энн, уже помолвленная с принцем Эриком, и их свадьба, в таком случае, не состоится. Если и Энн откажется от трона, тогда... тогда начнётся хаос. Однако Себастьян думает, что она не откажется. На заседаниях по делам королевства он от скуки часто пытался поймать её взгляд, надеясь обменяться шуточными гримасами, но сестра всегда была не в пример серьёзна. Себастьян не раз отмечал, что её идеи и умозаключения были более релевантными, здравыми и жизнеспособными, нежели его собственные, однако принц никогда не позволял этим наблюдениям проникнуть глубоко в свою голову. Раньше он никогда даже и не интересовался у Энн, нет ли у неё самой в мыслях стать королевой. Вероятно, у него было подспудное понимание, что ей на самом деле хотелось бы иметь возможность занять трон, но он, Себастьян, был перворожденный и от своего права не отказывался. Энн могла не заговаривать с ним об этом по той же причине. Но, может, такой ход событий вовсе не так плох? Наверняка Энн справится с королевскими обязанностями куда как получше него. Эта мысль, впервые оформившаяся в его голове, оказалась сродни давно зревшему нарыву, который вдруг вскрыли: Себастьян испытывает острую боль, но вместе с тем и облегчение. Долгое время это был его самый сильный страх, который принц тщетно пытался упрятать насовсем в подполе своего сознания, но только выбивался из сил, обрубая его ледяные, склизкие щупальца, пробивающиеся через все запертые двери. Страх того, что он не подходит, что он не справится, что это не для него, что он – самозванец. Что он никогда не получит того, что хочет, даже став королём. Он просто жалок. Ходячее несчастье, нелепое недоразумение, не способное ни к чему, ни на что не годное. И за что только прекрасное создание вроде Оминиса одарило его своей любовью? Спасение морского принца будет едва ли не единственным стоящим поступком в его, Себастьяна, убогой жизни. – Я могу это сделать, – говорит Энн осторожно, выдернув Себастьяна из силков тлетворных размышлений. – Но мне нужно знать, что ты абсолютно уверен в своём решении. Ты и сам понимаешь, насколько это серьёзно. – Я уверен, – отзывается Себастьян, закрывая лицо руками и принимаясь тереть глаза. Он так устал. – Знаешь, только... – продолжает принц. – Я понимаю, что никакая корона не может стоять выше жизни такого, как Оминис. Я знаю, что это не ошибка, но всё равно боюсь, что это может быть она. Я слишком привык ошибаться, Энн. Я так боюсь, вдруг я потом буду... Себастьян сглатывает слёзы, прежде чем закончить: – ... ненавидеть его за это. Энн отходит от окна и становится напротив него, берёт его лицо в ладони и внимательно смотрит прямо в глаза, затем говорит: – Его – не будешь. Она произносит это мягко и вместе с тем так уверенно, что Себастьяну сразу становится легче, будто эта уверенность – его собственная. Себастьян кладёт свои ладони поверх ладоней сестры. Энн продолжает смотреть на него; в её глазах – тепло, любовь и сожаление. Она немного ниже его, и этот взгляд снизу вверх кажется ему от того ещё более трогательным. – Мне так жаль, милый, – говорит Энн почти шёпотом, поглаживая его по щеке. – Что всё так... Что я не смогла... Себастьян не даёт ей договорить. Он обнимает сестру, и её объятия – словно тёплое молоко на ночь. Он целует Энн в лоб и просит у неё прощения.

***

– Что?! Дьявол тебя подери, маленький паршивец, ты совсем из ума выжил?! Энн неподвижно стояла рядом с братом в освещённом факелами зале для совещаний. Она была полностью одета; не прельстился идеей своевременного отхода ко сну и Соломон – на нём всё ещё была кольчуга, которую он надевал утром на тренировочный бой, и неизменный фамильный меч, который должен был перейти по праву к принцу после его коронации. Этот меч дядя не снимал никогда, давая Себастьяну повод для дурацких шуток про "четвертую ногу". Одиннадцать советников, разбившиеся на группки по периметру большого круглого стола, выглядели куда менее подготовленными к срочному собранию: лица у них были сонные и растерянные, у многих из-под мантий торчали ночные сорочки, а старый Персиваль и вовсе забыл снять колпак – ну точь-в-точь маг-отшельник Мерлин из древних легенд. Прежде чем перевести взгляд на пылающее гневом лицо дяди, Энн заметила, как советница Матильда украдкой стянула колпак с головы Персиваля и сунула его в карман. Себастьян был бледен и серьёзен. Он держался невероятно спокойно – ни голос, ни единый мускул его не дрогнули, однако она знала, как напряжены его нервы. Энн услышала тихий скрип двери и шаркающие шаги и обернулась: в зал проскользнул Элеазар, в руке у него был готовый к подписям документ. Элеазар было воспротивился, когда Энн с Себастьяном изложили ему своё требование – не очень-то он хотел заниматься такими вещами ночью и без согласия на то наместника, однако, они умеют убеждать. – Нет, наместник, мой ум не пострадал, – холодно отозвался Себастьян. – И чтобы ни у кого не осталось сомнений, я повторю ещё раз – я отказываюсь от престола. Вместо меня его займёт сестра, это законно. Соломон грохнул кулаком о стол так, что он – массивный, из тяжёлого дерева, – едва не перевернулся. Советники вздрогнули все разом, словно единый организм, Глэдвин быстро наложил защитный крест. Энн тронула рукоять своего меча. Она не знала толком, зачем взяла его с собой, но сейчас была этому рада – прикосновение к холодной коже рукояти немного успокоило её и помогло не растерять присутствие духа. В гневе дядя был страшен, действительно страшен. И опасен. Вдруг Соломон расхохотался, закрыв лицо руками. – Себастьян, – начал он, растирая себе лицо ладонями, словно пытаясь проснуться. – Может, ты хотя бы объяснишь нам, собравшимся здесь идиотам, что за дерьмо опять стукнуло в твою дурную голову? Что за чертовщина заставила тебя именно сегодня, в этот поздний час, за две, чёрт бы тебя побрал, недели до свадьбы с принцессой решить вдруг, что ты хочешь отказаться от короны?! Энн незаметно взяла брата за руку – она была холодная и влажная. Энн стояла рядом с ним, соучастница этого большого дела, однако Соломон, как обычно, не обратил на это никакого внимания. Как обычно, вся его ярость была направлена на Себастьяна, как обычно, он считал, что брат просто дурит ей голову. Себастьян сжал её пальцы в ответ. – Разве ты сам не говорил, что я не гожусь для того, чтобы быть королём? – ответил он. Энн услышала, как его голос зазвенел от напряжения, и внутри неё тревога, уже умостившаяся на своём привычном месте, немедленно натянула нити её нервов на свои холодные пальцы. – И Вы, Ваше Высочество, решили внять моим словам именно сейчас? Соломон схватил один из стульев за спинку и яростно швырнул его в стену, подняв такой страшный грохот, что Энн вздрогнула и зажмурилась. Она начала понимать, что дело не идёт ни к чему хорошему, и, оглядев бледные, испуганные лица советников, убедилась, что не одной ей это пришло на ум. Она поймала встревоженный взгляд Матильды и попыталась вмешаться, подспудно ощущая, впрочем, что не достигнет успеха: – Дядя, прошу... – начала Энн, однако Соломон тут же её оборвал. – Молчать! – выкрикнул он. Внутри у Энн всё замерло. Сердце дрогнуло, а затем забилось так быстро, что у неё перехватило дыхание и перед глазами всё поплыло; её тело покалывало, словно она с головы до ног была плотно завёрнута в колючее шерстяное одеяло. Никогда, никогда в жизни дядя не был груб с ней, никогда не повышал на неё голоса. Как же так, ведь он любил её, он был ей как отец. Как папа... Внезапно Энн осознала, что опасаться больше не стоит. Всё уже вышло из-под контроля. Энн посмотрела Соломону в глаза и увидела там то, что заставило её кровь остановить свое непрестанное движение и встать в жилах. Увидев в его глазах безумие, она вдруг поняла, что напугана. Нет, не просто напугана. Ей в жизни не было так страшно. – Не смей с ней так разговаривать! – закричал Себастьян, выступая вперёд и закрывая её собой, словно Соломон действительно собирался напасть на неё. – Закрой рот, ты, безмозглый... – Хватит!!! Энн казалось, что она не может пошевелить даже пальцем. Медленно, так, словно она была старой заводной куклой, которой забыли смазать её металлические внутренности, Энн подняла глаза на брата. Он всё так же стоял к ней спиной, чуть сгорбившись, сдавив руками голову. – Хватит, заткнись, заткнись, заткнись!!! – кричал он с надрывом. – Я больше не могу тебя слушать! Как же осточертели твои вечные упрёки и твоя злоба, ты всю жизнь стоишь у меня поперёк горла и не даёшь мне дышать! Это ты, ты сделал меня таким, какой я есть! Я устал жить с твоей ненавистью, как же я, чёрт возьми, устал от тебя! На несколько секунд в зале воцарилась воистину гробовая тишина. Советники сбились в кучу на противоположной от Соломона стороне залы и в ужасе переводили взгляды широко раскрытых глаз с него на Себастьяна. Из открытых окон раздались глухие раскаты грома. "Наверное, будет гроза", – подумала Энн, и эта мысль показалась ей такой неуместной, но почему-то вдруг она пришла ей в голову. – Знаешь что, дорогой племянник, – нарушил тишину Соломон, и его спокойный голос жутко контрастировал с огнём безумия в его глазах. – Я могу решить твою проблему: больше не буду тебе надоедать. Я просто убью тебя, и впредь не будет никаких проблем ни у тебя, ни у меня. Не придётся краснеть ни перед твоей невестой, ни перед принцем Эриком, и всё будет хорошо. Соломон выхватывает свой меч. Металлический звук скользящего в ножнах лезвия разрубает сковавшие тело цепи страха, и Энн, мгновенно очнувшись и видя, что дядя стремительно направляется в сторону Себастьяна, вдруг ударяет понимание – её брат безоружен. – Себастьян, меч! – кричит она, почти молниеносным движением обнажая клинок. Энн успевает вложить оружие ему в руку за считанные мгновения до того, как Соломон обрушивает на Себастьяна первый удар, но принц успевает блокировать его. Лязг стали грохочет у неё в ушах, и Энн кричит советникам: – Что вы вытаращились, словно бараны?! Всем разойтись! Матильда, бегите за стражей, их необходимо разнять! Себастьян искусный воин, что бы Соломон ни говорил, он замечательно владел оружием ближнего и дальнего боя, однако сейчас он вымотан и совершенно без защиты: ни щита, ни кольчуги, ни даже куртки, одна рубаха на голое тело. Энн прекрасно осознаёт происходящее, и в то же время оно доходит до неё как будто с запозданием. Да, Соломон бил его, когда Себастьян был ещё ребёнком, но чтобы действительно предпринять попытку убить его? Напасть на него вот так, на безоружного? О таком Энн и помыслить не могла, такого она не ждала. Кажется, и сам Себастьян этого не ожидал. Просто чудо, что она подумала взять с собой меч! Вдруг сквозь звон оружия и полные злобы выкрики ушей Энн достигает новый звук, заставивший её мгновенно похолодеть: Себастьян держался за бок, кровь уже пропитала его одежду и зловеще блестела на полу под его сапогом, отражая свет факелов. Энн разражается рыданиями. Ни к чему взывать к рассудку безумца. Она выбегает из зала и опрометью кидается на этаж ниже, к стоящим в нишах доспехам – они давно уже имели цель лишь украшения замка, и мечи, которые сжимали пустые рукавицы, были не точены незнамо сколько, но лучше тупое оружие, чем совсем никакого. Ей нужно просто помешать дяде, остановить его, чтобы дать Себастьяну уйти. За громким стуком своих каблуков и шумом сбившегося дыхания она не слышит, что в зале наступила тишина. Когда Энн влетает внутрь через распахнутую дверь, стражники на месте, но поздно: всё уже кончено. Она, расталкивая столпившихся, бросается вперёд, туда, где на полу один на другом лежат двое её родных людей. Её горло испускает громкий вопль. Кровь, кровь, Отец Небесный, сколько крови! Она повсюду на каменном полу! Покрывает его жуткими узорами пятен, полос, мазков, отпечатков сапог, и ледяной ужас от вида её едва не лишает Энн рассудка. Подошвы липнут к полу, пока она стремительно преодолевает расстояние, разделяющее её и их. Она кричит имя брата, и кажется, его имя – единственное, что есть у неё сейчас. Себастьян с видимым усилием выбирается из-под лежащего на нём тела Соломона. Её, Энн, меч, прорвав тонкие кольца кольчуги, поразил его насквозь; окровавленный клинок под острым углом торчит из его спины. Себастьян пытается подняться на ноги, но он так слаб, что не может сделать этого сам, и Энн кидается ему на помощь. Она поддерживает его, рыдая, пачкая руки и платье кровью, продолжающей сочиться из раны у него на боку. Лицо у него мертвенно-бледное, восковое, на нём чернеют пустоты его некогда тёплых, живых глаз. – Документ, – произносит Себастьян так тихо, что навряд ли его слышит кто-то, кроме Энн. Она хочет закричать на него. Хочет схватить его и своими собственными руками, насильно потащить к Мирабели, но вместо этого она наступает себе на горло. Она не позволяет себе высказать ему то, о чём потом будет жалеть, не позволяет себе и пальцем его тронуть. Потому что Энн знает своего брата. Она понимает, что это только всё затянет, что она потеряет драгоценные минуты. Время утекает его кровью сквозь её пальцы. – Элеазар, документ, живо! – кричит она, почти срывая голос. Бедный советник сам белее мела, но он подчиняется её требованию так скоро, что Энн бы расцеловала его, коли могла. Пергамент и чернильница оказываются на столе перед Себастьяном. Он протягивает руку, ставит свою подпись, пока Энн, сотрясаемая крупной дрожью, обнимает его плечи и целует волосы, пропахшие потом и кровью. На пергаменте остаётся алый отпечаток его ладони. Энн всхлипывает и закашливается, утирая рукавом слёзы и содержимое носа, текущее по её губам и подбородку. "Мы вместе его убили", – думает она. Себастьян не пытается упираться, когда стражники несут его к Мирабели – на это у него нет сил, – но беспрестанно бормочет что-то об Оминисе. Энн не слушает. Только что не стало Соломона, и больше всего на свете она боится потерять Себастьяна тоже. Она торопит стражников, и без того едва не бегущих трусцой со своей ношей, срывая на них обуревающую её злость, вызванную жутким страхом за жизнь брата. Ей нет никакого дела до Оминиса сейчас, одно упоминие его имени злит её так, что она сжимает зубы до простреливающей боли в челюсти, принуждая себя молчать. Себастьян приглушённо кричит, сжимая зубами деревянный брусок и вцепившись руками в простыни, пока Мирабель зашивает ему рану – на обезболивание нет времени, он уже и так потерял очень много крови, – а Энн гладит его волосы и вытирает слюну с его подбородка. Слава Отцу, внутренние органы не задеты, но рана глубокая и нуждается в лечении. Теперь Себастьян в руках Мирабели и её помощниц; они делают своё дело умело и скоро, и рыдания Энн постепенно стихают. Рана зашита, Поппи уже помогает Себастьяну выпить крововосстанавливающий отвар. Угроза отступает, возвращая Энн контроль над ситуацией. Высохшие слёзы немного стягивают кожу и царапают веки, словно остались за ними крошечными кристалликами соли. – Энн, я обещал ему придти. Вдруг он не найдёт в темноте дорогу до замка, – шепчет Себастьян, глядя ей в глаза с такой мольбой, что ей становится тошно. Мирабель выразительно смотрит на неё и покачивает маленьким коричневым пузырьком у себя в руке. Энн еле заметно кивает. Себастьян начинает засыпать через минуту после того, как несколько капель попадают ему под язык, и Энн обещает послать Элио за Оминисом – верхом она быстро доберётся. При мысли об Оминисе сердце пронзает ярость – её брат сильно ранен, дядя мёртв, за какой-то час жизнь просто вывернулась наизнанку и прежней не будет уже никогда. Ей так хочется найти виноватого... Энн с огромным трудом отгоняет пагубное наваждение – ей безумно больно и так плохо, а в таком состоянии допускать подобное в голову просто нельзя, нельзя. Ей и так есть, над чем подумать. Дел теперь будет на всю ночь.