Trauminsel

Тонкий нежный аромат щекочет ноздри, дразнит, подтачивает волю и понемногу туманит сознание. Чан прокашливается, ослабляя ворот рубашки, промаргивается и стоически продолжает вести урок. Он знает, кому принадлежит этот запах, видит, как его обладатель сжался за партой, спрятался под капюшоном, словно это поможет. Бан Чан рад только, что никто, кроме него, аромат ученика не почувствует, а значит, у них есть шанс выйти из этой щекотливой ситуации живыми. Чан и сам бы не чувствовал, да только подавители из-за постоянного и долгого приема уже не действуют как следует. Ему бы до каникул дожить да уехать в глушь на неделю, как бывало раз в год. Проораться в лесу, побыть собой хоть немного, очистить организм от въевшейся химии, чтобы по возвращению закинуться ей вновь и продолжить играть того, кем не является. — Кто мне скажет, что сподвигло правительство Новой Эры издать закон «Об истреблении альф и омег»? — Чан поднимает голову и обводит взглядом кабинет, заполненный семнадцати-восемнадцатилетними школьниками. Выпускной класс, совсем уже взрослые. Молодое поколение будущих палачей. В воздух взлетает сразу несколько рук, и Чан указывает на первую попавшуюся девчонку, незаметно прикрывая нос ладонью, чтобы хоть немного отгородиться от становящегося всё слаще аромата. — Правительство Новой Эры строило будущее, основанное на принципах равноправия и гуманизма. Вторичный пол превращает людей в животных, разделяет на слабых и сильных, доминантов и подчиняющихся, — глаза девчонки горят фанатичным энтузиазмом. — Невозможно построить современное общество, опираясь на природу особей, поэтому правительство Новой Эры приняло тяжелое, но необходимое решение во имя нашего светлого будущего, издав закон. — Верно, Юльхи, спасибо, — Чан улыбается. Внешне он доволен ответом, но в своей голове, там, куда никто не мог добраться и отобрать то малое, что принадлежало только ему, Чан хватает глупую девчонку за волосы и бьет об парту, приговаривая, что убивать детей только за то, что они родились со вторичным полом, негуманно, лицемеры вы сраные. Альфы и омеги не перестанут рождаться, если их истреблять. Зато у палачей из отряда ликвидации всегда будет работа. — Благодаря исполнению этого закона и принятым масштабным мерам правительству удалось снизить количество бытовых и совершенных на сексуальной почве преступлений почти в двадцать раз, и это не предел, — Чан уверен, что правды в этих цифрах мало, но продолжает улыбаться — это его маска добропорядочного гражданина, преподавателя истории и обычного беты. Он смотрит на восхищенные его словами лица перед собой и правда не понимает. Вторичный пол просыпался у детей лет с пяти, правительство не гнушалось не только истреблять уже взрослых альф и омег, но без зазрения совести усыпляло маленьких ребятишек. Как животных. Порой даже не поставив в известность родителей. Так было с братом Чана — его омега пробудился, когда он был в садике, и законопослушная нянечка тут же вызвала отряд ликвидации. Братишке сделали смертельный укол прямо в кабинете директора, не оповестив мать с отцом. В конце дня им просто выдали вместо живого сына, которого они отвели утром в детский сад, его холодное тельце. Как родители тогда смогли сохранить здравый рассудок и никак не выдать себя, Чан до сих пор не знал, хотя догадывался, что дело было в нем. Не могли они выдать свое возмущение, злость и горе, потому что дома их ждал старший сын, чей альфа проснулся однажды ночью, в безопасности его собственной спальни, и с тех пор принимал подавители, приравненные к наркотикам — за их изготовление, распространение и употребление — особенно употребление — наказание было неминуемым и жестоким. Но все же, как и наркотики, подавители продолжали создавать, продавать и покупать. Иногда случались серьезные перебои с поставками из-за облав на лаборатории и дилеров, поэтому у Чана всегда был большой запас, спрятанный под половицей, на которой стоял диван. В повседневной жизни он носил их в лекарственных пузырьках, маскируя под пилюли от головы и бессонницы. Носил два — один для альф, второй для омег. Никогда не знаешь, когда встретишь собрата по несчастью, которому понадобится помощь. В последнее время только благодаря прерыванию цепочек поставок подавителей правительству удавалось вычислять скрывающихся «особей», как они их называли. И Чан часто себе говорит: «Боже, храни коррупцию», потому что только благодаря ей лаборатории по производству супрессантов открывались вновь и вновь. На смену одной сожженной приходило две, а новые продавцы объявлялись на старых местах, чтобы выдать нуждающимся новую точку сбыта. Цены были очень кусачие, но хочешь жить — извернешься, найдешь деньги и купишь. Чану везло пока. Он работал в школе — в новых реалиях профессия оказалась престижной, и платили хорошо, — по выходным занимался репетиторством, но мог и руками поработать, весь дом знал, что он может починить что угодно и не будет навязывать лишние услуги, как работники компаний, так что с просьбами починить кран, повесить полку, собрать мебель местные шли сначала к нему. Уставал, конечно, но оно и к лучшему. Порой так выматывался, что засыпал, едва коснувшись головой подушки. В такие дни его не мучили кошмары и дурные мысли, провоцировавшие бессонницу, которая стала частым гостем в его взрослой жизни. Ему двадцать пять. На вопросы о личной жизни отшучивается, что ждет ту самую единственную. С родителями общается редко, ведь второму младшему брату повезло родиться бетой, а новое правительство усовершенствовало пропаганду, и теперь люди спокойно смотрели, как их братьев и сестер усыпляют. Брат полностью поддерживал режим, а мать с отцом настолько ушли в себя, что их будто и не было вовсе — два робота, запрограммированные на выполнение ежедневных задач. Звонок с урока звучит как спасение, но Чан не расслабляется. У него есть незаконченное дело. — Хёнджин, задержись, пожалуйста, — спокойно говорит он. Голова начинает кружиться, когда аромат становится ближе и ярче. Хочется выйти в окно, потому что невыносимо. Он с силой щипает себя за руку, а после сжимает в руке карандаш так, чтобы грифель впивался в ладонь. Боль отрезвляет. Остальные ребята не обращают на них внимания, последний урок как-никак, все торопятся поскорее покинуть стены школы или отправиться на факультативы. К тому же ученики давно привыкли, что Хёнджин остается после уроков истории, которую постоянно заваливает. Парень идет к нему скованно, засунув руки в карманы широкой толстовки. Он вжимает шею в плечи, но Чан знает, что это не поможет. Тут нужно совсем другое. Когда дверь кабинета закрывается за последним учеником, альфа достает из сумки баночку с таблетками, ставит перед парнем, а следом протягивает бутылку воды, которую Хёнджин с благодарным взглядом принимает. — У тебя опять закончились блокаторы? — тихо спрашивает он у омеги, чей запах дикой земляники не давал ему покоя весь урок. Хван живет с бабушкой в доме напротив дома Чана, и альфа знает, что у них не всегда хватает денег на дорогие препараты. Но все равно злится. — Я ведь сказал, что ты можешь прийти ко мне, я дам тебе их бесплатно. Ты хочешь, чтобы началась течка и они тебя вычислили? То, что эти идиоты не чувствуют наших запахов, еще не значит, что ты в безопасности! — Мне жаль, — Хёнджин опускает голову, и Чан сразу же остывает. Его злость — всего лишь проявление переживаний за парня, который и пожить толком не успел. Альфа чувствует за него личную ответственность с тех пор, как помог ему первый раз два года назад. — Я только утром заметил, что таблетки кончились, мне казалось, что должно было хватить еще на день… Хёнджин очень тихий и робкий. Он старается быть незаметным, кутается в большую для него одежду, прячет затравленный взгляд под очками в толстой оправе, сбривает волосы почти под ноль. И Чану от его вида всегда становится паршиво и больно. Потому что как бы тяжело ни приходилось альфам, омегам повезло еще меньше, ведь… — Они прислали мне письмо. Приглашение на обследование, — Хёнджин высыпает на дрожащую ладонь капсулу, проглатывает ее и запивает водой, жмурясь. На кончиках ресниц повисли капли слез, так и не скатившихся по щекам. …ведь альфы биологически ничем не отличались от обычного мужчины-беты. Ароматические железы под влиянием супрессантов обнаружить было почти невозможно, разве что в гон, когда они воспалялись. Но вот омеги… С омегами всё было сложнее, у них были органы, которых быть у обычного мужчины не должно. Они полностью формировались годам к восемнадцати, у кого-то чуть раньше, и тогда их можно было обнаружить при сканировании. Каждый парень получал такое письмо «счастья» в выпускном классе. Для омеги это означало одно из двух — либо уйти в тень, жить вне закона, пугаясь каждого шороха, либо смерть. Чан падает на свой стул и безвольно опускает руки. Смотрит в одну точку, молчит. Думает. Хёнджин шмыгает носом и трёт глаза рукавами толстовки. Весна в этом году аномально ранняя, за окном всё цветёт и пахнет, слышится громкий радостный смех, от которого у Чана просыпается желание взять в руки автомат и устроить массовый расстрел. Потому что так нельзя. Потому что они не животные и не «особи». Они тоже люди. Тоже чувствуют, тоже любят, тоже боятся, тоже болеют, тоже сопереживают. И тоже хотят смеяться. Открыто, искренне, беззаботно. Он подвозит Хёнджина домой, нарушая собственный запрет на прилюдное особое отношение. А потом, когда Джинни, тихо поблагодарив, собирается покинуть салон автомобиля, Чан хватает его за руку, задерживает и, глядя в глаза, не просто говорит, даёт обещание: — Я что-нибудь придумаю. У него меньше двух недель.

✤✤✤

В сезон дождей их спальный район становится серым и мрачным, но Хёнджину нравится. Окно в его спальню загораживает старый клён, и омега любит тень, которую он дарит в жаркие дни, аромат листвы после дождя и шепот ветвей, под который засыпается лучше всего. Он скрывает любопытного парня от глаз посторонних, но позволяет видеть окно и балкон третьего этажа в доме напротив. Учитель курит, особенно когда его мучает бессонница. Вряд ли кто-то в школе подозревает, что идеальный мистер Бан имеет такую вредную привычку. Но Джинни знает. Знает, во сколько тот просыпается — первым делом альфа открывает плотные шторы в спальне, а после идет на маленькую кухню и включает подсветку на вытяжке. Знает, во сколько тот засыпает. Хёнджину нравится додумывать то, что он не видит: как Чан, взлохмаченный после сна, варит себе кофе и ёжится, зевая. Может, он делает лёгкую зарядку перед душем. А перед сном смотрит телевизор в крохотной гостиной. Пьёт пиво по выходным. Много читает и надевает очки, когда проверяет домашние задания… Это не одержимость. Это восхищение героем и желание быть ближе к единственному человеку в окружении, который его понимает. Благодаря Чану Джинни прожил на два года больше, чем мог бы. Благодаря Чану у него всегда есть таблетки и крепкое плечо, на которое можно опереться в вопросах их запрещенного законом существования. Два года назад, когда в очередной раз прервались поставки супрессантов, а скромные запасы, купленные бабушкой, закончились, Джинни спешил домой со школы, понимая, что его накрывает первой течкой. Ужасные ощущения, но они ничто в сравнении с животным ужасом перед лицом грядущего, перед лицом неотвратимой смерти. Упав в узком проулке между двумя домами, не дойдя до своего меньше сотни метров, омега внезапно захотел ощутить тепло другого человека. Ласку, нежность и любовь, не те, что получал от скупой на эмоции бабушки, а иного толка, более постыдные, смущающие и тем не менее горячо желаемые. Омега плакал не от боли уже и даже не от страха. Он плакал, спрятав лицо в рукавах толстовки, от кусучей обиды на эту долбанную жизнь. Хёнджин никогда не сможет влюбиться, не узнает, каково это — быть любимым. Какого это — быть омегой. Никогда не познает альфы, никогда не создаст семью. Никогда не сможет позволить себе быть красивым и раскрепощенным. Никогда не сможет наслаждаться своей сущностью и, с гордостью расправив плечи, идти по жизни. Он ждал в той подворотне смерти. Беты не чувствуют запахов, но каждый из них, благодаря брошюрам, направо и налево раздаваемым государством, знает признаки начала циклов у «особей». Осталось лишь дождаться первого прохожего, и ему конец. Он ждал смерти. Но дождался Чана. Случайность или провидение — чёрт его знает. И ведь удержался, не набросился голодным зверем, хотя Хёнджин был первым омегой, запах которого он почуял, Чан сам об этом проговорился случайно несколько месяцев спустя. Нет, он был напуган не меньше, когда увидел Джинни в плачевном состоянии, свернувшегося в клубок на побитом жизнью асфальте. Насильно впихнул пилюлю в рот, напоил водой, на руках отнес домой и сдал бабушке. А через час вернулся с несколькими банками супрессантов. Но всё кончено. Теперь даже его герой не сможет ничего сделать. Хёнджин знает, что скоро умрет. Результаты обследования станут для него билетом в один конец, и даже если слезы тихо стекают по щекам, Джинни не боится. Он и так прожил дольше большинства, нельзя быть жадным. Он сидит у окна на шатком стуле, сложив руки на подоконнике, и смотрит в окна квартиры на третьем этаже. Это всё, что ему позволено — украдкой воровать кусочки чужой жизни, не имея права стать ее частью. Пока он лишь обуза, а скоро и вовсе исчезнет, но Чан продолжит жить. Он мог бы построить семью с девушкой-бетой, но одиночество — осознанный выбор альфы, и Джинни его даже понимает. Нельзя говорить о доверии, когда скрываешь от партнера свою сущность, а без него любые отношения — мука. Хенджин бы… Глупо отрицать. Конечно же, он думал. Чан второй альфа в его жизни и единственный, кто вызывал чувства далеко не приятельские. Было плевать на разницу в возрасте, на статус. Хёнджин бы хотел жить дальше, хотел бы испытать все прелести влюбленности, хотел бы выйти замуж, завести детей. Хотел бы видеть воочию, а не в своих фантазиях, какой Бан Чан с утра, знать наверняка, о чем он думает длинными ночами, когда не может уснуть и курит одну за одной. Но ничего этого не будет. И в Хёнджине слишком много сожалений о том, что он никогда не сможет прожить.

✤✤✤

Чан приходит к нему под покровом ночи на исходе второй недели. Он звонит и шепотом просит взять только самое необходимое и выйти на улицу. Внутренний ребенок Хёнджина взбудоражен, потому что всё это немного похоже на шпионские игры, и рациональной стороне парня тоже хочется думать, что он стоит на пороге захватывающего приключения. Такие мысли явно лучше суровой реальности, в которой он собирается сбежать неизвестно куда с учителем, пока законопослушные и правильные горожане спокойно спят в своих домах и не переживают о том, что завтра к ним может заявиться отряд ликвидации. Хёнджин, закинув на плечи рюкзак со сменной одеждой и документами, заглядывает в комнату спящей бабушки, прикусывает губу в сомнении, но подходит и присаживается на край постели. Берет морщинистую ладонь в свои тонкие, ледяные от волнения руки и прижимается к ней щекой. Он бабушку любит. Она воспитала его, после того как родители омеги попали под ликвидацию, сохранила ему жизнь. Но оба прекрасно понимали, что дни парня сочтены, и напряжение висело в воздухе их маленькой квартиры с тех пор, как Хёнджин получил письмо «счастья». — Спасибо за всё, — шепчет Джинни тихо, прежде чем встать с постели и направиться к выходу, пока совсем не расклеился и не начал реветь, как маленький. — Люблю тебя. — Чан позаботится о тебе, дитя, — догоняет его хриплый голос у двери спальни. — Не доставляй ему проблем только. И береги себя. Может, когда-нибудь… — не договаривает. Лишь в темноте видно слабый взмах руки. — Когда-нибудь, — повторяет Хёнджин и, набросив капюшон толстовки, выбегает на улицу, где его ждет учитель. Они едут долго. Чан предпочитает старые дороги, которыми редко пользуются, а Джинни не задает вопросов, только смотрит в окно и кусает губы. Все больше километров отделяет их от старой жизни, и если для омеги это возможное спасение, то для Чана, как считает его бывший уже ученик, сплошное неудобство. У альфы была хорошая жизнь, крепкий фундамент, хорошая легенда и постоянный запас блокаторов. Его любили и уважали соседи, коллеги и ученики. Ни у кого даже мысли не возникало, что опрятный учитель Бан, всегда одетый с иголочки, всегда улыбающийся и доброжелательный, готовый прийти на помощь в любую минуту, их всех люто ненавидит и за день мог проиграть в своей голове сотни видов расправы над теми, кто загнал его и ему подобных в угол, над теми, кто убил его маленького невинного брата, над теми, кто соглашался с убийством тысяч, а может уже и миллионов детей, называя их животными и особями. Хёнджин этого тоже не знал, а потому чувствовал себя виноватым и в дороге старался не мешать Чану и лишний раз не просить остановиться, чтобы справить нужду или купить еды. Терпел, смотрел в окно на пролетающие мимо пейзажи до тех пор, пока не начинало тошнить, и гонял по кругу в голове одни и те же мысли, жаль, что ни одной хорошей среди них не было. Спустя почти двенадцать часов пути по пыльным старым дорогам они останавливаются у прогнившего пирса. Всё вокруг выглядит заброшенным, а ржавый катер с крохотной каютой, на который Чан переносит их вещи, доверия не внушает, но Хёнджин верит учителю и его решениям, поэтому никак своих опасений не выдает. Они отплывают достаточно далеко, чтобы не видеть берега. Тогда Чан глушит мотор, позволяя катеру покачиваться на мелких волнах, достает заранее купленную на последней остановке еду и заставляет омегу хорошо покушать и выпить блокаторы, хотя в этом вроде бы и нет смысла — они здесь совершенно одни. Но Джинни понимает. Внезапная течка или гон им сейчас совершенно ни к чему. — Поспим и поплывем дальше, — говорит Чан, собирая пустые упаковки в пакет. Он полдня провел за рулем и устал неимоверно, но к такому привык, а Хёнджин не спал в пути, видимо, из глупой солидарности, и выглядел не очень хорошо. Не хватало еще, чтобы тот заболел в пути. — Куда? — робко спрашивает Хёнджин. — Туда, где нас никто не найдет, — устало улыбается альфа и сжимает руку омеги в своей, пытаясь хоть немного поддержать. Честно говоря, бежать вместе с Джинни он не собирался, полагаясь на старого друга, ушедшего в тень. Чан ему доверял, как себе, и знал, что тот доставит омегу в безопасное место в целости и сохранности. Потому что зачем он Хёнджину? Просто знакомое лицо? Он много думал об этом, понимал, что прикипел, понимал, что засматривается на единственного омегу, которого встречал во взрослом возрасте, и считал всё это неправильным. Он для Джинни сосед, учитель. У них разница почти восемь лет. «Остановись!». «Нельзя!». И Чан останавливал мысли, сворачивающие не туда, мысленно обматывал Хёнджина колючей проволокой, навешивал предупреждающие знаки. Это всё подавленные инстинкты, не более. И кто бы что ни думал, он не животное, хоть и альфа. Но все его метания и решения были напрасными. Чанбин, его друг детства и один из немногочисленных членов группы чудом выживших альф и омег, был недоступен, а его супруг Феликс по телефону говорить отказался. Лишь сказал, что встретит их лично в назначенном месте. У Чана выбора не осталось, ведь в одиночку он Хёнджина не отпустил бы — путь предстоял неблизкий и опасный. Больше недели он потратил на составление маршрута и сбор всего необходимого. Написал заявление об увольнении, расторг договор аренды, выставил на продажу вещи, которые не смог бы взять с собой. Субботу провел у родителей, понимая, что уже не вернется. Мать долго гладила его по голове, а на прощание пожелала удачи, чего никогда не делала. Будто всё поняла. Места в каюте мало, а температура за бортом ниже, чем хотелось бы. Альфа и омега жмутся друг к другу под тонким пледом, и Хёнджину тепло в крепких объятиях взрослого мужчины. Огорчает лишь отсутствие запаха — Чан пахнет очень приятно и тепло, Джинни не знает чем, лишь раз едва уловил, но больше не мог забыть. И перед тем, как провалиться в сон, он позволяет себе помечтать, что в месте, в которое они стремятся, им больше не нужно будет скрывать свои запахи и свою сущность, не нужно будет бояться за свою жизнь. И, возможно, он сможет отрастить волосы, как всегда мечтал, и носить более утонченную одежду. Возможно, он сможет стать красивым, к чему всегда стремилась его суть, и что всегда приходилось себе запрещать.

✤✤✤

Восемнадцатилетие настигает Хёнджина посреди кажущихся бескрайними вод. Он кутается в куртку Чана, жует шоколадный батончик, смотрит в широкую спину альфы, управляющего катером, и, возможно, впервые за всю свою недолгую жизнь чувствует такое спокойствие. Плечи его расслаблены, а в голове нет мыслей о том, как прожить еще один день и не стать жертвой системы, очередной «особью» в длинном списке ликвидированных. Это их третий день на катере, запасы еды понемногу подходят к концу. Утром Чан поздравил его, вручил горсть шоколадных батончиков и пару теплых мягких носков — очень в стиле Чана, подарить что-то практичное. Тем не менее Хёнджин был в восторге от сиреневого цвета и яркого принта с котятами, он себе таких девчачьих, омежьих, вещей не позволял никогда. В прошлом году учитель в качестве подарка принес ему маленький торт и коробку подавителей, которым бабушка радовалась даже больше самого Хёнджина... При мысли о бабушке сердце болезненно сжимается. Как она там одна? Совсем ведь сдала в последние годы... Джинни незаметно смахивает набежавшие слезы и жадно пьет воду, в попытке проглотить вставший комом в горле шоколад. На четвёртый день Хёнджин просыпается позже Чана и, покинув каюту, первым делом видит приближающуюся землю. Остров в нейтральных водах, в прошлом столетии служивший сразу нескольким странам свалкой, ныне был обитаем. Между гор мусора прорастала жизнь. На части, освобожденной от отходов, строились из того, что было под рукой, дома, маленькие и неказистые, но окрашенные в яркие цвета, будто так живущие здесь люди пытались компенсировать серость жизни. Пришвартовавшись к берегу, Чан собирает их вещи и помогает Хёнджину выбраться из катера на твёрдую землю. Чанбин постарался на славу, отметил про себя альфа, осматриваясь. Друг давно зазывал его переехать сюда и перестать скрывать свою суть, но Чан предпочитал оставаться среди врагов и помогать тем, кому мог помочь, отправляя на этот остров всех, кто был на краю. Они присоединялись к местной общине, сортировали мусор, который копился здесь десятилетиями, что-то сжигали, из чего-то строились. При последнем созвоне Бин хвастался, что ему удалось привезти несколько установок вроде измельчителя и пресса для мусора. Электричество раньше было только от бензиновых генераторов, но с недавних пор в поселении появились солнечные батареи. Связь — только спутниковая, мобильных вышек, разумеется, не было. Соседние государства знали, что они здесь обитают, но нейтральность острова и в целом беспроблемность местных способствовали тому, что пока на них закрывали глаза. Обе стороны понимали, что они долго не протянут, если их решат уничтожить, никто не заблуждался на этот счет. И все же, рискуя в любой момент быть уничтоженными, стесненные среди гор зловонного хлама, они могли быть собой. Их встречает Феликс, омега с белоснежными волосами до плеч, и первое, что вызывает у Хёнджина удивление и неподдельный восторг, — его небольшой, но уже вполне заметный округлый животик. Второе — цветочный аромат, который парень не скрывает. Отсутствие страха и некая омежья нежность заставляют даже позавидовать. Хёнджин опускает взгляд и неосознанно прячется за широкой спиной Чана, вцепившись в лямку рюкзака. Он внезапно чувствует себя еще более неказистым, чем обычно, в своей любимой толстовке и широких застиранных джинсах. — Чанбина нет уже почти месяц, — тихо, с тоской и испугом за дорогого человека, говорит Феликс Чану, пока ведет их куда-то, мимо альф и омег, мимо маленьких домов, мимо играющих в догонялки детей, мимо небольших огородов. — Он не выходит на связь. — Джисон здесь? — спрашивает Чан, а после поворачивается к отстающему на шаг Хёнджину, берет его за руку и ведет рядом с собой, вгоняя парня в краску. — Не отставай, Джинни. — Джисон уплыл четыре дня назад за ним. Сказал, что больше не будет ждать. Минхо закатил скандал, — Феликс усмехнулся криво и бросил внимательный взгляд на Хвана, прежде чем снова посмотреть на Чана. — Я его понимаю… Так же поступил бы. Хёнджин не особо вникал в их разговор, больше увлечённый изучением новой местности. На горизонте, вдали от поселения, виднелись горы мусора, а ветер приносил с той стороны запах гари и гнили, но местные будто привыкли и уже не обращали внимания. А вот у омеги с непривычки голова разболелась от такого обилия запахов. Поразительно, насколько в людях сильна жажда жизни, что они согласились на существование в месте, совершенно для этого непригодном, и по мере сил наводят порядок, оживляют природу и оживают сами. Кто-то создан для разрушения, а кто-то — для созидания, и очень несправедливо, что первых больше, их слово громче, и потому они сильнее. Хёнджина селят в длинном одноэтажном доме, который служит одиноким омегам общежитием. У него есть свой вполне удобный матрас, подушка и одеяло, несколько вешалок на самодельных рейлах из труб и пластиковый ящик для вещей. Сначала хочется от этого «богатства» просто расплакаться, но потом он вспоминает, что поменял привычный комфорт городской квартиры на жизнь, и слезы сами собой высыхают. Он трудится наравне с остальными. Утром помогает с приготовлением еды, днем сортирует мусор, надев респиратор и перчатки, которые принес ему Чан. Вечером он не отлипает от учителя, сидит рядом с ним на косой скамейке у дома альф, почти копии омежьего, и по-настоящему отдыхает. Рядом с Чаном ему спокойно, а еще Джинни нравится его аромат — альфа пахнет, как костер, в который бросили душистые травы. О побеге они не говорят, прошлое не вспоминают, дальше чем на пару дней не загадывают. Все их разговоры о настоящем, о планах на завтра, о том, что носки порвались и жуки здесь какие-то слишком огромные, чтобы не визжать при виде них. Чан говорит, что хочет построить дом, потому что личного пространства в бараках совершенно нет и он к такому не привык. Хёнджин молчит о том, что хочет с ним, только расковыривает дырку в рабочих джинсах беспокойными пальцами. Ему восемнадцать, и он влюблен в альфу, который старше него достаточно, чтобы вызвать осуждение. Он на других даже не смотрит, хотя среди общинных есть его ровесники, но и навязываться, портить Чану жизнь Джинни не хочет. От первой влюбленности сладко, но от расстояния между ними — больно, и эта двойственность, которую дарит сильное искреннее чувство, делает из Хёнджина мазохиста, потому что, как бы горько ни было, он все равно летит к Чану, как глупый мотылек к лампочке, обжигается, но подлетает вновь и вновь. Чанбин и Джисон возвращаются через пару недель после прибытия Чана и Хёнджина. Омега в их дела не вникает, только вечерами приносит Чану кружку травяного чая да наглеет немного, укладывая голову на широкое плечо. Ворует редкие моменты близости и жар крепкого тела. Он боится, что скоро и это ему будет недоступно: альф на острове меньше, чем омег, а Чан — завидный мужчина, на которого заглядываются. Некоторые и вовсе без стеснения флиртуют, порой переходя грани приличия. Хёнджин такие моменты ненавидит и торопится уйти, спрятать глаза, не выдать себя, а потом вытирает злые слезы где-нибудь в закутке, где его никто не увидит. Потому что он не имеет права на ревность и злость. Он вообще на Чана никаких прав не имеет.