Trauminsel

— Отвали, — отмахивается Хёнджин от чересчур надоедливого ухажёра по имени Химчан. Расправив последнюю влажную простыню на верёвке, поднимает пустую корзину с земли и идёт в сторону хозяйственного блока. Последние дни ветра дуют ледяные, и чуть влажная кожа на руках тут же краснеет от холода. Тёплые перчатки, пошитые Феликсом, лежат в карманах, но Джинни их бережёт и носит редко. — Да ладно тебе, Хван, пойдем на свидание, чего ты ломаешься? — фыркает альфа, догоняя его. Вот ведь привязался. — Из кого тебе еще выбирать? Чего носом крутишь? Джинни поджимает губы и ускоряет шаг. Сверстников омеги на острове действительно можно было по пальцам сосчитать, но для Хёнджина это был вообще не повод. Уж лучше он останется одиноким до конца своих дней, чем будет соглашаться на первого попавшегося альфу. Он не будет заводить отношения с человеком, к которому ничего не чувствует, не будет, как некоторые здешние омеги, жить надеждой, что чувства появятся со временем. Химчан не дурен собой, даже можно с натяжкой назвать красивым. От тяжелой физической работы у него появились весьма внушительные мышцы, и некоторые считали его внешность чуть ли не эталонной. Да только разве в обертке дело? Хёнджину не нравилась его наглость и то, что он не слышал слова «нет». Этого было достаточно, чтобы понять — им не по пути. Да и вообще, в сердце уже место занято. — И правда, чего носом крутишь? — тут же влезает Минджун, услышав последнюю реплику альфы. Джинни заходит в помещение, оставив незадачливого ухажера мяться в дверях — хозблоком заведовал Минхо, а его тут откровенно побаивались. — Такой парень хороший, и тебе подходит как раз. Хватит уже на старших пялиться, мал еще. Хёнджин с психом бросает корзину на пол перед болтливым омегой. Конечно же, он замечал взгляды Минджуна на Чана и его чрезмерно откровенный флирт, от которого альфа вежливо отшучивался. То, что этот парень мысленно уже вышел замуж за бывшего учителя и родил ему пару детишек, видели все, но как бы он не бился, все полгода жизни на острове Чан стойко выдерживал его нападки, оставаясь невозмутимым и отстраненным. Но все же Хёнджин ревновал. Сильно, жгуче. Ревность съедала его изнутри и селила в голове ужасные мысли. Сейчас ревность нашептывала ему, что стоит проучить этого омегу, вцепиться в наглое лицо ногтями, да выдрать пару клоков волос. — Через полгода мне исполнится девятнадцать, — Джинни сдерживает порыв, хотя кулаки так и чешутся, и вскидывает подбородок, окидывая соперника ледяным взглядом. — Я буду совершеннолетним. — Ты думаешь, что это что-то изменит? — продолжает насмехаться Минджун. — Ты все равно останешься для него бывшим учеником и ребенком, что младше него на восемь лет, — омега уже не скрывает, что речь идет лишь об одном конкретном альфе. — Не замахивайся на то, что не сможешь проглотить, малыш. — Отличный совет. Себе его и посоветуй, — шипит Хёнджин и тут же ойкает, хватаясь за ухо. — А ну брейк, мальчики, — Минхо держит обоих нарушителей спокойствия за уши и переводит взгляд с одного на другого. Не в первый раз он наблюдает такие сцены. — Что я говорил? — Никаких разборок в твоих владениях, — хором отвечают Минджун и Хёнджин, прожигая друг друга глазами. — Вот именно, — кивает Ли и отпускает их, а потом грозно смотрит на Химчана, наблюдавшего за этой сценой, и Хёнджину хочется провалиться сквозь землю от понимания, что этот придурок всё слышал. Наверняка растреплет увиденное по всей немногочисленной тусовке молодняка. — А ты что тут забыл? Ничего не видел и не слышал, понял? Иди займись делом. Химчан, испуганно кивнув, исчез, словно его ветром сдуло, — спорить с Ли Минхо себе дороже, тот не только за словом в карман не лезет, но и обладает весьма тяжелым ударом. К тому же его альфа следил за порядком в общине, особо буйных лично отвозил обратно на полуостров. Никто этим двоим дорогу переходить не хотел. — Долго ты еще собираешься с ним бодаться? — тихо спрашивает Минхо у потупившего взгляд Хёнджина, когда Минджун, ворча под нос, вернулся к большим резервуарам, в которых приходилось стирать и полоскать бельё. — Он первый начинает, — омега и сам понимает, как по-детски звучат его слова, но ведь они правдивы, он никогда первым разговоры с Минджуном не заводил, тот сам вечно лез к младшему, всё пытался задеть, подколоть, прочитать нравоучения. Будто… Будто тоже видел в Хёнджине соперника. — Просто игнорируй его, — устало вздыхает Минхо и лохматит младшему отросшие волосы. — Ты же знаешь, что он бесится из-за игнора со стороны Чана. Что с тобой он возится, помогает, а ему всегда отказывает. Ты и так превосходишь его, понимаешь? — слова старшего разжигают внутри Джинни искру наивной надежды. — Тем более не стоит при других намекать на свои чувства к нему. Тебе ничего не будет, спишут на возраст, да и дело с концом, а Чану жизни не дадут… — Но он ведь ничего не делает! — взрывается возмущением от тонкого намека омега. — А людям не всегда нужны поступки и доказательства, чтобы других осуждать да клеймить, — тут же осаживает его Минхо серьезным взглядом и поучительным тоном голоса. — Если считаешь себя взрослым, то начни думать о последствиях своих слов и поступков. Хёнджин окончательно сдувается и через силу кивает. Он и правда всё ещё ребёнок, видимо, раз глупый такой и не понимает элементарных вещей. Идёт на поводу у чувств, игнорируя здравый смысл. Он ведь никогда себя не простит, если станет причиной проблем Бан Чана. Хёнджин — открытая книга перед старшими, более опытными омегами. Минхо и Феликс его чувства к бывшему учителю разглядели чуть ли не с первой минуты знакомства, и даже противный Минджун быстро понял, в чём дело. Если так дальше пойдёт, скоро весь остров будет в курсе, что Хёнджин влюблён в Чана, а там и до самого альфы слухи дойдут, и тогда омеге ничего не останется, кроме как броситься в океан, потому что как жить после такого сможет, Джинни не представлял. Он же в глаза альфе никогда больше не посмотрит. Ему действительно пора повзрослеть и стать мудрее, пока не испортил всё окончательно.

✤✤✤

Между ними ничего, кроме редких дружеских объятий, но постепенно и это Хёнджин сводит на нет. Он перестает приходить вечерами с чаем к альфе, не укладывает голову на плечо, выстраивает между ними стены, отдаляется, хоть и невыносимо больно. Он думает, что пройдет, нужно лишь до неизвестной степени зачерстветь, и тогда все наладится. Вспоминает, что за пределами орбиты альфы тоже существует жизнь, которую можно попробовать. Джинни отращивает волосы, как давно мечтал, носит браслеты из цветных стеклышек, омытых морем. Джисон сделал в них отверстия по просьбе омеги, и теперь парень передвигался с приятным перезвоном, как музыка ветра в человеческом обличье. Феликс сшил ему пару красивых, легких рубашек, которые омега бережет и носит лишь в свободное от дел общины время, которое выпадает нечасто, но иногда вечерами просто достает их и любуется. Он все еще отказывается от предложений сходить на свидание и ни с кем особо не дружит, кроме Минхо и Феликса. С ними Хвану интересно, несмотря на то, что они старше, ближе к возрасту Чана, чем к его, и Джинни все больше времени проводит с ними в хозяйственном блоке. За работой и разговорами время пролетает безумно быстро. Казалось, что он только неделю назад сошел на берег этого острова, а на деле прошло больше восьми месяцев. Чанбин, укачивая сына на руках, посмеивается над лицом Чана, когда тот понимает, что Джинни обращается с просьбами к кому угодно, кроме него. Альфа начинает беспокоиться, что обидел случайно, оттолкнул чем-то. Но Хёнджин при встрече так же ярко ему улыбается и смотрит открыто, как раньше. Возможно, он просто вырос, обзавелся новыми связями, и ему теперь нет нужды цепляться за своего бывшего учителя? Чану невдомек, что при встрече Джинни смотрит так, чтобы впитать в себя побольше альфы до следующей встречи. Что не обидел он его ничем, просто омега защищает его от самого себя, своей юной глупости и чувств, которые изгнать всё никак не получается, ведь сердце не слушает приказов, своевольничает, бунтует. Теперь Хёнджин игнорирует подначивания Минджуна, как и его самого, делая вид, что омеги и вовсе не существует. Он отводит глаза, когда видит рядом с Чаном других, из простых бесед трагедий не раздувает, но от щемящего неприятного чувства в груди взрослый подход избавиться не помогает. — Сегодня вечером соберемся в столовой, — говорит Минхо в середине рабочего дня, когда омеги делают перерыв на обед. Хёнджин без энтузиазма подцепляет палочками кусочек рыбы. От морепродуктов уже откровенно подташнивает, но остальные запасы подходят к концу, и их тщательно экономят до следующей вылазки на большую землю. — Чанбин и Чан собираются за припасами, устроим небольшой праздник, — они всегда так делали, когда альфы из общины отправлялись на полуостров, ведь был шанс, что они не вернутся. — Чан тоже? — тихо сипит Джинни, роняя палочки в тарелку, которые не сумел удержать в задрожавшей руке. — Почему… Почему он? — Сам вызвался, — отвечает Минхо, с жалостью глядя на младшего, у которого в глазах собираются испуганные слезы. — Зачем? А если что-то случится? — Чанбин выбирается на большую землю почти каждые два месяца, — подает голос Феликс. — Мне тоже страшно каждый раз, но кто-то должен это делать. Мы все еще не можем выжить только на том, что ловим и выращиваем на острове. Земля здесь испорчена, почти ничего не растет. Если бы Бинни и Джисон не привозили понемногу почву, у нас бы и огородов не было. Сейчас похолодало, а теплицы всего две — на всех этого не хватит. — Но Чана могут искать… — исчезновение учителя в одно время с учеником не могло не вызвать подозрений, даже если Чан уволился по собственному желанию. — Пусть… Пусть плывут другие! У нас больше альф нет, кроме Чанбина, Джисона и Чана? — страх, как это часто бывает, начинает перерастать в бессильную злость. Минхо и Феликс переглядываются понимающе. — Есть, конечно. Только от части толку нет, а часть — специалисты, работающие с оборудованием и умеющие его чинить. Ими рисковать никто не будет. Хёнджину стыдно становится за свои мысли, когда понимает, что мысленно сравнивает ценность жизни Чана с теми, от которых, по словам Феликса, толку нет, и первая сильно перевешивает. Разговор на этом и затухает. Каждый омега погружен в свои мысли, аппетита и до этого не было, а тут вовсе пропал. Но еда слишком ценна, чтобы отказываться, даже если рыба встает поперек горла. Доедают все, всё и всегда.

✤✤✤

Чан долго смотрит на Хёнджина, пока вокруг люди шумно общаются и радуются редкой возможности просто отдохнуть и выпить скромные запасы алкоголя. Омега за эти месяцы стал более спокойным, открытым. Красивым, чего уж там. Он всегда был симпатичным, но теперь, когда можно было быть самим собой, Хёнджин расцветает. Он, как упрямый одуванчик сквозь асфальт, прорастает ярким пятном посреди гор мусора, хорошеет с каждым днем. И Чан невольно вспоминает разговор с Минхо, случившийся через пару недель после их прибытия на остров. — Этот малыш влюблен в тебя, — сказал тогда омега. Проницательности ему было не занимать. — Да и ты… Как дракон над сокровищем трясешься. — Он мой ученик, — ответил Чан, потирая лицо ладонями и устало выдыхая. Он правда заботился о Хёнджине, оберегал его, но ведь как иначе? Он сам его привез сюда и чувствовал ответственность за этого растерянного в новых условиях ребенка. — Всё остальное — инстинкты, — Чан упрям, но не отрицает, что порой думает не о том и мысли эти его пугают. — Мне сложно с ними справиться, особенно сейчас, когда перестал принимать подавители… — Ты долго себя подавлял, так что это нормально, что тебе сложно, — пожал плечами Минхо. — Но я не про это спрашивал… — Нет в этом ничего нормального! — резко перебил его альфа, принимаясь ходить туда-сюда, как загнанный в угол зверь. — Поэтому, пожалуйста, отвлеки его, познакомь с другими ребятами. Я понимаю, что он видит во мне защитника и опору, понимаю, что долгое время он мог доверять только своей бабушке и мне. Но не хочу, чтобы он путал эти чувства с влюбленностью. — Ты такой дурачок, Чан… — снисходительно покачал головой Минхо, но просьбу его выполнил и больше этот разговор не заводил, хотя порой очень выразительно сверлил взглядом. Чан верил, что поступает правильно, что всё к лучшему. Но теперь, когда Хёнджин сидит весь вечер грустный, почти не участвует в разговорах, не ест и лишь иногда робко делает маленькие глоточки алкоголя, он уже не так уверен в своих решениях. Он обеспокоен его состоянием, потому что омега выглядит болезненно. — Ты плохо себя чувствуешь? — не выдерживает Чан. Хёнджин сидит за столом напротив него, чуть в стороне, так что альфе приходится податься вперед, чтобы тот его услышал. Омега вскидывает голову и растерянно смотрит на него, поджимая губы. — Заболел? Джинни, замерев на пару долгих мгновений, неуверенно кивает. — Идем, провожу тебя до дома, — говорит Чан, вставая из-за стола. Он игнорирует любопытные взгляды, помогает Джинни надеть тёплую куртку и заматывает шарфом так, что видно только удивлённые глаза с тёмными кругами под ними. Зима на острове не холодная сама по себе, но сырость и пронизывающие ветра пробирают до костей похуже любого мороза. — Не замёрз? — спрашивает Чан, пока они идут в сторону общежития, до которого всего-то минуты три неспешным шагом. Хёнджин отрицательно качает головой, продолжая молчать. — Всё ещё чувствуешь себя плохо? — И снова безмолвный жест в ответ. Альфа не понимает до конца, что чувствует, когда Хёнджин ведёт себя вот так, но точно знает одно — ему это не нравится совсем. — Я тебя чем-то обидел? — Что? Нет! — Джинни наконец поднимает голову и смотрит на альфу в удивлении. Он и подумать не мог, что тот воспримет всё так. — Нет, конечно! — Тогда почему ты так себя ведёшь? — Чан терпелив, он не давит, и вопрос, несмотря на тяжесть, скрытую за ним, звучит легко. — Как? — Как-будто я сделал тебе что-то плохое. Они останавливаются на углу дома омег, скрытые в тени. Сегодня из освещения — лишь звездная ночь и полная луна. Хёнджин делает первую глупость за этот вечер и хватается пальцами за рукав куртки альфы, слегка дергая его, не до конца отдавая отчет своим действиям. «Как маленький», — проносится в голове омеги, и он тут же отпускает его и делает шаг назад. — Вам обязательно плыть завтра? — тихо спрашивает он, пряча ладони в рукавах куртки. — Обязательно, — Чан душит в себе порыв сделать шаг следом за ним, сократить расстояние. Ненормально всё это. Надо закончить разговор и уйти поскорее, сбежать, пока дров не наломал. Чану не нравится терять контроль, но рядом с Хёнджином с каждым разом всё сложнее его удержать. Сейчас идея уплыть обратно на полуостров и не возвращаться кажется не такой уж плохой. Скорее наоборот, выглядит спасением. — Многие припасы на исходе, и нам нужны гвозди и шурупы для стройки. Мы и так оттягивали сколько могли. — А если что-то случится? — голос Джинни в конце срывается, он шмыгает носом и трёт глаза. — Вдруг они вас ищут? — Ты переживаешь? — мягко улыбается Чан, когда понимает причину вялого состояния Хёнджина, и все же делает этот чертов шаг, чтобы растрепать непослушные темные локоны омеги. Через кончики пальцев проходят электрические разряды, а запах парня становится ярче. У Чана перехватывает дыхание и сердце удар пропускает. Он отдергивает руку, прячет ее в карман и с силой сжимает в кулак, чтобы больше не своевольничала. — Не надо переживать, Джинни. Все будет хорошо. Чанбин сотню таких вылазок пережил… — Но когда мы приехали сюда… — Это исключение, — пытается успокоить старший. — Тогда вышла накладка с транспортом, пришлось искать новую лодку, искать машину, чтобы перевезти продукты и вещи в другой город… В общем, такое случается редко. Не переживай понапрасну. Легко сказать «не переживай». Хёнджин знает, что не будет ему покоя, пока альфы не вернутся целыми и невредимыми. Тогда же он делает вторую глупость, то ли от отчаяния и страха, что больше возможности может не быть, то ли алкоголь добавил смелости и безрассудства. Он подходит вплотную к опешившему от внезапной близости Чану, обхватывает его теплое лицо холодными ладонями, поглаживает кончиками пальцев чуть колючие щеки и прижимается губами к губам альфы, замирая от горячей волны, пробежавшей по венам. Убегая в дом омег, не оглядываясь, он уже точно знает, что ни с кем, кроме этого мужчины, целоваться не сможет. И пусть их первый поцелуй был совершенно невинным и длился считанные секунды, он все равно был самым лучшим и подарил столько эмоций, что омега захлебывается ими, падая на свою постель. Он улыбается сквозь слезы и прячет лицо в подушке. Альфа ему этого не простит, но как же хорошо было… Чан смотрит ему вслед, пока спина омеги не исчезает за дверью, достает руки из карманов, разжимает кулаки и видит кровь от впившихся в ладони коротких ногтей.

✤✤✤

Всё время, пока альфы отсутствуют, Хёнджин места себе не находит. Не только из-за переживаний за их благополучие, но и из-за самобичевания, которым он занимается с тех пор, как проснулся утром и осознал, что нагло поцеловал своего бывшего учителя. Как ему в глаза смотреть теперь? Как пережить разговор, который наверняка последует, как только Чан вернётся на остров, и не сгореть от стыда? Даже волшебство тех секунд, что их губы соприкасались, не способно затмить глупость его поступка и последствия, которые наверняка последуют. Было тяжело любить молча, на расстоянии, но каково же станет, когда ему вслух скажут, что его надежды напрасны? Хёнджин пытается забыться в работе. После хозяйственных работ, состоящих из готовки, стирки и починки одежды, он идёт помогать разбирать мусор, хотя уже давно этим не занимался. Ночью, ополоснувшись холодной водой, падал на свой матрас и моментально засыпал. На утро тело ломило, но боль эта была даже приятной, а главное — дурные мысли и впрямь посещали реже. Чанбин и Чан возвращаются через полторы недели. Собирать необходимое непросто. Иногда на свалке попадались вещи, которые удавалось продать после приведения в порядок, в основном винтаж, но это случалось крайне редко. Найти почти нетронутую разложением вещь — задачка не из легких. Так что жителям острова практически нечего было предложить в обмен на деньги, и многое приходилось просто воровать, а учитывая масштабы необходимого, быть при этом в десятки раз осторожнее. Время на полуострове и без того проходило нервно, но в совокупности все факторы выжимали альф покруче, чем соковыжималка лимоны. Джинни смотрит издалека, как они разгружаются, убеждается, что Чан в порядке, хоть и осунулся немного, а после теряет его из виду в суетливой толпе помощников и уходит в общежитие. Сегодня Минхо насильно отправил его на выходной, посчитав, что младший себя слишком загнал и должен отдохнуть. Поэтому омега прячется. Сидит на матрасе и штопает порванный рукав толстовки, лишь бы не попадаться на глаза Чану. Он боится того, что может в них увидеть. Временное уединение и самоедство прерывает Феликс. Он вплывает в общежитие, осматривает узкое длинное помещение, а потом переводит взгляд на младшего омегу. — Прячешься? — Нет, — тихо отвечает Джинни и тут же колет палец иглой, словно карма мгновенно наказала его за ложь. — С чего бы мне прятаться? — С того, что между тобой и Чаном что-то произошло, — ухмыляется старший довольно, будто разгадал интересную загадку. — Ты прячешься здесь, а он попросил меня передать тебе это, — Феликс поднимает пакет, который держит в руке, — и сбежал на склад, будто без него там не справятся. Так что колись, малыш, что у вас случилось? Хёнджин поджимает губы и отворачивается. Вот, значит, как. Чан теперь будет его избегать? Что ж, это всё ещё лучше, чем убивающее надежду «у нас никогда ничего не будет». Но всё равно больно. Он и сам не знает, чего хочет и как должна разрешиться ситуация, чтобы стало легче. — Я его поцеловал, — произносит он наконец едва слышно, но терпеливо ожидающий ответа Феликс его слышит и садится рядом, поставив пакет, набитый почти доверху, рядом с Джинни. — Вечером перед их отплытием. — Когда он пошел проводить тебя? — с искренним участием спрашивает блондин, тут же перестав улыбаться. Хёнджин лишь кивает в ответ и возвращается к шитью. Страсть как хочется заглянуть в пакет, но и страшится этого не меньше. Будь он на месте Чана, оставил бы там записку с просьбой больше не беспокоить. — Он тебя оттолкнул? Сказал что-нибудь? — Не успел. Я сбежал, — мямлит Джинни, не поднимая головы. Феликс тяжело вздыхает и мягко похлопывает его по спине в попытке поддержать. Сказать ему нечего. Он прекрасно понимает юного Хёнджина, который тонет в первых сильных чувствах. Но так же понимает и Чана. Видит, что тому мальчишка далеко не так безразличен, как он пытается показать, и знает, почему альфа не дает себе послаблений. Другой на его месте давно бы послал всё к черту да взял то, что ему так легко и доверчиво готовы отдать, наплевав на моральную сторону вопроса и разницу в возрасте. Хёнджину через несколько месяцев девятнадцать, он станет взрослым по законам, по которым они все до сих пор негласно живут. Разве играют эти месяцы большую роль? Для Чана — играют. Он всё никак не скинет с себя роль учителя, наставника, который может оберегать и помогать, но никак не испытывать романтические чувства к ученику. Альфа до сих пор не свыкся, что их прошлые роли здесь не имеют никакого значения. Что он уже давно не учитель, а Джинни — не его ученик. Прошлое осталось на том берегу. Там они не были собой, играли роли, да только некоторые маски так сильно въедаются в кожу, что снять их непросто. Хёнджин давно проживает себя настоящего, а Чан в своей голове так и остался на большой земле, где по утрам продолжает ходить на работу и отыгрывать правильного члена общества. — Наберись терпения, Джинни, — перед уходом говорит Феликс и пытается ободряюще улыбнуться. Ему жаль парнишку, сердце которого выбрало непростого человека для любви. Хёнджин откладывает толстовку, понимая, что шить ему сейчас хочется в последнюю очередь, и долго смотрит на пакет у своих ног. Кончиками пальцев приоткрывает его, заглядывает краем глаза, но почти сразу неверяще распахивает и смотрит на коробку вкусных конфет. Настоящий деликатес. Даже в прошлой жизни Джинни ел их всего пару раз, потому что были не по карману, про дни на острове и говорить не стоит. Сюда привозили разве что батончики и чаще протеиновые. Он варварски разрывает коробку, закидывает в рот первую конфету и щурится от наслаждения. В голове взрывается настоящий фейерверк в честь дня шоколада, а на языке — рай, не иначе. На третьей конфете Хёнджина посещает мысль, что это слишком щедро для того, кого собираешься отвергнуть, и губы помимо воли растягиваются в робкой улыбке. Никакой записки в пакете нет. Снова теплые носки, очень в духе Чана, мягкий спортивный костюм, новые кроссовки и набор резинок. Волосы у Хёнджина и впрямь отросли сильно и лезли в глаза, мешая работать. Джинни прижимает к себе подаренное, зарывается лицом в приятную ткань новой толстовки. Он одновременно счастлив и чувствует себя неловко, зная, что альфа потратил на него и без того ограниченные средства, оставшиеся после продажи вещей. Омега понимает, что рано или поздно им придется поговорить, но смелости не хватает сделать это в тот же вечер, и он отодвигает этот момент как может, трусливо избегая Чана каждый раз, когда тот хотел подойти и поговорить. Но, конечно, так долго продолжаться не могло. Чан, дав омеге немного свободы, отступил и перестал пытаться заговорить. Он догадывался, почему тот его избегает, а разговор с Феликсом только подтвердил его мысли. Альфа понимал младшего. Сам был в раздрае все полторы недели, что отсутствовал на острове, гонял одни и те же мысли и сомнения по кругу, думал, как лучше поступить. И это он, старше и опытнее, что говорить о юном Хёнджине, который наверняка сам своего поступка испугался и стыдится? Он в себе пусть не до конца и с трудом, но разобрался. Честно признался, что не только инстинкты тут замешаны, и пора бы прекратить себе врать и использовать такие отговорки. Хёнджин нравился ему как омега. Он бы хотел попробовать с ним строить отношения, но не сейчас. Пусть омега будет совершеннолетним, пожалуйста, чтобы альфа смог оставить себе хоть крупицу самоуважения. Об этом и хотел поговорить с Хёнджином. Объяснить, что чувствует сам, и узнать, что чувствует омега. Убедиться, что тот не путает влюбленность с восхищением и уважением. Что поцеловал его не под действием алкоголя и переживаний. И вскоре такой шанс ему выпал. После возвращения с полуострова Чан решил больше не тянуть и начал собирать материалы для строительства будущего дома вечерами, после выполнения всех обязанностей. Возвращался в бараки уставший уже затемно, когда разглядеть хоть что-то становилось невозможным, а тусклый фонарик окончательно разряжался. И в один из дней, по пути к дому, увидел Хёнджина, сидящего у самой кромки ледяной воды на корточках, обхватив колени. Его отросшие волосы были собраны в короткий хвостик на затылке, и Чана почему-то умилил этот вид до сдавившей грудь боли. Каким мог бы быть Хёнджин, живи они в нормальном мире, где не нужно прятаться и скрывать свою натуру? Чем бы занимался? Что бы любил? Встретились бы они тогда? И как бы смотрели друг на друга? Может быть, окруженный друзьями омега и не посмотрел бы на него никогда как на того, кого захочется поцеловать? Просто учитель, еще один противный взрослый, живущий будто параллельно, и их миры не могли бы пересечься за пределами часов, отведенных на занятия? Чан остановился в паре шагов от него и повернулся к морю, устремив свой взгляд в черноту водной ряби. Все заготовленные слова растерялись за несколько секунд, которые понадобились, чтобы принять решение и остановиться, прекратив эти догонялки. Хёнджин посмотрел на него, вскинув голову, и тут же отвернулся, покраснев. — Я сегодня понял, что скучаю по кошкам и собакам, — произнес омега спустя пару минут тишины. — Не знал, что у тебя были питомцы, — удивленно вскинул бровь Чан. За всеми заботами он даже не заметил, что им чего-то не хватает, но теперь, когда Джинни заговорил об этом, альфа и сам почувствовал необъяснимую тоску по пушистым товарищам. — Не было, — омега внезапно улыбнулся, как давно не улыбался, и сам уже позабыл, что так умеет — открыто, искренне, немного шкодливо. — Соседский кот часто забирался на наш балкон, и тогда я тискал его сколько мог, а он громко тарахтел, пока бабушка нас не ловила. Она была против животных. Ну, знаешь, шерсть, запах… — Чан сам ему сказал перейти на «ты» почти сразу, как они приплыли сюда, но до сих пор было волнительно так обращаться к старшему. — А еще собачники разрешали гладить своих песиков. И я подкармливал бродячих кошек. На карманные деньги покупал корм… Чан, слушая его, тоже улыбается. Омега открывается ему с совершенно иной стороны, и так странно понимать, что таких нераскрытых граней в Хёнджине еще очень много. Он знает его и не знает одновременно. — В следующую вылазку привезу тебе и кота, и собаку, — легко говорит он, понимая, что правда это сделает. — Они здесь выживут? — с сомнением, но загоревшимися искрами в глазах спрашивает омега. — А почему бы им не выжить? Чем городские помойки лучше нашей? Оба фыркают, когда негласно приходят к одинаковому выводу, что и сами ничем не лучше тех бродячих животных, живущих на свалках. И эта мысль уже не причиняет такого вреда, как несколько месяцев назад. Внезапно Хёнджин встает на ноги, решительно смотрит на бывшего учителя и делает глубокий вдох, будто готовится к бою. — Я тебя люблю, — выдает на одном дыхании, сжав руки в кулаки. У Чана сердце сбивается с ровного ритма и грохочет о грудную клетку, будто пытается вырваться, выпрыгнуть прямо в руки этого смелого парня и остаться там навсегда. — Не знаю, когда это началось. Может, в тот день, когда ты спас меня в подворотне, а может, я влюблялся постепенно, потому что, честно говоря, как можно в тебя не влюбиться? — на этом вся смелость куда-то исчезает, и, потупив глаза, Джинни шумно сглатывает, моргает, прогоняя отчего-то набегающие слезы, но упрямо продолжает говорить, пусть и намного тише: — Я давно хотел тебя поцеловать… И не собирался тебя избегать, просто мне было стыдно, а еще… А еще очень страшно, что ты отвергнешь меня… Я знаю, что здесь есть омеги, которые подходят тебе больше, чем я, но мысль об этом… Голос омеги срывается, и Чан, до этого внимательно ловивший каждое слово, каждый жест Хёнджина, берет его за руку, сжимает мягко и поглаживает холодные костяшки большим пальцем. — Мне не нужны другие, Хёнджин, — произносит он. Честность — меньшее, что Чан может дать ему в ответ. — Я тоже не знаю, когда это началось, и, по правде, не хочу знать и еще больше разочаровываться в себе. Но ты мне небезразличен. Я не могу сказать слов о любви, потому что для нее рано, но влюбленность… Да, я тоже в тебя влюблен, — на душе становится легче от того, что эти слова наконец сказаны вслух тому, кто должен был их услышать. Глаза Хёнджина наполняются слезами, а поджатые губы растягиваются в улыбке, и хотя бы ради нее Чан должен был сказать это. — Но… — Мне будет девятнадцать через три месяца, — тут же выпаливает Хёнджин, стоит услышать «но». Он примерно понимает, что собирается сказать альфа. Между ними осталась лишь эта преграда. — Я знаю, — Чан внезапно притягивает его в объятья, укутывая, словно пледом, своим ароматом и теплом. — Я знаю, Джинни. Но дай мне эти три месяца, пожалуйста, а после… А после мы обязательно попробуем.

✤✤✤

Их дом темно-зеленый, как листва после дождя, и напоминает о старом клене под окном квартиры, в которой омега провел почти всю свою недолгую жизнь. Краску привозили с полуострова в редкие вылазки, поэтому пришлось ждать своей очереди для заказа несколько месяцев. Чан сдержал свое слово и в девятнадцатый день рождения Хёнджина предложил ему встречаться, а после, когда омега перестал душить его в счастливых объятьях, поцеловал так сладко, что ноги стали ватными. Свои отношения они не афишировали, но и не скрывали. За ручку по острову не ходили, публичными проявлениями чувств не занимались, общались почти как прежде, разве что стали ближе. Рассказали только близким, а остальные пусть думают, что хотят. Внезапно стало так свободно, так все равно. Казалось, что вдвоем они со всем справятся, даже если окажутся против всего мира в одиночку. Джинни снова по вечерам приносил чай альфе и сидел рядом, положив голову на плечо. Иногда играл с котятами и щенками, появившимися на острове совсем недавно, иногда шил что-нибудь для будущего дома Чана, где, как надеялся, и ему место найдется. Хёнджин надеялся. Чан не сомневался. Он подпитывался энергией от своего омеги, выпивал чай, заваренный с любовью заботливыми руками, а после, оставив поцелуй на пухлых губах, снова принимался за работу, ведь дом сам себя не построит. Ближе к осени, когда краска на стенах дома высыхает, Чан приходит в омежий дом и собирает вещи Хёнджина. — Ты извращенец, что ли? — посмеивается Минджун. Все изменения в отношениях этих двоих будто прошли мимо него, хотя слухи по общине разлетелись еще в конце весны. — Он же мелкий совсем. — Мне девятнадцать, придурок, — шипит Хван в ответ и ни слова альфе не говорит. Только следует за ним по пятам, когда тот, собрав все немногочисленные вещи парня в одну сумку и корзину, привычно игнорирует Минджуна и идет в сторону отдельных домиков. Джинни и так всё понятно. Он прячет улыбку за широкими рукавами, а потом догоняет альфу и хватает его под руку. Чан не возражает. Только шаг чуть сбавляет и тоже улыбается.