1.
4 августа 2025 г., 19:13
— Там ещё много? — Арсений высовывается в подъезд, стирая со лба пот.
— Последняя. — Антон со старческим вздохом сожаления о том, что спина не меняется как зубы, а с самого рождения одна, поднимает объёмную коробку и выпихивается из лифта, задевая плечом дверь, которая начала закрываться.
Новостройка пахнет свежей штукатуркой и звучит множеством перфораторов и дрелей. Для кого-то это покажется адом, а для Антона это атмосфера свободы и долгожданного счастья. Он заносит коробку в их с Арсением новую квартиру, прикрывает дверь и глубоко вдыхает. Здесь ещё не пахнет домом. Пластик, дсп, клей, штукатурка… Зато ощущается как «обалдеть! Мы это сделали!»
Годы сомнений, ожиданий, разочарований, желания опустить руки, и вот они вырвались наконец из шумной Москвы, которая никогда не спит, в размеренный Питер с его интеллигенцией, парадными вместо порядком надоевших подъездов и капризной погодой. Антона погода не пугает. Что ему снег, дождь, ветер, солнце, ураган, сменяющие друг друга за пять минут, когда Арсений рядом. Взъерошенный такой, замотавшийся, в запачканной пылью футболке, явно проклинавший весь мир и эти коробки, которых оказалось слишком много, и с бесконечным счастьем в глазах.
— Не смотри на меня так, словно я только что сошёл с обложки журнала. — Арсений пытается осуждающе фыркнуть, но щёки, покрытые румянцем, и опущенный взгляд слишком сильно выдают его смущение.
— Хочешь, буду смотреть как на алмаз? — Антон с улыбкой раздвигает ногой коробки и подходит к Арсению вплотную. — На такой красивый, бесценный, преломляющий солнечные лучи…
— Анто-он… — Арсений смущённо утыкается лбом ему в плечо. — У меня от этой сладости зубы сводит, прекрати.
— А мне кажется, тебе нравится. — Антон ведёт руками по спине Арсения, мягко прижимая к себе.
— А мне кажется… — Арсений сначала посильнее подаётся навстречу, а потом отстраняется, коварно прищуриваясь. — Что мы и так слишком задержались с коробками, а ещё надо приготовить что-то поесть, а я даже не представляю, где искать коробку с кастрюлями, и…
Антон цокает, закатывая глаза, делает шаг вперёд, запуская одну руку в волосы Арсения, а второй обхватывая его за талию и притягивая обратно к себе, и целует. Медленно, осторожно, едва касаясь губ напротив. За три года совместной жизни Антон успел запомнить, что Арсений бубнит всегда, практически по любому поводу и это вообще ни разу не показатель его настроения. Он может как серьёзно ругаться на тапки, поставленные не по феншую в коридоре, так и просто бубнить ради того, чтобы Антон подошёл и сменил фокус внимания с обуви на что-то поинтереснее.
— Шкаф вот-вот приедет. — Арсений нежно проводит рукой по щеке Антона и быстро чмокает его. — Говорю же, задержались.
— Зато выяснили, что акустика в съёмной квартире без мебели просто божественная. — Антон то ли усмехается, то ли выдыхает с некоторым разочарованием.
— Ага, и вызвали множество вопросов у водителя грузовика, за которым мы должны были поехать, а в итоге он нас прождал здесь практически полчаса. — Теперь Арсений закатывает глаза, всё ещё не торопясь отстраняться от Антона.
— А это здесь причём? — Антон вопросительно выгибает бровь. — На полчаса мы задержались из-за того, что «Антон, я не доверяю доставкам продуктов. Мне нужны свежие овощи, а не те, которые непонятный человек закинет в пакет, лишь бы вес соответствовал».
— Нет, мы бы успели, если бы не «мы быстро, Арс»…
С тяжёлым вздохом Антон культурно затыкает очередным поцелуем Арсения, который только этого и добивался, судя по всему. Невыносимый. Знает ведь, как Антона плющит от его занудства, и активно этим пользуется. Стоит весь такой серьёзный, бубнит что-то ругается, а в глазах задорные искорки блестят, в ожидании, когда же Антон сдастся и заберёт его в свои объятия. А потом радостно тает в них. И Антон тает тоже, искренне наслаждаясь процессом и Арсением.
— Не увлекаемся. — Арсений немного отсраняется, заглядывая в глаза Антону. — Про шкаф я серьёзно. Давай хотя бы его без стояков примем.
— Чур коробки мои. — Антон, тепло улыбаясь, тыкает Арсения пальцем в нос и отходит, внимательно осматривая все коробки.
— Без проблем. — Арсений жмёт плечами. — Найдёшь кухонное — тащи.
Антон молча кивает, слыша, как Арсений уходит на кухню, и открывает первую коробку без опознавательных знаков. Всё хрупкое, естественно, подписывали на этапе сборки и везли сами, сразу унося подальше от входа, чтобы под ногами не мешалось. Кастрюли попали под категорию крепкого и «внутрь тоже можно что-то засунуть!», поэтому поиски весьма усложнялись. В коробке, которую открыл, Антон обнаруживает Арсеньевские вещи, на всякий случай вытаскивает несколько и натыкается на колонку.
— Сейчас будет веселее! — Антон радостно её вытаскивает и включает, надеясь, что заряда там ещё много, потому что коробка с проводами неизвестно где.
— Чур я диджей! — Арсений кричит из кухни, едва услышав звук включения.
Тихонько фыркнув, Антон относит коробку поближе к шкафу и возвращается к остальным. Он так-то и не собирался подключаться к колонке. У них за музыку всегда Арсений отвечает, потому что с его тонкой душевной организацией каждый раз нужно что-то определённое включать, под настроение, а Антону абсолютно до лампочки, что именно слушать. Главное, чтобы Арсений искренне наслаждался процессом. Он ведь так сияет, когда счастлив…
Антон впервые увидел его одиноким. Не одним, вовсе нет. Арсений стоял в самом центре компании и лучезарно улыбался, что-то увлечённо желая имениннику, когда Антон со своим другом зашли в помещение. Арсений блистал, обращая на себя всё внимание, но в глазах его жизни не было. Сплошное кладбище из несбывшихся надежд, умерших мечтаний, разбитого сердца и переломанной души. Абсолютно пустой, зато вёл себя как принцесса, а Антон тащился от этой кричащей яркости на грани истерики и потихоньку подбирался ближе, сам того не особо осознавая. Понял, что они стоят на подъездном балконе только вдвоём, практически касаясь локтями, когда холодный ветер хлестнул по лицу, явно желая выбить сигарету из рук.
Арсений безучастно пялился вдаль, машинально вдыхая и выдыхая едкий дым. Без маски весельчака и, кажется, даже не замечая Антона, который не мог оторваться от безупречного и бесконечно уставшего профиля. А потом Арсений внезапно повернулся и в глазах его мелькнуло что-то кроме пустоты и безразличия ко всему живому, войдя огромным крючком в Антонову душу.
Да так и не вышло. В этих глазах Антон видел всё. Бесконечное желание жить, творить, радоваться, смеяться, любить… И всё это когда-то жестоко задушенное теми, кто решил, что Арсений их вещь и его можно опускать на свой уровень. Нужно опускать. Ведь иначе окажется, что они никто и звать их никак. Обычные потребители, у которых есть только одна функция: брать. Которые не стоят даже мизинчика такого прекрасного человека, как Арсений. Которые умеют только ненавидеть. Которые видят только серые тона в огромном красочном мире. Они отбирают краски, отбирают голос, силу, запирают в крошечную клетку и требуют невозможного: светить без подзарядки. До тех пор, пока от человека не останется одна лишь обезвоженная оболочка…
— Ты нужен как возду-ух, как волнам прибоя нужны эти скалы, нужна любви твоей доза-а. Мне её слишком, слишком мало-о…
С тёплой улыбкой, прилипшей к губам, Антон забирается в очередную коробку, довольно вслушиваясь в Арсеньевский голос, и хмурится, доставая теннисный мячик. Животных у них нет, для стирки Арсений купил какие-то специальные штуки, в теннис не играют… Покрутив перед собой мяч, Антон решает попозже подумать над вопросом «как он тут оказался» и откладывает его в сторону, вновь зарываясь в коробку.
В тот вечер Антон от Арсения больше не отходил. Несмотря на свою внутреннюю мёртвость, он дышал этим миром слишком громко. Общался одновременно со всеми и ни с кем, вежливо отвечал на все вопросы, но так, чтобы больше их не возникало и люди отваливались сами собой, искренне интересовался другими и забывал о них уже в следующую секунду. Арсения не цепляли люди. Не цепляло веселье. Но чувствовалось, что ему хочется здесь быть. Хочется веселиться так же, как и все, дурачиться, болтать без умолку… А он предпочитал молчать и наблюдать в стороне. Подальше от людей и не находясь ни с кем рядом подолгу. А Антону позволял постоянно маячить где-то около. Не уходил, не прятался, не интересовался из вежливости и потому что так надо, а действительно слушал то, что он говорит. Улыбался практически искренне, выдыхал потихоньку, сам начинал что-то рассказывать. Коротенькое, обрывистое, как какой-то не сильно важный факт, но говорил, осторожно падая в диалог, который не хотелось заканчивать.
Покопавшись в коробке, Антон обнаружил скакалку, какие-то резинки, свёрнутый коврик и вернул к ним теннисный мячик, вспомнив, что Арсений брал набор как инвентарь для тренировок и массажа. И они честно недели две пользовались мячами. А потом что-то как-то забросили. Надо бы вновь вернуться к зарядкам. Вздохнув, Антон отправляет коробку поближе к дивану и возвращается к остальным.
На этапе распределения коробок по помещениям проблем не возникает. Всё, что хоть как-то напоминает посуду, сразу же отправляется в сторону кухни. Вещи, книги, всё неклассифицируемое — в комнату. Зато когда наступает время разбирать коробки, Антон начинает искренне недоумевать, откуда у них на двоих столько вещей и как это всё влезало в скромную студию, где места не было даже толком развернуться. С тяжёлым вздохом сожаления Антон поднимает одну из коробок с книгами, на диван и придирчиво осматривает небольшой шкаф-пенал, в который, по мнению Арсения, ну точно влезут все книги. По мнению Антона им уже нужна квартира побольше. А лучше сразу частный дом, чтобы в случае чего просто достроить недостающую жилплощадь.
— …с тобою королевы рядом выглядят как бляди…
Антон усмехается, доставая из коробки Оруэлла. Без масок, без приторных сказок Арсений оказался самой яркой из всех возможных красок. Из лампочки, которая светила искусственно и по необходимости, он постепенно превратился в самое настоящее солнце, которое светит даже ночью, отражаясь от луны. Не для всех, разумеется. Зашоренное общество вряд ли когда-нибудь будет готово принять Арсения во всех его прекрасных проявлениях.
Разобрав половину коробок, Антон плюхается на диван и пододвигает к себе очередную с книгами. Из коридора слышатся тяжёлые вздохи грузчиков и внимательное цоканье Арсения, который всю их мебель чуть ли не под микроскопом проверял на наличие трещин и повреждений. Антона улыбает эта дотошность, а остальные считают Арсения душным, тяжёлым, считают, что он слишком придирается на пустом месте, раздражённо закатывают глаза, пока он не видит и цокают, думая, что это всё из-за его отвратительнейшего характера. Не хотят, глупые, видеть, что он один из самых внимательнейших и заботливейших людей.
Вытащив слой книжек, Антон хмуро смотрит на сложенный лист, слегка пожелтевший, словно достаточно старый, и берёт его в руки, разворачивая. Они с Арсением такими не пользовались, а всё, что имело хоть какую-то ценность лежало в отдельной коробке с подписью «НУЖНОЕ!!!», которую везли сами и уже определили на важную полку. На листе незнакомым аккуратным почерком был написан какой-то текст, ужасно напоминающий чьё-то письмо. Антон почти встал с дивана, чтобы отнести его Арсению, ибо ему самому письма никто и никогда точно не писал, но затормозил, зацепившись взглядом за текст.
Привет!
Вот и остановился скорый поезд «Москва — Санкт-Петербург» на шумном вокзале, слегка дёрнувшись напоследок. Особо нетерпеливые пассажиры уже толпились в проходе, а ты всё сидел, держа небольшой рюкзак на коленях и всматриваясь в суету за окном. Осознанно не спешишь, зная, что он ненавидит толпу и сидит до последнего, предпочитая выходить свободно, а не переминаться с ноги на ногу, сверля спину впереди стоящего пассажира. И ты прекрасно понимаешь, что это не ожидание из вежливости. До одури хочется выскочить первым, вдохнуть ни с чем не сравнимый запах вокзала и Питера, отойти в сторонку и дождаться его уже там, но ты сидишь. Потому что так вы выйдите вместе. Вместе сделаете первый вдох. Вместе потопчетесь на перроне, решая, доехать до хостела побыстрее, чтобы скинуть вещи, или дойти, наслаждаясь городом с первых мгновений.
Это ведь так странно сложилось, да? Вы из разных компаний сталкиваетесь сначала на дне рождении общего знакомого, к которому ни ты, ни он отношения особо не имеете, так, здороваетесь и знаете друзей друзей, и всё же приходите туда. Затем словно сама судьба начинает сталкивать вас снова и снова, то через одних знакомых, то через других, то просто нечаянно на улице встретитесь и идти вам в одну сторону под абсолютно бессмысленные разговоры, из-за которых улыбка не сходит с лица и внутри теплеет. То на фудкорте столкнётесь или в парке на лавочке и «можно, я присяду?». Ты даже не можешь потом вспомнить, о чём именно вы говорили, потому что видел только глаза голубые и тепло, разливающееся по телу, мурашками бегал. И он тоже. Вы могли даже просто молчать, а чувствовать это как самый важный разговор на свете. Или болтать, не замечая времени. Не оторваться было. Он как та самая горячая батарея после долгой дороги по морозу. Как спокойствие. Как мягкий плед на озябших плечах. Как нежные объятия. Как уткнуться в плечо и глубоко вдохнуть. И ты для него так же.
А теперь Питер. Какой шанс перепутать одному человеку дату и взять билеты на сутки раньше, чем остальная компания? А сколько шансов, что это сделают два человека? А если эти двое ты и он? Вероятность никогда не равна нулю, но здесь явно стремилась им стать. Сутки только вдвоём. Не сговариваясь. Не планируя. Даже не подозревая, во что это всё может вылиться. Ну, погуляем, не менять же билеты в последний момент. Ну, разведаем обстановку, а на следующий день остальных встретим и пойдём по культурной программе. Ну, обычные необычные выходные в другом городе с друзьями. Ну, он же точно натурал, а Питер просто город, как миллионы остальных…
Вы только вышли с вокзала, а сердце уже забилось чаще в ритме «дом». Не обсуждая, пошли пешком, здесь же не так далеко. Восхищались архитектурой, не бесились с суеты, потому что в Москве она сильнее, а здесь выдыхается. Практически не сверялись с навигатором, идя интуитивно. Словно всегда здесь жили, хотя оказались впервые. В Москве даже указатели по несколько раз перепроверяли, а здесь точно знали маршрут. И в хостеле не задерживались. Кинули вещи, как-то сразу заняв соседние кровати, и вышли обратно в сырую прохладу, которая совсем не печалила. Ты бывал в других городах, и плохая погода — сразу огромный минус к настроению и плюс к раздражению, а в Питере…
Он капризен, требователен, не послушен. Москва не верит слезам, а Питер лживому «я тебя люблю». Его невозможно наебать. Невозможно использовать в своих интересах — сломает, даже глазом не моргнув. Если и любить, то только честно, безусловно принимая тяжёлый характер. И речь сейчас не только о городе, да?
Вы гуляли целый день, восхищаясь дворцовой, залипая на Ваське, удивляясь мостам и согреваясь в Эрмитаже. С каждым часом, с каждым шагом всё ближе и ближе друг к другу, неосознанно прощупывая границы. Не было цели понять, насколько близко нужно встать и как сильно «случайно» коснуться запястья мизинчиком, чтобы получить по лицу. Было только чистое влечение, осознаваемое лишь в коротких мгновениях под растерянное «ой» и следующее за ним совсем недолгое отстранение. А потом вновь как магниты. Не разлепить. А если и получится, то вновь притянетесь. Только если по разным помещениям изолировать.
Но вы даже в одно не торопились. Всё пытались урвать от суток наедине как можно больше. Уставшие после долгой ходьбы, со стойким желанием лечь и больше никогда не вставать, вы сидели недалеко от дворцового моста в почти ночной темноте и ждали, рассматривая яркие огоньки, пляшущие на воде. Ночной Питер это отдельный прекрасный мир. Не пафосный и кричащий, как Москва, а величавый, гордый, торжественно демонстрирующий всю свою красоту восхищённому народу. Москва кричит, обращает на себя внимание насильно. Питер просто есть.
И он просто есть. Не заставляет смотреть на себя, но светит так, что оторваться невозможно. И ты не отрывался. Садился всё ближе и ближе, касался его колена, смеясь, осторожно мизинчиком цеплял его пальцы, в глаза смотрел завороженно… И он смотрел так же. Людей вокруг словно не существовало, да и городом вы любовались через глаза друг друга. А потом он бросил невзначай и будто бы смеясь, что это всё напоминает свидание. И замер, опустив взгляд и, кажется, слегка покраснев. Тебе было не до рассматривания подробностей. Ты завис, смотря на то, как ветер играет его волосами, и думал исключительно о то, что это да, свидание. Немного странное, но идеальнее придумать нельзя. И как-то неосознанно зацепился пальцами за его подбородок, поднимая голову выше. И губами его губ коснулся неосознанно, тут же отрываясь и испуганно оглядываясь. Но людям было не до вас. Они смотрели, как мост начинает раскрываться и ликовали, пока он пальцами касался своих губ, словно не веря в настоящесть всего происходящего…
— Анто-онь? — Арсений запускает руку в его волосы, начиная мягко перебирать. — Зову, зову, а ты не отвечаешь. Чего это тут?
— Я… Вот. — Антон протягивает ему лист, исписанный мелким почерком, и сглатывает.
— М-м-м… — Арсений задумчиво закусывает губу, внимательно скользя глазами по буквам. — Красиво. Это откуда?
— Из коробки. — Антон осторожно забирает у него лист и вертит в поисках хоть чего-нибудь, что даст понимание, что это, собственно, такое.
— Как будто наше свидание описали. — Арсений усмехается. — И адрес там внизу тоже наш, да? — Он пытается забрать у Антона лист, чтобы ещё раз взглянуть.
— То есть это не твоих рук дело? — Антон вопросительно выгибает бровь.
— Я думал твоих… — Арсений хмурится, замирая с листом в руке. — Может, кто прикололся? Пойдём есть. А письмо пока отложим.
