Любовь, зима и крыски

В эту часть книжной комнаты можно было попасть или приличным путем (то есть с полного одобрения седой и строгой ко всем, кроме своего любимчика, библиотекарши), или неприличным (и такой вариант — как бы ни было стыдно это признавать, — нравился «блатному» школьнику гораздо больше). Второй способ заключался в «невероятно незаметном» проникновении в секцию светловолосого друга, пока Федор отвлекал внимание прекрасно все заметившей пожилой дамы. Николай тем не менее свято верил в свои шпионские навыки, и разочаровывать его не хотелось. Наконец полный опасностей путь к знаниям был пройден. Ну… Как сказать к знаниям… — Отстань, — он дёрнул плечом, показывая крайнюю незаинтересованность в обнимашках. — Ну почему ты такой злооой, — обиженно надув губы, Коля потыкал друга пальцем в щеку. Палец упёрся в острую скулу, расстроив его ещё больше. — Ты знаешь, что тебе надо больше кушать, Федич, — Гоголь сурово нахмурил светлые брови. — А то превратишься в тощий-претощий скелет, и тебя будут использовать как закладку для твоих обожаемых книг. Они сидели на старом диванчике в углу библиотеки, укрыв ноги пледом. Его одиннадцатиклассникам одолжила библиотекарь, которая души не чаяла в Федоре и очень переживала о его слабом здоровье, особенно в зимнее время. Чай, кстати, тоже принесла она, и теперь он дымился в старой кружке с нарисованным котиком. Они ждали. Ну, Коля и чай в смысле. Достоевский был полностью поглощен чтением, и даже угроза смерти от истощения не могла оторвать его от этого процесса. Гоголю в какой-то момент надоело сидеть просто так, и он резко спрыгнул с жалобно скрипнувшего диванчика. Далеко впрочем не ушел, и вернулся невероятно довольный с овсяной печенюшкой в руке. Достоевский поднял голову от старых страниц: — Дай мне тоже, пожалуйста. Коля только хитро прищурился и сел рядом, закинув руки на плечи Феди и прижавшись щекой к его плечу. Брюнета это ничуть не смутило, и он откусил кусочек от любимой сладости Гоголя. Надо сказать, что любовь его одноклассника к различного рода вкусностям не поддавалась ни логике, ни объяснению. Хотя ладно, одна причина на это точно имелась: все съеденные сладости пополняли бесконечный резерв энергии. Учителям оставалось только хвататься за сердце и тихо сползать по стеночке при виде очередного феерического происшествия по вине Гоголя. То, что это именно его вина, никто не сомневался — в школе не было ещё ни одного «ЧПшного» случая без его участия. Однако им приходилось если не принять, то хотя бы смириться со странностями Коленьки. Что, впрочем, не мешало завучу посылать эту бестию на всевозможные Олимпиады и конкурсы. Это уже происходило благодаря Достоевскому, который строго следил за выполнением всех его домашних работ, из-за чего друг был на относительно хорошем счету у преподавателей, а на уроках и сам Гоголь отлично справлялся. Вот и сейчас, когда сидел рядом, он только делал вид, будто не понимает каких-то слов в книге. Федя уверен, у его одноклассника гораздо больше мозгов, чем тот пытается показать. — Если ты накрошишь на диван, библиотекарь нас убьет, — флегматично просвящает Достоевский. — Точнее, она убьет тебя. А мне нальет ещё чаю. Гоголь тихо фыркнул ему в шею, пустив по позвоночнику стайку мурашек. — Как ты думаешь, если я предложу ей печеньки, она примет мои извинения? — Боюсь, что нет. Ладно, дома дочитаю, давай собирайся. Дважды приглашать не нужно, Коля и так был на низком старте. Он что-то радостно прощебетал Феде на ухо, порывисто чмокнул его в уголок губ и побежал складывать в рюкзак свое бесценное печенье. Они шли по зимней ночной улице и о чем-то болтали. Выглядело это так: Гоголь в вязаной голубой шапке скакал как саранча по полю, комментируя всё — от ярких предновогодних витрин до сугробов, в которые «ты запомни, Федичка, если хочешь прыгнуть в них, проверь — нет ли под снегом забора!»; а Достоевский просто шел рядом, непонятно чему улыбаясь и иногда что-то отвечая. В такой холодный вечер руки замерзали в два счета, поэтому Федор всегда брал с собой варежки — собственноручно связанный подарок Коли. Варежки были красивого лилового цвета и прекрасно сочетались с шарфом (тоже Колиного производства). — Федич, открывай! — поторопил его длиннокосый. Они топтались у квартиры Гоголя, но ключи были у Феди, из-за того, что Николай такую мелочевку постоянно терял. Пришлось подождать ещё минуту — у Достоевского несмотря на варежки отмерзли пальцы и пришлось, морщась, их растирать. Но вот наконец дверь открылась, и Коля влетел в прихожую словно торнадо. Благо, разносить тут уже особо нечего, а всё что можно было, Гоголь давно разнес. Сейчас же голубоглазое бедствие целенаправленно понеслось в ванную, а потом на кухню. — Мой руки и иди сюда, — где-то на середине этого маршрута приказало оно. Феде оставалось только послушаться. Он аккуратно повесил пальто на крючок и пошел в ванную, где долго держал озябшие руки под горячей водой. Видимо, даже слишком долго. — Чай остывает, — прошептал Гоголь ему на ухо, незаметно подходя и обнимая сзади (он надеялся, что незаметно, но весьма в этом сомневался). Достоевский крепче прижался к нему и прикрыл глаза, продолжая держать руки под краном. Такие моменты хотелось растянуть ни больше, ни меньше, а ровно на вечность. Но чай действительно остывал. Смотреть на Гоголя было чем-то вроде медитации для Достоевского, особенно когда тот вязал очередной проект. Клубки пряжи валялись по покрывалу, скатывались на пол и потихоньку уменьшались. В руках сосредоточенного как паук Гоголя мелькал яркий металлический крючок. Спицы тоже лежали рядом в пенале с инструментами, но Коля отдавал предпочтение именно крючку. Федор обычно сидел на кресле, которое стояло рядом с кроватью и держал в руках кружку с чаем, оперев локти о колено Гоголя. Или иногда — что происходило редко, надо сказать, — Федя пристраивался за спиной одноклассника и долго, медетативно перебирал белые пряди. Кто получал от этого большее удовольствие — сложно сказать. Такое время было невероятно уютным и теплым; оно пахло овсяным печеньем с чаем и чуть мокрыми после душа волосами; оно было старой настольной лампой и редким отблеском легко порхающего в умелых руках крючка. Оно было только для них двоих: вывязывающего очередную петлю Гоголя и дремлющего у него за спиной Федора. Оно было прекрасно. — Федь? — Ммм? — сонно отозвался Достоевский. Слишком тепло, слишком хорошо… — А ты знал, почему ты так часто мерзнешь зимой? Это потому что к тебе под одежду пробираются снежные тараканы. Говорят, в них превращаются упавшие с крыш сосульки… Федь? Ты спишь?