Услышь раскат грома моего

      ЕСЕНИЯ ЗОТОВА              Мысли на тонкой нити натягиваются вместе с нервами. Вправду, второе вот-вот и оборвётся, причём так громко, насколько это возможно. Достаю телефон. Своё проклятие. Мой приговор в суровой реальности. Вся жизнь наполнена отголосками тревоги. Церетели будет не рад. Открыла последнее письмо, чтобы вновь перечитать. Оно нещадно режет глаза. До слёз практически их натирает. Конец жизни и анонимности.       «Уважаемая Зотова Есения Вячеславовна,       Я лично хочу сообщить Вам результаты анализов, которые мы провели. Понимаю, что это очень важная и волнующая информация для вас.       Результаты свидетельствуют о стабильном уровне хорионического гонадотропина (ХГЧ) и подтверждают наличие беременности. Поздравляю Вас с этим радостным событием! Также результаты лабораторных исследований заметили присутствие ВИЧ-инфекции, из-за чего беременность может иметь в себе дополнительные опасения. Но у нас есть все возможности контролировать ситуацию и обеспечить Вам и малышу необходимую поддержку.       На данном этапе все показатели находятся в пределах нормы. В крови найдены антиретровирусных (АРВ) препараты, поэтому Ваш ВИЧ-статус не влияет на возможность вынашивания ребёнка. При правильном подходе и соблюдении необходимых мер, мы можем свести риски к минимуму и обеспечить здоровое развитие малыша.       Первая консультация назначена в следующий вторник. В ходе этого приема мы более детально обсудим дальнейшее ведение беременности, график обследований и важные аспекты, на которые Вам следует обратить внимание.       До нашей встречи рекомендуется:       1.Строго придерживаться назначенной антиретровирусной терапии;       2.Соблюдать здоровый образ жизни: сбалансированное питание, достаточный отдых, умеренная физическая активность;       3.Пройти все необходимые обследования согласно графику;       4.По возможности свести к минимуму контакты с инфекциями;       5.Исключить курение, употребление алкоголя и других вредных веществ.       Если у Вас возникнут любые вопросы, пожалуйста, дайте обратную связь. В нынешних реалиях очень важно сохранить здоровье и дать будущее Вам и Вашему ребёнку. Помните об этой ответственности, которая теперь умножается надвое.       Берегите себя и малыша. Не забывайте, что он уже является живой частью общества!       С нетерпением ждём в нашей клинике, чтобы вместе наблюдать за развитием Вашей беременности.       С уважением,       Доктор Макаров Л.С.».       Вовремя высунул, Церетели? Придурок.       Тушу сигарету о поручень и выкидываю в стоящую вдали мусорку. Прямое попадание. До конца не верится в происходящее. Молодая пара с маленьким ребёнком режет глаза. Кончики пальцев потрясывает. Нервозная тошнота подступает к горлу. Рвотные позывы призывают ворваться обратно в золотую клетку, и там же запереться в санузел и высказать все тяготы жизни белому другу.       В ушах звенит одновременно с дверным скрипом. Стены будто сдавливают пространство. В глазах темнеет. Кое-как дохожу до гардеробной. Скидываю с себя тяжёлый пуховик со следами пепла на правом рукаве. Вешаю его на крючок и ретируюсь в коридор к санузлу. Как только касаюсь ручки, то желание вырваться прекращается. Отхожу в сторону.       Утыкаюсь оголёнными лопатками и тонким спортивным топом к холодной стенке. Тихо сползаю. Сажусь на пол. Прижимаю колени к груди и опускаю к ним лицо. Подступающие слёзы. Дыхание перехватывает. Не смей плакать. Соберись! Сжимаю ладони в кулаки. Нет проблемы, которую я не выдержу. Всё получится, если захотеть. Может это счастливый билет? Вдруг он не откажется от меня? Вдруг ему нужен ребёнок? Вдруг после этого изменится отношение ко мне?       — Ты чего? — слышится низковатый, но при этом мягкий голос, — Тебе нужна помощь?       — Такой ты сердобольный, — встаю, хватаясь ладонями стены.       Светло-карие глаза с небольшой рыжиной осенних листьев смотрят с какой-то тревогой и тоской на меня. Они выпрашивают на что-то немого разрешения. Я смотрю на Фёдора в ответ с удивлением. Он глубоко вздыхает, поднатуживается чтобы произнести что-либо и всё-таки решается на это.       — Да, — неуверенно осматривается, — Мне просто важно убедиться, что с тобой всё в норме. И попробовать поговорить.       — Я тебе нравлюсь?       — Что? — морщит бровями лоб и высоко поднимает веки, — Нет. Какая взаимосвязь? — приглядывается посильнее, — Ты вся бледная. Может, на улицу выйдешь? Подышишь?       — Я оттуда, Август. К чему забота эта? Только не говори о дружбе. Мы почти не знакомы.       Говорю сухо, колко и надменно. Желаю наигранным холодом отпугнуть от себя. Мне не нужна ничья помощь. Чужие руки только всё портят. Теперь и бежать не имеет смысла от Бадри. Куда я денусь в таком положении? «Вешалки» под запретом. Рисковать и прятаться в подвале, нарываясь на уголовку – желания ещё меньше.       Тем временем Фёдор изучающе смотрит на меня. Он делает небольшую паузу, наверное, прокручивая мои слова. Ты должен обидеться и уйти. Разочароваться во мне и отвернуться, чтобы больше не приближаться. Потому добавляю раковое:       — С собой разберись для начала.       Грубо. Жестоко. Несправедливо. В жизни вообще справедливости нет. Бей или будешь побитым. Я бью. Отталкиваю. Убегаю и прячусь. Обороняйся. Нападай. Защищайся. Я готова. Никто не должен узнать, что сейчас происходит. Лучше я уйду сама, чем меня выгонят, потому что перестану вписываться. Да и Бадри не отпустит никуда в таком положении. Я уверена. Надо самой рвать связи.       — И тем не менее назвала ты меня Августом, — улыбается.       Он сует руки в карманы рабочих штанов, перед этим поправив хвостик на голове. На запястье свисает цветной браслет. Федя снимает очки с встроенной программой и продолжает глядеть на меня, ожидая ответа. Настырно. Во взгляде не читается страсти. Его движения слишком зажаты, а сутулость добавляет дружеской ноты. В его интонациях нет желания и жажды. Он смотрит слишком заинтересованно и сочувственно. По-спасательски.       — Ты подруга Агаты, как и Владлен. Тот за неё убить готов, а Марк, — пауза, — Вообще её парень, бывший жених, так-то, — облизывает губы, значит, нервничает, — Он хороший человек. А, — растягивает мысли, размазывая словно масло по хлебу, — Агата в людях не ошибается.       — Тогда и я хорошая?       Он неуверенно кивает, не понимая, как ко мне подступиться. Постоянно оглядывается, чего-то будто ожидая. Прикусывает нервно губу, отрывая сухую корочку. Жалкое зрелище.       — Всё нормально, Федь. Спасибо, что беспокоишься.       Как же тошнит уже от этих мужиков. Каждый норовит тебя научить жить, как ему виднее. Да-да-да, я тупая и ничего не понимаю. Дайте мне ошибаться, страдать и жрать ложками объедки с чужого пира во время чумы. Это мой выбор. Пусть это будет слабость. Я принимаю в себе все изъяны. Отвянь, пожалуйста.       — Да-а, — вновь осматривается, — Не за что.       — Что-то ищешь?       — А?       — Я не слепая, — выдыхаю, собираюсь с мыслями, отодвигаю негатив в сторону, — У тебя глаза бегают туда-сюда.       — Ты же, — смотрим друг на друга, — Ничего с собой не сделаешь? — взгляд чуткий и внимательный, сокрушительный и до боли в сердце жалостливый, — Сень, это всё того не стоит. У тебя столько возможностей, чтобы начать жизнь заново.       — С чего ты вообще взял, что я с собой что-то сделаю? — нервный смешок вырывается из меня смехом гиены, — Федя-Федя, — вздыхаю, — Я ни за что на свою жизнь не покушусь.       — Ладно. Насчёт переезда в силе?       — Нет, — чётко и уверенно отвечаю.       — Почему?       Да чёрт с тобой. Чёрт со всеми.       — Я беременна.       Молчание. Ступор. В его глазах начинает читаться потерянность и что-то ещё, совсем не достающее до меня. Разворачиваюсь, чтобы уйти, задрав подбородок, но слышу в спину останавливающие меня слова.       — Ты же сказала, что на жизнь не покусишься собственную, тогда почему сдаёшься? — оборачиваюсь, — Сеня-я, — жалобно произносит, отчего становится лишь хуже.       — Не надо.       Отмахиваюсь, скрывая боль и печаль, не хочу улыбаться, но выдавливаю из себя нужную эмоцию. Наверное, он беспокоится, что я дам заднюю и убегу с их корабля расследования.       — Я всё равно буду помогать. Если Бадри выкинет на улицу, то тоже не переживай: на дороге не останусь. К дяде вернусь, с которым жила.       — Бадри не в курсе? — качаю головой, — Расскажешь?       — Он узнает сам. Врач – знакомый его друга, — вновь тишина, — Не переживай, — смотрит на синяки, покрывающие моё тело вне грима и талька.       — Когда он приедет?       Август выпрямляется, но остаётся таким же костлявым, каким и был минуту назад. Он немного выше меня. Ширина наших тазовых костей почти одинаковая. Только в нём исчезает прошлая неуверенность. Телодвижения твёрже, а мимика злее.       — Тебе лучше уйти, Федь, — касаюсь его плеча, — Правда. Всё решится. Без тебя.       — Может я сам решу? — непривычно от него видеть такие эмоции.       — И что же ты решить хочешь?       — Во-первых, — хватает аккуратно моё запястье, приподнимает руку, — Это должно прекратиться, — показывает пальцем на синяки, как на несокрушимое доказательство своих слов, — Во-вторых, по Бадри плачет тюрьма, да и по его товарищам.       — В-третьих, — освобождаюсь от слабой хватки, заявляя очередную сухую колкость, — Это абсолютно не твоё дело.       — Не хочу, — его вздох заставляет выдохнуть и меня, — Смотреть на это.       — Так отвернись. Закрой уши, — прислоняю ладони к ушкам, изображая капризного ребёнка, — Да и не слушай, — дальше пойдёт звон, а не мой голос, — Ля-ля-ля.       — Постой, — хватает аккуратно, точнее прикасается к моим кистям, старается отодвинуть от лица, — Твои вещи сейчас у Церетели? — киваю, предполагая, что сейчас предложит Август, — И он сейчас уехал по делам? — вновь киваю, — Сеня, пожалуйста, решись на это безрассудство. Не нужен тебе якорь в виде Бадри, чтобы чувствовать землю под ногами. Давай прямо сейчас ты уедешь? Чёрт с постановкой, чёрт с театром, чёрт со всеми чертями.       — К тебе уехать? — приподнимаю брезгливо брови и надуваю губы.       — Да, — неловкая пауза, — То есть, не совсем. Я сейчас у Агаты и Марка, а ты можешь побыть у меня. Помогу собрать вещи.       — Тебя Бадри убьёт, в курсе?       — Плевать, — закатывает глаза, глубоко выдыхает, отпустив мои руки, — Не знаю, почему Владлен его ещё не убил раньше.       — Он ничего не знает.       — Ага, — кивает, — А я знаю, поэтому помогу тебе.       — Федь, без обид, но тебя сломать, как два пальца в розетку сунуть, — щурю взгляд, — И видок у тебя не лучше моего, — вздох, — К врачу б.       — Записал, — лукавит, — Всё. Если говорю, что плевать на контекст, то плевать, — наклоняет голову вбок, — Будем тебя вытаскивать. Это не обсуждается.       — А я просила, Федька?       — Нет, но ты и умирать будешь – не попросишь, — смотрит в глаза с надеждой и блеском, — Промолчи, если хочешь помощи, — покорно молчу, ожидая дальнейших действий, — Поедешь домой вместе со мной, соберём вещи. Наедине тебя с ним не оставлю.       — А потом?       — Подам заявление на увольнение. Тебе тоже не помешало бы, — глазами прощаюсь уже с гримёрной, — Отыграй на недели последний спектакль и заканчиваем.       — А это хорошая идея? — вопросами перекладываю на него всю ответственность за дальнейшие события.       — А есть другие?       — Ладно. Есть план «Б», — уверенно отвечаю, — В качестве страховки можно устроиться работать и по совету Давида.       — Послушаешь совет? — вздыхаю, на что он продолжает, — Не беги от одних отношений в другие. Конец рекомендации.       — Хорошо.       — Сами сейчас разберёмся?       — Да, Лен работает. Дозвониться и дописаться – дохлый номер.       — Боишься, что не защищу?       Забавно, что он играет в рыцаря.       — Боюсь, что защищать придётся тебя.       Бросаю на него хитрую ухмылку, а сама следую к гримёрке, обменявшись ещё парой фраз. Дверь. Пыль. Лёгкий свет ламп, развеивающийся мягко по комнате. Двигаюсь к столику, чтобы смыть грим. Небольшая его часть поддаётся. Фёдор обещает стоять за дверью и смиренно ждать, пока я переоденусь. Это займёт недолго времени. Обожаю снимать с себя эти костюмы, спортивную одежду. С этим будто бы уходит оболочка, пропитанная гнилью и деньгами, усталостью и ненавистью. В родной футболочке полегче. В родных широких джинсиках посвободнее. В кроссовках бегать поприятнее.       Слишком импульсивно. Очень необдуманно. Только Федя так снимает с человека ответственность и настолько уверенно забирает её себе. Я и сама до конца не понимаю, как ему удалось уговорить меня послушаться. И вот теперь я собираюсь в неизвестность. Однажды Бадри взял так мою жизнь в свои руки, а теперь Фёдор. Я не меняюсь.       До дрожи в пальчиках ногах и рук провожаю гримёрку глазами. Понимаю, что в дальнейшем буду вывозить свои вещи, что к полному увольнению от меня здесь ничего не останется. В голове мелькает мысль разломить это декоративное дерево, перевернуть стол, разорвать все-все украшения голыми руками. Чтобы аж на ладони начнёт кровоточить алая линия пореза. Порвать снимки, разбить зеркало и его осколками уничтожить пробковую доску. Нет, дети, не надо вырастать мной. Зря все эти комплименты и наивный восторг. Никому не желаю. Никому не посоветую.       Нет, Сеня, оставь здесь всё и спокойно уйди. Ещё будет время уничтожить эти столики и украшения. Поправляю футболку с джинсами, которые делают меня больше. Хочу чувствовать, как хлопковая ткань обнимает плечи и рёбра. Прячет их от всего гнетущего и чужеродного. Застывает постоянно взгляд на снимке, где мне семнадцать. Щёки пухлые, губы яркие, волосы густые и здоровые. Они ведь блестели раньше на солнце. Было время. Была я.       Выхожу и вижу Фёдора, немного взволнованного и явно напуганного. Дублёрша скажет, что мне стало плохо, а потому и уехала с тренировки. До самого выхода из театра Август оглядывается, наблюдает прикованные взоры цирковых сплетниц. Не переживай, Федя, для слухов всегда были, есть и будут чуткие уши и длинные языки. Чем больше будешь дёргаться, тем сильнее пробудишь в них интерес. Кладу ладонь на его плечо, пытаюсь успокоить, оказать поддержку. Фёдор принимает её, кивает и соглашается, успокаиваясь будто бы на ментальном уровне.       — Мы справимся, — шепчет на ухо, на что я, молча кивая, не веря ни ему, ни себе.       Спуск в метро. Яркие огни. Широкие платформы. Торопящиеся люди. Мы теряемся в потоке городского движения. Нынешнее состояние напоминает хождение по канату. Под ногами безграничная бездна, которая так и манит упасть. В лепешку расшибиться. Переставляешь медленно ноги, перенося вес с одной ступни на другую. Разводишь руки в стороны, помогая себе сохранять баланс. Максимально концентрируешься.       Взгляд устремлён лишь вперёд, пока в мыслях долгожданная тишина. Сердце в такие мгновения бешено стучит, стараясь вырваться, дать жизни упорхнуть из тела. Вдыхаешь поглубже, а в конце выдыхаешь. Аплодисменты. Возгласы. Улюлюканье толпы подсаживает. И вот касание мужской ладони заставляет очнуться от полёта фантазии. Федя предлагает сесть на освободившееся место. Мило и приятно, отчего и соглашаюсь.       Удивительная и достаточно редкая картина – читающий бумажную книгу человек. Он сладко перелистывает страницу за страницей, облизывая подушечки пальцев. Смакует каждую буковку демонстративно и с наслаждением. Ещё чуть-чуть и я сама буду готова понести последние деньги, лишь бы купить, что пожилой мужчина читал. Неважно хорошее это чтиво или дурное, но я бы повторила. Эту зажатую позу. Этот вдумчивый взгляд. Эту таинственную поездку. «Осторожно, двери закрываются». Он даже не поднимает голову, не озаряется по сторонам: либо просто так катается и читает, либо нутром чувствует свой выход.       Спокойствие длиться бесконечно не может, оттого показывается уже наша остановка. «Осторожно»! Двери открываются, и мы выходим. Блуждаем среди прохожих и чужих лиц. В столице их так много, что никто не запоминается ни на грамм, ни на каплю. Федя кидает на меня выжидательный взгляд, говорящий мол «давай, направляй». А я была бы рада и здесь остаться, положить картонку и сесть. Нельзя, точнее не дадут.       Зима в этом году очень снежная и холодная.       Дальше пешком через многолюдные улицы, людские разговоры, шумы автомобилей. Там тихие дворики среди огромных высоток. Подходим к нужному подъезду кофейной расцветки здания. Фёдор держится рядом. Не потеряешься, дружочек. Но он продолжает дышать чуть ли не в спину. Сколько раз ты уже пожалел, пока ехал сюда?       — Страшно? — усмехаюсь, чтобы расслабить обстановку.       — Нет, — а мышцы на его шее дёргаются, — Это очень дорогой район же.       — У Церетели другого быть не может, — открываю, — Только самое лучшее.       — Сень, — двигается за мной к лифту, — А у вас с Бадри была вообще любовь?       — Что в твоём понимании любовь? — приезжает вместо большого грузового лифта небольшой пассажирский, отчего мы стоим впритык друг другу.       — Ну, — чувствуется тепло чужого тела, — Когда можно быть собой.       — И чтобы объект вожделения тоже был настоящим, а не лживым? — под тусклым освещением глаза его казались темнее, напоминая кофе, — М? — щёки его краснеют, а аромат коньячной груши заполняет лифт.       — Да, — тормозит и смотрит на еле-еле отмытые мной губы, — Но «объект» – плохое слово.       — Хорошо, — отодвигаюсь назад, прислоняясь спиной к стенке лифта, — Тогда у нас не было любви, — двери открываются.       — А что было? — подходим к нужной квартире.       — Деньги, эмоции, секс, насилие и подарки, — вновь открываю, — Твоему сердечку и этого хватит для понимания.       Вначале была любовь. Головокружительная, быстрая, желанная. Меня водили, куда хотелось. Показали мир. Научили многому. Дали в руки жизнь, а затем приковали. Воспоминания всплывают одно за другим. Как Бадри возил на машине по ночной Москве, как утром приезжал с кофе и сладостями. Были и эклеры клубничные, и круассаны с ветчиной, и синабоны. В животе урчит.       Дороже телефон, чем нынешний, никогда в руках не держала. Он говорил, что я особенная, что я только его, что я другая. Да, вправду, другая. Глупее в разы, чем те, кто его избегал. Такие были. Они вот умнее.       От мыслей и сладко-приторных воспоминаний вытаскивает удивлённый взгляд Августа. Он пристально осматривает, пытается найти конец квартиры глазами. Бесполезно, Феденька, просто двигайся вперёд. Тут нет ни конца, ни края. Как он вообще решился на этот резкий и безрассудный поступок? Это с ним Марк и Рина дружили?       — Снимай обувь и проходи, — вешаю свою и его куртку на вешалку.       — Ладно, — неуверенно говорит, мнётся и печалится.       Под ногами мягкий ворс ковра. Воздух заполняется ароматом удушающих роз. В холле стоит их букет. Избивать, а раны замазывать цветами. Тут много растений. Синяк на коже напоминает для него лепестки. Он смотрит и целует их, когда выпьет вино или коньяк. Губы и щетина касаются кожи. Потом громоздкая рука хватается за ручку и пишет. Бадри любит писать сам. Чувствовать, как под его пером рождается новое искусство.       Просит уколоться шипами. Желает видеть меня на кровати голой и в лепестках. Умоляет взять в рот бутон. Тогда приходит вдохновение. А как тонкая кисть моя коснётся низа, так он отбрасывает бумагу и накидывается. Берёт меня жёстко и жадно. Перестаю быть человеком. Но и о куклах лучше заботятся, чем он обо мне во время секса.       — Сеня-я, — касается плеча, — Где твои вещи? — показываю Фёдору пальцем направление.       — Чего стоишь? — не решается шелохнуться, — Пошли за мной тогда.       Взгляд Августа привлекает внушительная лестница, облицованная редким мрамором. Изгибы и линии более плавные, чем моё тело. Тут два этажа. Потеряться легко. Я уже потеряна. Переступаю порожек и оказываюсь в коридоре. Тут изящная мебель, обтянутая кожей. На том диване Бадри впервые попросит у более молодой и зелёной меня переспать с ним без защиты. Обещает, что не заболеет. А я боюсь не этого.       Огромные окна от пола до потолка открывают захватывающий вид на панораму города. Часто сажусь на пол. Положу так кучу подушек перед окнами, возьму планшет и порисую что-то для расслабления, музыку послушаю. Люблю смотреть на улицу, ни о чём не думая.       Разные оттенки света переливаются в хрустальных люстрах. Изысканные картины в массивных рамах, в которых ничего не понимаю. Антикварные вазы и статуэтки, которые так и напрашиваются, чтобы по ним пробежались с молотком. Звон стекла. Хруст фарфора. Хочу здесь всё разворотить, но нельзя. Золотая клетка имеет собственную волю. Если на неё напасть, то дверца закроется навсегда, что никакая белёсая птичка не вылетит.       Веду Фёдора прямиком в спальню. В животе продолжает урчать. Желудок скручивается в морской узел от голода. Тошнота подступает к горлу. Сейчас бы сладкого или солёного, пресного или острого. Нет. Хочу жирное, чтобы масло стекало по пальцам изо рта. Добро пожаловать в оазис Церетели, Феденька. Осторожно, двери открываются.       Грандиозное ложе домашнего тирана-творца с массивным изголовьем, обтянутым дорогим бархатом. Присаживаюсь на кровать, запрокинув нога на ногу. Глубоко выдыхаю, но голова продолжает кружиться. Огромные пуховые подушки и одеяло с бордовой атласной отделкой манят прилечь. Прошу Августа из шкафа достать тёмно-синий чемодан на колёсиках. Это дядин чемодан, с ним и переезжала к Бадри.       По бокам от кровати располагаются массивные прикроватные тумбочки из ценных пород дерева, украшенные резными элементами. В одном из ящиков мои лекарства, которые тут же достаю и кладу рядом с собой. На тумбах стоят лампы с абажурами из струящегося шёлка. Выдыхаю и встаю. Кладу в чемодан всё самое необходимое.       Босые ноги касаются ковра ручной работы. А над головой красуется потолок, украшенный великолепной лепниной. Лёгкий северный ветерок из приоткрытого окошка будоражит светлые волосы. Спина болит наклоняться и выпрямляться, но я терплю и сдерживаюсь.       — Федь, — отвлекается от помощи в укладывании моих вещей, смотря в глаза, — А как Марк себя чувствует после срыва свадьбы? Да и что у них дальше с Агатой?       — Понятия не имею, — неуверенно слишком говорит и с какой-то досадой.       — А где ты живёшь?       — В Сокольниках небольшая студия, — осматривается, — Хоромы не предложу.       — А они мне больше и не нужны, — улыбаюсь, складывая лавандового цвета пижаму, — Думаю, — проверяю содержимое шкафа, — Что этого хватит. Остальное заберу с Владленом, — развожу руки по сторонам, намекая на тёплые и крепкие объятия, — Спасибо, — говорю на тон выше своего голоса, — Большое, — прижимаюсь и глажу его по спине, как давнего-давнего будто бы друга.       — Ладно, — он отодвигается, поджимая губы, — Пошли?       — Да, конечно, — гляжу на белую футболку в чемодане и застёгиваю его, вспомнив о чем-то родном, — Выйдем, кое-что спрошу.       Паранойя. Подхожу к тумбе Бадри, достаю свёрток и вытаскиваю травмат. На всякий случай. Самый крайний. Мало ли что. Не дай Бог, но вдруг? Страховка, Сеня, всегда помни о страховке. Федя не понимает, что под тканью, а оттого и остаётся спокоен. Уходим. С квартирой даже глазами не прощаюсь. Её бы забыть. Всё личное и сокровенное, родное и любимое спит сладким сном в гримёрке.       Добираться решаем до его логова также на метро. Дорога недолгая. А квартирка Федьки и, вправду, кажется маленькой, но оттого и уютной. В подобном доме жила с мамой и папой, когда они были у меня. Мать садилась обычно за грязный стол, покрытый жирными пятнами, а затем наливала себе рюмку, а мог вариант быть и хуже. Однако, тут небольшой столик покрыт лишь небольшим слоем пыли. По дороге воображение рисовало более страшную и знакомую из детства картинку. Реальность оказалась приятнее.       — Август, — плюхаюсь на диван, — А с Натаниэлем ничего же не случится, если я так всё брошу?       — Не думаю, а ты переживаешь? — садится рядом.       — Вполне, — снова урчит в желудке, что чуть-чуть скрючиваюсь в позе, — Не фанат, конечно, андроидов, как и Гаша, но всё-таки он уже свой.       — А вы не разлучались вообще раньше? — встаёт и открывает холодильник, — Что хочешь?       — В плане?       — В плане еды, — молчит, добавляя, — Только разнообразия не предложу. Мясо есть в морозилке.       — Просто отвари его, — подхожу и встаю сзади, — А насчёт Натаниэля, то да, не разлучались, — Фёдор отходит с мясом, открывает кран и кладёт его под горячую воду, — Окружаешь прямо-таки заботой, — стоим у плиты.       — Поставишь макароны? — открывает шкафчик надо мной и достаёт упаковку.       — Конечно.       Едим мы практически молча. Лишь изредка перекидываемся друг с другом парой слов. Он просит не открывать его шкаф и тумбочку. Очень сильно просит. Вымаливает буквально. Чего же ты, дружочек? Не стану я в чужой монастырь со своим уставом входить. Убеждаю, что мне и чемодана в качестве временного хранилища хватит.       Почти доедаем отварное мясо с макаронами, маслянистыми, как я и хотела, с плавленым сыром. Пальцы сейчас откушу себе или тарелку прогрызу зубами. Время летит слишком быстро. Фёдор собирается уезжать к Савостину и Криулиной. Давно не приходилось оставаться ночью в квартире одной. Только когда родителей отняла судьба. Точнее, когда мать и отец пропадали. Дядя хоть и выпивал порой, но дома ночевал всегда. Стены будто тут сжимаются, не оставляя места для кислорода. Пытаюсь вымолвить хотя бы слово. Не хочу оставаться одна. Не уходи, пожалуйста. Умоляю, останься со мной.       — Федюша-а, а ты уже уезжаешь? — пальцы тянутся к упаковке с кубиками сахара.       — Ну, — кладёт посуду в раковину, оставляя её мытьё на мне, — Да, — погружаю сахарок в рот: на язык, где он тает, оставляя сладкое послевкусие, — Сладостей хочешь? — смущаюсь на секунду, но киваю, — Держи, — вытаскивает из кармана карамельки и протягивает мне, — Сам от сахара оторваться сейчас не могу.       — Спасибо, — хватаю из его ладони, тёплой и мягкой.       — Будет странно звучать, — смотрю в глаза, напоминающие осенние листья, — Ты можешь побыть со мной, пока я не усну? — вижу ступор на лице и недоумение, — Не подумай только, — отмахиваюсь ладонями, смакуя во рту карамель, — Это не флирт и не подкат.       — Не подумал, — сухо отвечает, расслабив лицо, — Я знаю, что не нравлюсь тебе, как мужчина, а ты мне, как женщина.       — Да и тебе явно Рина больше подходит, — хитро улыбаюсь.       — Какая ты мышка, — усмехается, — Всё услышала тогда в туалете на свадьбе.       — Что есть, то есть, — что-то в его взгляде чересчур печальное, что заставляет меня хотеть заплакать, — Диван раскладывается? — молча кивает, — Поможешь? — встаёт с места, принявшись за работу.       — Кстати, ты, — говорит с опущенным взглядом, — Можешь в ванне принять душ и переодеться, — смотрит на диван, отвернувшись, — А я застелю всё.       Принимаю душ. Теперь и от меня пахнет коньячной грушей с нотками гвоздики. Выхожу и вижу, как меня ожидает белое чистое покрывало. Оно манит вместе с перьевыми холодными подушками и таким же одеялом. Федя отходит в душ с одеждой. Смотрю на то, как аккуратно, чутко и с заботой всё сложено. Сердце сжимается. Слёзы подступают. Ком в горле. Хочется кричать.       Кем только его не успела посчитать, как только не нападала. Оказывается, что это простой человек, как и я. Или не совсем простой? Может быть, даже лучше. Неуверенно двигаюсь медленными шагами к дивану. Сажусь в уголочке, пододвигаю одеяло. Прижимаю его к лицу. Чувствуется запах стирального порошка и кондиционера. Оно новое. Специально постелено для меня. Слеза всё-таки скатывается. Утыкаюсь лицом в одеяло.       — Эй-эй, — по спине пальцами стучит, — Что у нас случилось? — ласковая интонация, будто с ребёнком говорит, — Сенька, — держит за плечи, а я отодвигаюсь от душистой хлопковой ткани, — Ты чего?       — Ничего, — шмыгаю носом, — Извини за всё.       — Прощаться удумала? — улыбается по-хитрому, — А говорила, что просто так ложиться в гроб не собираешься.       — Нет, — смеюсь звонко и нервно, — Просто извини и спасибо.       — Тогда прощаю и пожалуйста, — длинная белая футболка немного не достаёт до его колен, а чёрные штаны висят, как и моя лавандовая пижама, — Ложись, а я посижу рядом.       Послушно залезаю под одеяло, мягкое и холодное. Кладу голову на взбитую подушку. Она и вправду перьевая. Давно не лежала на таких. Август садится в углу. Мои ступни касаются его бедра. Парень увлечённо рассказывает, как дружил с Риной и Марком, как они со всеми ругались, как боялись вырасти в плохих взрослых. А я всё слушаю так внимательно, как могу, как умею, как желаю. Воспоминания его пропитаны летним теплом, осенней хандрой, зимними праздниками и весенней свободой. Погружаюсь в каждое слово с головой, отдаваясь потоку чужого голоса.       Никак не предупреждаю. Просто залезаю под одеяло и проползаю вперёд. Отодвигаю его и теперь затылок касается ног Фёдора. На секунду он вздрагивает, а затем опускает взгляд. Мягко и нежно улыбается. Кладёт ладонь на мой лоб. Гладит. Аккуратно. Тёплая рука. Нежная и очень нужная. Поправляет пальцами волосы. Федя продолжает рассказывать, как был влюблён в Каримову. Как пытался забыть её, но ничего не успокаивало эту боль.       Он смотрит на меня с теплотой. Никогда так не смогу. Впервые чувствую себя настолько спокойно за многие годы. Когда была маленькой, то мать до самого утра рассказывала сказки. А я просила ещё и ещё. Это давняя память, покрытая чёрной плесенью и пылью. Он же их отряхивает, вычищает и пытается затмить. Получается. Даже настолько, что глаза вновь слезятся.       — А знаешь, почему мне так полюбилась Рина? — качаю головой на вопрос, — Она остаётся собой, даже если это совсем не выгодно. Если начинает лгать, то обязательно расколется. Если наигранно улыбается, то вечером того же дня будет искренне плакать. Она не для всех. Очень неудобная. И часто получает за это. И потому она это она, а не кто-то другой.       — Мило, — произношу, прикрыв ладонью рот из-за зевоты.       — Ещё в Рине нет хитрости, которой мне всегда хватало от Марка.       — А я хитрая?       — Рина, Владлен и Игнат – самые наивные люди во всей нашей импровизированной компании, как мне кажется, — гладит по макушке, — А ты очень хитрая девушка, Есь. Но при этом несчастная, к сожалению.       — Значит недостаточно хитрая.       — Опыт, — вздох глубокий и печальный, — Тебе просто надо пережить это, а дальше будет лучше.       — Переживу.       Он вздыхает с печалью. Я жалкая. Я ничтожная. Я не справилась. Я провалилась. Я подумала, что дотянусь до всех. Я посмела считать, что всех перехитрю. Я дура. Я просто продала тело, чтобы теперь сбежать. За один вечер сорвалась и сбежала за первой помощью, которую увидела. Так Бадри и забрал меня от дяди. Начинаю хихикать. Потом громче. Уже смеюсь. Тело трясёт. Из глаз текут слёзы.       — Еся, — кладёт ладони на плечи, — У тебя истерика? — продолжаю смеяться, пока не появляется кашель.       — Настолько всё плохо? — плачу, — Я совсем в дерьме? — губы дрожат, — Федя-я, — трясу его за футболку, — Что делать? — дыхание перехватывает, — У меня ничего нет, — горячие слёзы стекают по щеке, — Федя-я, — тяну руки вперёд, ожидая спасения, но падаю на него, — Я не хочу, чтобы всё так заканчивалось, — свисаю на шее Августа, который медленно кладёт ладони чуть-чуть выше талии, — Даже в другой театр теперь не уйти из-за ребёнка, — обнимает, прижимая к себе, — Я просто не понимаю, почему в жизни всё так? — вытираю глаза об его плечо, длинные волосы Феди щекочут нос, — Сама же виновата, что пошла за деньгами, что такая необразованная дура, — шепчу, — Что же делать?       — Ну-ну-ну, — гладит по спине, — Всё решится.       — Ты не можешь это заявлять, — скулю, подобно побитой псине, — Боже, Феденька, что мне делать? Я не понимаю. Подскажи, пожалуйста, — задыхаюсь, — Я-я-я, — руки морозит, — На краю пропасти будто, — последнее особенно проскуливаю, перехожу на визг, — Меня даже пожалеть нельзя, ведь сделала это самостоятельно.       — Посмотри на меня, — качаю головой, — Пожалуйста, Сень, — слушаюсь и вижу, что глаза у Федюши блестят, — Ты действительно в очень тяжелой ситуации, но не нерешаемой. На неё нужны время, силы и поддержка. Уверен, что у Бадри были девушки и до тебя, что они все живы, — вздыхает, — Да, не купаются в роскоши, но явно в порядке, — руки не убирает от спины, — Владлена ещё подключим.       — А ты? — паника захватывает.       — Я не брошу тебя, — берёт за щёки, — Никто не бросит, — звонок в дверь.       Не открывай, прошу. Отключи свет. Спрячемся под одеялом и будем молчать до утра. Нет. Он встаёт, а я хватаюсь за Федю, как за последнюю надежду. Прижимаюсь к телу и умоляю не подходить к двери. Только он не слушается. Говорит, что всё равно надо посмотреть. Отпускаю, взяв обещание, что он не станет открывать.       Не успевает Фёдор покинуть гостиную, как слышится шум. Он застывает. Я же подскакиваю. Вижу, как из двери вылетает пулей замок. Из дыры высовывается рука, мощная и знакомая. Это Церетели. Он вырезал замок. Пришёл за мной. Нет. Почти дотянулся до ручки. Пульс учащается. Всё в мгновение кажется медленным. Хватаю Фёдора за руку и веду к «запретному для открывания чужими людьми» шкафу. Толкаю его туда, выпрашивая обещание, что он не выйдет, пока я не скажу.       Осторожно, дверь открывается. Успеваю развернуть свёрток с травматическим пистолетом. Накрываюсь одеялом, пряча оружие. Всё тело дрожит. Вспоминаю, как ездила с дядей на охоту. Каждое лето. В двенадцать часов по полудню. В лесу. Тихом. Там не было ни одного человека. Нельзя было стрелять, а он хотел. Дядюшка ждал этого дня, как я Нового года. Заходи, Бадри.       Он врывается. Идёт вперёд, словно хозяин. Хищно улыбается. Злится. Да, он в ярости. После такого обычно идёт жестокое наказание. Не робей, Сеня. Тело не слушается. Застываю перед ним, как перед диким кабаном. В глазах мутнеет. Не вижу его лица даже. Боже. Мне страшно. Мне очень-очень страшно. Остановись. Пусть пол под твоими громоздкими шагами провалится. Не смогу. Боюсь. Рука предательски под одеялом опускается. Смирение накрывает. Оно сковывает тело. Хочу плакать и просить прощения.